Возвращение к себе.

— Эйтан, открывай дверь по-хорошему. По-плохому я ее просто вынесу. Не думаю, правда, что соседям и квартирной хозяйке это понравится. Макс услышал, как щёлкнул замок. Входя, он ожидал увидеть батарею бутылок из-под спиртного, учуять запах марихуаны, найти смазливую девчонку. Но нет, ничего этого не было, и если бы не сидящий в кресле напротив Эйтан, то можно было подумать, что здесь вообще никто не живёт. Придвинув стул, Макс сел напротив. — И что собираешься делать? — Не знаю, если выгорит пара контрактов, то съеду отсюда, только вот еще не решил куда, главное, чтоб подальше. — Собираешься вернуться в Израиль? — Вы шутите или издеваетесь, Макс? Как я после всего, что узнал могу вернуться туда? Ходить по улицам и ждать когда какой-нибудь несчастный узнает во мне моего отца, эсэсовца? Как вы себя это представляете? — Может, это ошибка, Эйтан? Может, просто некоторое сходство? — Я думал об этом, в первый раз, после плена я даже начал верить в ошибку. Но сейчас нет, вряд ли это совпадение. — А Брю? Она волнуется, надеюсь, ты не забыл, у вас через три недели свадьба. — Свадьбы не будет. По крайней мере, не сейчас. — Это еще скажи мне почему? — Макс, свадьба, она между Эйтаном Бен Ами и Брунгильдой Линдманн, но Эйтана Бен Ами не существует. А кто он на самом деле, не знает даже он сам. Понимаешь? Подложная личность, как-то так. Разве в таком случае брак не будет фиктивным? — Но разве это меняет твои чувства к ней? Ты хоть представляешь, как она переживает все эти дни? — Я запутался, Макс. Если бы я хоть что-то вспомнил. Хоть самую малость. Мне бы стало легче. — Собирайся, Эйтан, поехали. Кажется, у меня есть идея. — Куда? — На встречу с призраком, такой ответ тебя устроит? Спустя сорок минут мы сидели в служебном помещении театра. — Макс, что мы тут делаем? — Расслабься, Эйтан, я должен сходить кое-за каким реквизитом. Не переживай, я здесь художник по костюмам, вопросов не будет. Спустя четверть часа он вернулся в сопровождении женщины лет сорока пяти. В руках он держал немецкую военную форму. — Одевайся, парень. Без возражений и без вопросов. Это было похоже на сумасшествие, но и я перестал ощущать себя нормальным. Переодевшись, я хотел найти зеркало, но оно было занавешено. — Нет, не смотри пока, — поняв мое желание, ответил Макс, — еще не время. Лена, послушай, причеши и загримируй его, чтоб выглядел постарше, примерно за тридцать. Прически, как носили в сороковых и, пожалуй, да, нужны линзы, светло-голубые. — А у нас что, пробы на новый спектакль? — Возможно, Ленхен, все возможно. По моим ощущениям, прошло не меньше часа. Наконец-то Лена собрала все свои кисточки и баночки и оставила меня в покое. — А теперь послушай, Эйтан, я приглушу свет и выйду. Тогда можешь посмотреть в зеркало. Не старайся заставить себя что-то вспомнить, сконцентрируйся на эмоциях. Удачи, парень. Осторожно я снял черную бархатную ткань и замер в нерешительности, не смея поднять глаз и посмотреть на свое отражение. Наконец, я решился. Тот, кого я увидел в зеркале, не был мной. Усталым взглядом на меня смотрел мужчина в возрасте около сорока. Зачесанные на пробор и назад волосы, холодного оттенка глаза. И вдруг я почувствовал, как меня накрыло теплотой и спокойствием. — Папа, не уходи, расскажи мне ещё одну сказку, пожалуйста. — Только одну и короткую, малыш, договорились? — А завтра вечером ты тоже будешь укладывать меня спать? — Нет, сын, я должен уехать, я солдат, понимаешь? — Солдат этот тот, кому нельзя жить дома, сын нашей соседки — солдат, и он не живёт дома. — Ты прав, сынок. — А ты вернёшься? — Я не могу тебе этого обещать, малыш. Но я могу пообещать, что всегда буду любить тебя, Эрвин. Запомни, где бы я ни был и, чтобы со мной не случилось, я всегда буду тебя любить, сын. — Как тебя зовут? — Эрвин, Эрвин Зауэр. — Опять двадцать пять. Ты не помнишь, понимаешь, не помнишь, как тебя зовут. «Не знаю» или «не помню», вот как ты должен отвечать. — Сестра Ангелика, это же неправда. А врать — грех. — Эрвин, посмотри мне в глаза и запомни. Я запрещаю, запрещаю тебе называть свое имя. Моей властью настоятельницы, понял?! Так как тебя зовут? — Я не знаю. — То то же. — Макс, я так благодарен тебе. Где ты этому научился? — Лучше тебе не знать того. Поверь, в двадцатые мы, чем только не занимались, чтоб заработать хоть какую-то мелочь. — Макс, поехали на вокзал. Мне нужно попасть в Линц. Возможно, в монастыре мне удастся что-то выяснить. Увы не помогло: монастырь был закрыт, а в его здании были службы муниципалитета. И увы, никто не знал, как найти информацию о сестре Ангелике. Но для меня главным было то, что отныне я знал: кто я. Франкфурт-на-Майне, неделя до свадьбы. Я, Бено и Дов сидели в небольшом ресторанчике и праздновали прибытие последнего. — Послушай, Эйтан, уж прости, привык я тебя так называть, так вот послушай, неважно кем был твой отец, важно кем была твоя мать, а она была еврейкой. Я как сейчас помню слова той монахини. Она сказала, что ты принадлежишь нам. И вообще, плевать я хотел на все это. Я тебя воспитал, и как я посмотрю, неплохо. — Дов, спасибо тебе за твое огромное сердце, но лучше будет, если ты привыкнешь, что Эйтана Бен Ами нет. Со временем, когда это будет возможным, я подам документы на смену имени. — Это все балаганные трюки Макса, — вмешался Бено, — хорошо, что он тебе духов не вызывал. — Вы два жестоковыйных еврея, пусть у меня нет доказательств, но я знаю, что действительно вспомнил правду. И монастырь я узнал, жаль, что сестру Ангелику я не смог найти. — А ну-ка, опиши ее, если твои воспоминания, правда, а не иллюзия, то это должна быть та же самая монахиня, что привела тебя к нам. Судя по тому как изменилось лицо Данцигера, мое описание было точно. Но больше всего меня удивил Бено. С округлившимися глазами и полуоткрытым ртом он стал похож на большую, выброшенную на берег рыбину. — Дов Данцигер, за каким чертом ты мне раньше не описал эту монахиню? Она же урсулинка, а в Линце был единственный женский монастырь урсулинок. — Может, потому, что мне повезло уехать в детстве в Палестину, и от этого я никак не разбираюсь ни в гребаных монастырях, ни в католических орденах. Моя специализация отнюдь не теология. — Твоя специализация — ловить таких, как мой отец, Дов, и перестаньте ссориться. Ну что ты на меня так смотришь, твой секрет не секрет ещё со времен моей бар-мицвы. — Так, помолчите оба, — громыхнул Бено, — Я почти уверен, Дов, эта женщина должна была тебе встретиться в документах позже, в связи с крысиными тропами. Сестра Ангелика, в миру Вальтрауд Планк. — Родная тетка оберфюрера Вальтера Планка, — закончил предложение Данцигер, — Она умерла еще марте 1946. Такие данные нам передала советская сторона. Март 1946. Линц. Монастырь урсулинок. — Вальтрауд, у меня чёткие указания от известного вам лица. Сегодня ночью вы должны покинуть монастырь. Мне предписано доставить вас в Швейцарию. — Я не могу покинуть монастырь раньше завтрашнего вечера. — Это неразумно, нам известно наверняка: русские разыскивают вас, завтра может быть поздно. — На все воля божья. — Хорошо, будьте готовы завтра, в это же время. Наконец-то он ушел. Теперь мне нужно позаботиться о мальчике. Никто за ним так и не приехал, а брать такого кроху с собой слишком рискованно. Хорошо хоть удалось научить его скрывать свое имя. Наутро с мальчиком за руку я пришла к лагерю беженцев. — Я могу вам чем-то помочь, сестра? — Этот ребенок принадлежит вашему народу, заберите его. — Что вы о нем знаете? — Немного, родители погибли, другой родни нет, родился 20 апреля 1943. Пожалуй, все. — А имя? — Имя придумаете ему вы. Новая жизнь, новое имя. Вернувшись в монастырь, я приказала сестре-экономке никого ко мне не впускать. Надо собираться. Внезапно на меня навалилась непреодолимая усталость. До вечера еще есть время, просто вздремну полчасика прямо здесь, в кресле. — Открывайте, быстрее же — Кто вы? — Оперативная группа, советские оккупационные войска, капитан Головко. Немедленно отведите к настоятельнице. — Сестра Ангелика просила не беспокоить. Эй, стойте, куда же вы? Что вы себе позволяете.  — Что скажешь, лейтенант? — Да что тут скажешь, капитан, мертва. Не меньше двух часов, как мертва, вероятно сердце. Спустя два дня Данцигер заехал за мной на машине. — Эйтан, поехали. Это срочно, на месте все объясню. — Дов, пожалуйста, перестань меня так называть. Я Эрвин. — Ну-ну. Каково было мое удивление, когда мы зашли во франкфуртскую прокуратуру. — Познакомься, это Фриц Бауэр, инициатор Франкфуртского процесса на котором были предъявлены обвинения сотрудникам лагеря Аушвиц — Очень приятно, Эрвин Зауэр. — Вот видишь, какое упрямство, Фриц, расскажи мне то что ты сказал мне по телефону, — с места в карьер сорвался Дов. — Подожди Данцигер. Не все так просто. Из груды папок, громоздящихся на его столе, он вынул одну. — Знаете, что это, молодой человек? — Не совсем, — ответил я. — Это личное дело оберштурмбаннфюрера СС Герхарда Зауэра. Я вижу, вам знакомо это имя, — от волнения я даже не нашелся с ответом. Тем временем прокурор продолжил. — Итак, действительно оберштурмбаннфюрер Зауэр, уроженец Веймара, был женат на некой Марии Шнайдер Вайс, уроженке Вены, и 20 апреля 1943 г. у них родился сын —Эрвин. Вот только незадача: согласно записям в деле, Мария, Эрвин и Эрих Зауэры погибли 7 января 1944 г. при бомбардировке Веймара. — Вот видишь, Эйтан, все глупости и балаганные фокусы. Сын того человека погиб, понимаешь, это не ты, — не выдержав, вмешался Дов. — Подожди, Данцигер, не все так однозначно. Посмотри на фото Зауэра, такое сходство не может быть совпадением, — Бауэр закрыл папку и подтолкнул ее ко мне. Впервые я видел фото своего отца, наше поразительное сходство меня уже не удивляло. — Дов рассказал мне и про плен, и про монастырь, и я взял на себя смелость кое-что проверить. Прокурор достал из ящика стола две фотографии. — Эрвин, вы узнаете этих людей? Определенно да, пусть они были лет на 15 старше и без формы, но я узнал их. Это были те двое немцев из госпиталя. Я поделился этим с Бауэром. — Хотите знать, кто они? Вот этот шатен — оберфюрер СД Вальтер Планк, а блондин — унтерштурмфюрер Хайнц Штильке. Не знаю, как был связан с вашим отцом Планк, но вот Штильке много лет был его адъютантом. Как минимум, вы знаете, кому обязаны жизнью, а мы, в свою очередь, знаем, что оберфюрер Планк жив. А значит, можем надеяться на его поимку. Надеюсь, юноша, вы не питаете ложных иллюзий по поводу личности оберфюрера, и если он попытается выйти на связь, то ваша обязанность известить либо меня, либо Данцигера. — А мой отец,  что с ним стало? — Судя по делу, он числится пропавшим без вести. Последний раз его видели в Маутхаузене. Что с ним стало, нам неизвестно.