Доведи меня до дома

      Легкое головокружение накрыло его. Язык заплетался, не желая выдавать связную речь. В горле была сухость и шершавый ком, будто его сейчас вырвет, но нечем. Никакой боли он почти не чувствовал, лишь легкое покалывание. Тело было ватным, не желая поддаваться каким-либо указаниям, в голове — болото, также вязко и туманно. Осознание происходящего подступало только сейчас. Оно нежно окутывало его, прогоняя такую сладостную эйфорию, и реальность вновь возвращалась к нему. Хотелось еще ощутить эту легкость. В мыслях обрывками всплывали фрагменты последних суток. Слова о "наркотиках" и "шприце", что-то о "деньгах". Яд, дарующий такую меру блаженства, что даже в самых сокровенных мечтах не представить. Ему было так хорошо. Хотелось задержать эти чувства еще на несколько мгновений.       Холод и легкая тряска проясняли разум быстрее и только тогда до него дошло: эти мысли неправильные. Но было уже поздно что-то решать.       Легкая тряска была из-за движений, холод — металлический пол фургона, где он лежал.       Он слышал голоса приглушенно, чувствовал свое тело, которое все еще был не способен контролировать. Чувствовал, как его куда-то несли. И знал, что ничем хорошим это все не закончится, если сам не попытается вырвать свободу. Хоть зубами, хоть ногтями. Если не спасут его — он сам себя спасет так же, как это делал всегда.        Понимание времени пропало. Дыхание слабое. Тело все еще ватное. В ушах он слышит эхо шагов. Надо думать, что делать дальше, даже если его разум все еще покрыт наркотической пеленой.       Он будет корить себя за то, что так легко дал себя поймать. Будет, но это даст новый толчок, чтобы этого больше не произошло. Чтобы он выжил сейчас.       Рассудок вновь помутнел.

***

— Почему мы не можем пойти сейчас!? — Сущий Мик не унимался, если бы не находившийся рядом Айзава, то Ямада сорвался бы несколько раз. И не только в причуде. — Нам нужно все спланировать, — Наомаса потирал виски — Мы не можем так просто ворваться к ним.       У них была эта чертова запись с камер. Шота несколько раз пересмотрел видео. Он запомнил каждую деталь, уцепил все, что только можно было. И ничего. Абсолютно ничего ему это не дало. Его ребенка грубо впихнули в минивен без номеров и опознавательных знаков двое людей, по телосложению — мужчины. На втором просмотре он заметил быстрое и легкое движение руки одного из тех людей — точно отточенное временем, и едва заметный блеск иглы у шеи Изуку. И ему это очень не понравилось. Если его ребенку вкололи какие-то наркотики, то это делало ситуацию еще хуже. Шота не хотел думать зачем Изуку похитили и что с ним собирались делать. Он боялся думать о том, что может случиться.       Отслеживая по камерам их путь, они узнали, что машину меняли несколько раз. Сначала фургон, потом прицеп и несколько раз легковушки. Да и сам маршрут, по которому они двигались, был очень хаотичен, лишь бы запутать возможный след. Они периодически попадали в слепые зоны камер и только благодаря опыту некоторых людей, они могли вновь отыскать нужную машину, которая чаще менялась именно в этих слепых зонах.       Айзава сильно раздражался и нервничал.       Люди менялись так же, как и машины. Он со стиснутыми зубами наблюдал, как эти твари небрежно переносили его вялого ребенка. Лишь благодаря следу маячка им удавалось сохранять слежку, ровно до тех пор, пока не попали в черную зону, где если камеры хоть и были, то давно сломаны. Сигнал был слишком слаб, что б они и дальше могли отслеживать его.       Дом, где Изуку жил, находился очень близко к черным зонам. В квартире, которую они вскрыли, — это заняло слишком много волокиты, но Айзава попал туда раньше, чем Наомасе удалось выбить разрешение на выламывание двери, все же прелести андеграунда позволили ему залезть через прикрытое окно в комнате ребенка, — было пусто. Ни единого намека на то, что в ней кто-то жил, если не брать в рассчет комнату Изуку. Единственная комната, которая хоть сколько-то выглядела живой, — комната его ребенка. — Да он твой фанат, Шо, — проговорил Ямада, подцепляя рисунок на пробковой доске. В комнате было катастрофически пусто. Это ни в коей мере не напоминало комнату, в которой должен жить ребенок. Там было мало вещей. Но достаточно, чтобы зоркий глаз героев и детектива зацепился. Первое, что их тогда привлекло — множество записных книжек с предположительным анализом героев, который, черт возьми, был слишком хорошо зашифрован, что даже аналитики в участке не смогли подобраться к разгадке (в мыслях тогда проскользнуло: "А не позвать ли Незу?", — но это было отброшено сразу и быстро). Второе, что было более важным — фотоаппарат и, кажется, более новая записная книжка, о содержании которой можно было только догадываться (В итоге им пришлось позвать Незу). Им нужна была любая мелочь, которая позволила бы попробовать найти причину похищения. Что-то в груди Шоты трубило, что что-то должно было быть. Даже если их действия в каком-то смысле были аморальные — им важная была любая мелочь, которая может помочь в поиске причины похищения.       На доске в кабинете Тсукаучи было несколько теорий, которые они пытались разобрать, в то время как остальные доверенные люди разбирались либо с бумагами, либо с предположительным планом спасения. Все были в напряжении. — У нас есть всего три теории, — Айзава чувствовал ту же головную боль, что и детектив — Которые выглядят так, будто высосаны из пальца. Черт возьми. — Если эти люди как-то связаны с новыми наркотиками, то вполне логично предположить, что им нужен беспричудный подопытный.       Незу сидел рядом, по-звериному улыбаясь чему-то своему. Он уже около часа сидел над шифром в записной книжке, из-за которой его вообще и позвали. — Но мы не можем гарантировать, что это они. — Вот именно, — Наомаса перешел к следующей теории, — Возможно это как-то связано с его анализом. Директор Незу, вам удалось что-то найти? — как бы он не хотел работать с директором академии — вклад существа был ценным и важным. — Я все еще разбираюсь с шифром, не думаю, что в блокнотах Мидории он должен быть легче, поэтому не могу представить того, что об этом кто-то узнал. Только если мальчик сам не распространялся, — глаза зверька маниакально блеснули. — Он слишком недоверчив, чтобы рассказать кому-то об анализах, так что вычеркни это — Айзава отпил кофе и погладил руку своего мужа. Они оба были на нервах. — Ладно, хорошо, — фломастер оставил след, который перечеркнул несколько иероглифов — Возможно, это из-за того, что он перешел дорогу кому-то во время своих ночных вылазок? — Он не так давно переехал, Тсукаучи, я практически уверен, что до этого он не мог появляться там, и я нашел его достаточно скоро после того, как он начал выходить в ночь, — Шота вспомнил один из разговоров на крыше. Изуку, на вопрос Айзавы о том, когда именно он начал свои ночные вылазки, ответил: в тот день, когда упал в мусор — он и вправду подтвердил опасения героя о том, что в тот день свалился с крыши — был первый раз, вообще самый первый раз, когда он выходил из дома ночью. — После этого он всегда был недалеко от меня. Он не мог перейти кому-то дорогу за эти почти три недели. — А если это было до того, как он оказался в патронатной семье? — это был Ямада.       Это бы многое объяснило. Очень многое. Если какой-то инцидент "до" привлек внимание к Мидории, то многое можно было приписать туда. Официально — смерть Мидории Инко произошла в результате несчастного случая, во время нападения злодеев на больницу, в которой она работала. А также она единственная, которая погибла при относительно загадочных обстоятельствах. После потери единственного опекуна, Изуку Мидория был передан в патронатную семью. Полную семью. Отец, мать и еще один ребенок на воспитании со слабой причудой. Никто из них не мог сказать: был ли в доме кто-то еще помимо женщины, которая должна была быть приемной матерью, но которую сейчас никак не удавалось найти, и Изуку. Никто, кроме мальчика не мог подтвердить наличие приемного отца и сестры со слабой причудой. На первый взгляд была социальная работница, которая, как выяснилось скоро, существовала только на бумагах. — Но что такого должно было произойти? — уже тише проговорил детектив. — Что насчет причудливого статуса? — директор отложил ранее сильно интересующую его книжку и сосредоточил внимание на доске, — Беспричудность Мидории была не секретом... — он оставил свое предложение не законченным, позволяя чужим мыслям сделать это за него. — Санса, какие свободные герои и офицеры у нас есть?

***

      Холод, царапая кости когтями, обволакивал позвоночник, но мышцы горели огнем. Странный контраст. Сладкая нега начала спадать. Он недовольно застонал и выдохнул, ощущая зловонный запах, приглушенный сыростью и холодом. Место слишком сильно напоминало подвальные камеры. Также мерзко и неуютно.       Глаза по прежнему завязаны, на руках стяжки. Он осторожно пошевелил пальцами, ощущая в них боль и неспособность сжать руки. Эффект наркотиков еще не ушел окончательно. Изуку подтянул ноги к себе и попытался аккуратно сесть. В позвоночнике стрельнуло и он болезненно согнулся, придавливая лоб к шершавому полу и открывая рот в безмолвии. Бетон. Сырость и гнилостный запах ударил в голову вновь, но уже ярче, к горлу подступила желчь, оно горело огнем. Он провернул запястья, проверяя как сильно затянуты стяжки, что отдало в плечевые суставы. Его руки слишком долго находились за спиной. Если он постарается, то сможет переместить их вперед. Он гибкий. Он должен.       Боль отрезвляла. Его руки оказались спереди. Теперь Изуку лежал на спине, пытаясь отдышаться. Все тело ломило. Никогда бы он не подумал, что такое маленькое дело вызовет такую боль. Плечевые суставы ныли. Во рту была кровь. Он закусил губу и щеку изнутри, лишь бы лишний хрип или стон не вырвались. Каких-либо звуков не было слышно. Только мертвая тишина и шершавый бетон.       Он подтянул дрожащие руки к лицу, сдирая с него повязку. Вокруг была тьма, но он уже мог рассмотреть хоть что-то. Он не поднимался. Его кудри обрамляли бледное лицо, прилипая к нему, и распластались по полу. Это была даже не комната. Просто бетонная коробка с, вроде бы, металлической дверью посередине противоположной стены. На верхушке двери была решетка. Как в камере. И ничего. Только дверь и шершавый бетон. Ни окон, ни вентиляции, ни камер, которые Изуку мог бы заметить. Его блуждающий взгляд не мог уцепить хоть что-нибудь и остановился на потолке. Глаза были полуприкрыты. Он перевернулся на бок от двери и ощутил что-то рядом. Что-то совсем близко. Что-то, чего он коснулся и чей ужасающий холод мог ощутить.       Сладковатый запах стал сильнее. Ближе. Лицо, которое он разглядел даже через кромешную тьму. Черные волосы, едва закрывающие пустующие глазницы, впалые щеки с ободранной на них кожей и приоткрытый рот без языка. Бледно-серая кожа, местами черная. Гниль. Он касался этой гнили.       Пульс бил в виски. Легкие отказывали работать. Он впился ногтями в кожу у рта, лишь бы сдержать тошноту, оставляя борозды на щеках. Тело мелко дрожало, когда он с трудом приподнялся на локтях, пытаясь отодвинуться подальше. Отвести взгляд от мертвого тела не получалось. Его глаза приковались к гниющему трупу, из щеки которого выпала личинка. Изуку приложился лбом об бетон, лишь бы убрать вид тела из затуманенного разума. Он начал усиленно дергать запястьями, пытаясь хоть что-то сделать со стяжками. Он оттягивал руки в стороны, кусал, но единственное, чего он добился — кровь. Темно-алая жидкость запачкала его запястья, перебираясь на ладони и капая вниз, оставляя темные пятна на бетоне. Кровь — неплохая такая смазка. Вы знали? Он сильнее оттянул зубами пластик, что только сильнее стал впиваться, и, создавая ногой натяжение, дернул одну из рук, сдирая с нее часть кожи. Судорога поползла по его руке вместе с болью, противно пронизывая все его существо. Он прикусил предплечье, сдерживая крик и рыдание, слезы медленно покатились из глаз, обжигая борозды на щеках. Было больно. Очень больно. Окровавленной рукой он убрал висящую стяжку с другой и уперся ими в пол. Пальцы заскользили по шершавому бетону, сдирая эпидермис в месте контакта и ломая ногти, и сжались в кулаки. Слезы теперь капали на бетон, оставляя мокрые следы и смешиваясь с кровью.       Он отполз на дрожащих руках в сторону, оставляя и размазывая следы на полу. Лишь бы не быть в одном углу с трупом. Лишь бы не видеть его больше.       Он поднялся на трясущихся ногах и уперся об стену, вдыхая металлический запах и пыль от нее. Он вновь осмотрел свою камеру. Изуродованный труп был на том же месте. Изуку не был судмедэкспертом или патологоанатомом, чтобы сказать "сколько это тело тут лежало", но знал, что очень давно. Мертвеца пожирали личинки, у него отсутствовало левое предплечье и голень, они были будто вырваны. Кожа на краях была оборвана, кости сломаны и осколками торчали из ран. Мясо было серым. Пустующие глазницы смотрели прямо на него. Конечности согнуты под нереальным углом. Мертвец напоминал безмолвную, изуродованную, выброшенную куклу. Бесполезную.       На нем была форма средней школы. Порванная форма средней школы.       Он отвел взгляд и оттолкнулся от стены. Всего двух шагов хватило на то, чтобы упасть на пол, больно стукнувшись коленями. Ноги не держали его. Эффект наркотиков пропал. Его накрыла мелкая дрожь, которая не давала нормально двигаться. Кожа на коленях была ободрана до крови. Он стал медленно ползти к двери, не обращая внимание на неприятные ощущения в ногах, находясь совсем рядом, он попытался подняться, опираясь на нее. Руки соскользнули, оставляя кровавый след. Всего несколько метров разделяли его от мертвого тела. Он не мог закончить также. Он не хотел также заканчивать. У него не было с собой какого-нибудь оружия, да даже если бы и было, то его забрали еще в подворотне.       Он коснулся ржавого металла двери вновь, пытаясь найти хоть что-то, за что мог зацепиться скользящими руками. Хоть какой-то выступ. Ручки не было с этой стороны. Изуку потянулся вверх, крепко ухватившись за края двери, и привстал. Пальцы сжались на раме окошка. Рука дрожала, когда он подтянул себя. Решетка находилась чуть выше его глаз. Изуку навалился всем телом на металл и встал на цыпочки, хватаясь за окно, как за спасательную веревку, и заглядывая туда. Ничего. Пусто. Лишь теперь доносящийся до его ушей звук капель был где-то далеко в коридоре, напоминающем подвальный, где-то вдали была единственная работающая лампа, свет которое никак не достигал его. Ему было жутко больно и страшно. Если Изуку не желал такой же тихой кончины, как у «соседа по камере», то нужно было что-то делать.

***

      Внешнее спокойствие Сотриголовы никак не разделялось с бушующим ураганом внутри. У них было немного.       Информация о старом здании, которую доставили в первые часы после пропажи Изуку с локаторов маячка. Там не было работающих камер. Это был недострой, в котором не то что все окна не поставили, не все этажи закончили строить. Планировка нашлась тогда же. Три этажа вверх и безумный, ужасающий своими ходами, лабиринт подвальных помещений, чем-то похожий на лабиринты зданий серой зоны, где почти никогда не было возможности увидеть дневного героя. Они там просто не патрулировали. Серые зоны оставались во власти анархии.       Им удалось найти два героя андеграунда и три героя света вместе с дюжиной полицейских. Он, мисс Шутка, Мик, Полночь и, вот сюрприз, Мируко. При взгляде на нее у Шоты неприятно закололо. — Что ты здесь делаешь? — Шота смотрел прямо на героиню-кролика. Ему нужно было чем-то занять свои мысли, даже если это означало поговорить с кем-нибудь. — О чем это ты? — она потянула поясницу, немного разминаясь перед операцией. — Разве ты не работаешь в Хиросиме? — О, я была здесь проездом из-за кое-какого дела, — Шота кивнул сам себе, вновь возвращаясь к мыслям.       Относительно недалеко проходили патрули нескольких героев. Они были предупреждены о возможной необходимости поддержки.       Глаза Сотриголовы цеплялись за все, что только могли, выискивая нужный след, но ничего не находили. Старое, не очень большое здание с местами выбитыми или заколоченными оконными проемами. Слишком много в нем говорило: там бы не содержали только одного беспричудного подростка. Солнце потихоньку всходило, окрашивая небо в желтовато-оранжевый, лучами отбрасывая длинные тени от зданий. Ни Шота, ни Хизаши не уснули этой ночью, поглощенные расследованием и страхом за детей. Хитоши оставался в полицейском участке в качестве меры безопасности. Они не могли сказать, что Изуку не похитили из-за связи с героями. — Не маловато ли нас для этого всего? — подала голос Полночь, оглядывая их небольшую группу. Все были так или иначе напряжены. — Это наспех организованная операция по спасению, где известно только об одном ребенке, — Шота стрельнул глазами в подругу. С учетом всех догадок, которые были, всем было ясно: их группа была чертовски маленькой. — Смотря на здание, не складывается ощущение, что там может быть только один пропавший. К тому же вы ведь сказали, что причина похищения не ясна. — Тсукаучи обещал организовать быстрое подкрепление, если понадобится.       У них еще двадцать три минуты, в то время как офицеры пытались получить хоть какую-то картину того, сколько людей их может ожидать в здании.       Айзава прикрыл глаза, собирая мысли вместе.       Лишь бы с его ребенком все было в порядке.

***

      Изуку не считал. Ни в кое мере. Даже если он отчетливо помнит, как слышал звук падения капель три тысячи сто двадцать семь раз с промежутком чуть больше секунды. Его сердце бешено стучало, мысли шли своей дорогой, давно выстроив план и находя альтернативы. Он больше не смотрел за спину. По отсутствию видимых частей петель несложно было догадаться: дверь открывалась в обратную сторону от камеры. Сколько бы он не пытался, но ничего ему не сказало с какой именно стороны должны были бы находиться петли. Его пустой взгляд был устремлен в стену, ухо прислонено к ржавой двери, вслушиваясь в происходящее снаружи. Все, лишь бы вновь не смотреть на труп где-то за спиной.       Его план был идиотски простым, в какой-то мере даже глупым, но ничего лучше ему не приходило. Было слишком много причин, из-за чего это могло не сработать. Слишком много. Но и не мало того, почему это должно пройти удачно. Изуку надеялся.       Шум шагов вдалеке привлек его внимание. Вновь опираясь на стену, он приподнялся. Тихо, почти не издавая звуков. Эхо становилось все ближе и громче с каждым мгновением. Продолговатая тень появилась на полу недалеко от его камеры, размываясь и исчезая, по мере приближения. Свет все еще не доходил до его камеры. Изуку готовился. Он больше не хватался за прутья решетки. Кровь била в ушах, дрожь рук он пытался остановить вцепившимися в ладони уцелевшими ногтями. Ему пришлось порвать футболку под кофтой, чтобы затянуть содранную кожу и прекратить кровотечения. Кровь давно засохла, оставляя потрескавшиеся следы на коже и неприятные ощущения. Но Изуку сейчас это было не важно. Он был сосредоточен на шагах, сердцебиение и звоном ключей рядом с дверью. Внутри него была буря, заглушаемая лишь каплями и писком в ушах. Ему все еще страшно. Его руки все еще дрожат, как и ноги, готовые в любой момент подкоситься. Он бы упал прямо сейчас, но чертова упрямость и адреналин держали его вертикально.       Стойка, которой его обучили в первый день тренировок. Упрямство, которое он получил за годы издевательств. Холодная решимость, которая появилась у него после смерти матери, после встречи с Сотриголовой.       Поворот в скважине раз. Поворот два. Тихий скрип петель. Высокая фигура женщины. Явно незнакомая. Явно не герой или офицер. Один точный удар кулаком в челюсть заставил ее отступить, после — пинок в живот. Она лежит на полу. Рядом мужчина. Крепкий — проносится в голове, но это его не ломает.       Сделай так, чтобы противник недооценивал тебя. У него не было причуды, они знали. Используй момент неожиданности. Разве они могли знать, что кто-то будет стоять рядом с дверью, чтобы ударить их? Изуку четко следовал инструкции в голове и инстинктам. Вспоминал слова Сотриголовы.       Мужчина был больше него в два раза и у него был нож. Изуку был изворотливый, благодаря годам избиения, и умелый, благодаря Айзаве. Даже под дулом пистолета он не сможет вспомнить как именно смог убежать. Он помнил резкую и острую боль в руке и боку и то, что не вырубил их, просто временно обездвижил. Айзава говорил: "Если не уверен, что справишься с противником — зови подмогу". Изуку так и поступал. Он убегал. Сейчас ему нужно спасти себя.       В глазах плыло, иногда его несло из стороны в сторону, но он двигался вперед с завидным упорством, иногда ударяясь плечом об стены из-за подкосившихся коленей. Кровь понемногу покидала его, но сначала нужно было выбраться. Муть перед глазами не помешала ему узнать силуэт за одним из углов лабиринта. Глаза заплешивели еще сильнее, слезы вновь обжигали борозды на лице.

***

      Шота никогда не признается какое облегчение испытал, увидев своего ребенка, который так отчаянно прыгнул к нему и в ту же секунду обмяк в объятиях, сильно дрожа. Даже тех мгновений хватило, чтобы оценить состояние мальчика и понять, как же дерьмого тот выглядел. — Папа... — тихое, слышное только его уху обращение отдалось болью.       Его сердце обливалось кровью. Ноги Изуку не позволяли ему стоять из-за чего они оба в тот же момент рухнули на бетон. Он так отчаянно цеплялся за рубашку его комбинезона, Шота провел рукой от бока к спине, чтобы начать поглаживать, пока не ощутил нечто странное на руке. Кровь окропляла его ладонь. Свежая. — Малыш, ты сильно ранен? — в ответ послушался только судорожный вдох, тонкие пальцы только сильнее впились в одежду.       Герою не нужно было много времени, чтобы подхватить ребенка на руки. — Разберись с остальным, Шутка, — сейчас было не то время, чтобы подначивать кого-либо. Сейчас лицо героини было до ужаса решительным и серьезным.       Изуку все еще отчаянно цеплялся за него и дрожал. Он был легкий, как и всегда. До ужаса легкий, сказал бы Айзава, но сейчас он лишь наделся успеть. Всхлипы и перестановка пальцев помогали ему понять, что ребенок все еще в сознании. Он все еще с ним. — Не закрывай глаза, Малыш, будь со мной.       Прошло двенадцать минут с начала их операции. Около минуты с момента, как Шота нашел своего ребенка.       Синие мигалки слепили. Каталка оказалась близко к нему, а Изуку — на каталке. Сейчас он мог заметить все. Борозды от ногтей на лице, ужасающе длинный порез на левом предплечье и потемневший левый бок толстовки, правое запястье обмотанное темно-красным куском ткани, которая раньше сияла белизной, ободранные колени, сломанные ногти. Жутко ободранная и порезанная кожа на руках, наспех замотанная пропитанным кровью куском ткани. Он обернулся к зданию. Ему нужно было продолжить операцию, но он также боялся оставить своего ребенка одного в скорой. Только не сейчас. — Иди к своему ребенку, Ластик. — Санса похлопал его по плечу, разворачиваясь, чтобы отправиться к машине.       Слова были услышаны. Они были как легкий, но такой важный, толчок. Он залез в скорую к Изуку, сжимая его руку. В ответ он почувствовал лишь легкое давление. Он будет рядом. Он не оставит его больше одного.       Быстрое сообщение было отправлено мужу и сыну.

***

      Семеро детей, четверо взрослых, пять трупов. Личности все еще устанавливались. Почти все были отправлены в больницу с разной степенью тяжести травм.       Шота сидел рядом с больничной кроватью, на которой спал Изуку. Его только недавно вернули с тяжелой операции. Он боялся отойти даже на секунду и не спускал глаз с профиля своего ребенка. Пятнадцать швов на продольном порезе на предплечье, девятнадцать на запястья, чтобы зафиксировать оторвавшийся пласт кожи, восемь на боку и еще несколько на разных ранах. Внутренние органы чудом остались не задеты. Он потерял почти литр крови, что потребовало срочного переливания (Изуку все еще оставался недоедающим, а значит худющим подростком). Белоснежные бинты полностью покрывали руки, от самых пальцев до локтей. На ладонях был содран эпидермис. На полное восстановление уйдет не меньше месяца.       Слово "папа", которое он услышал в это утро с уст ребенка, все еще кружило голову. Он нежно провел пальцами по бинтам, как раз в тот момент, когда в палату зашел помятый, но такой спокойный Хизаши. Они оба наконец могли выдохнуть. На соседней с Изуку койке спал Хитоши. Он провел в стрессе и напряжении всю ночь и ранее утро, переживая то ли за брата, то ли за друга. В любом случае — за дорогого человека. Шторы палаты были задернуты, не давая солнечному свету потревожить сухие и красные глаза подземного героя и двух детей, что мирно сопели. — Шо, я принес тебе поесть, — Айзава посмотрел на мужа, отмечая, что сам точно не выглядит лучше, скорее даже хуже. — Я думал в палате запрещено есть? — Ты не поверишь, что может сделать лицензия героя и милые глазки с медсестрами на постах, — Ямада протянул ему упакованную еду со столовой парой этажей ниже.       Айзава хрипло и чуть нервно рассмеялся, принимая с рук Хизаши поздний обед. Миссия проходила ранним утром, но сейчас время перевалило далеко за полдень. Кардиомонитор запищал активнее, показывая, что подключенный к нему человек совсем скоро очнется. Он придвинулся ближе к койке и отставил контейнер на тумбу, заглядывая в лицо Изуку. Такое спокойное и умиротворенное. Хизаши положил свои руки на плечи мужа, сжимая и разжимая их, то ли в попытке успокоить его, то ли себя. Легкая морщинка залегла между бровями, а веки дернулись. Недовольный стон сорвался с губ подростка. Свет в комнате приглушен, но это не помешало ему с болью открыть глаза. Лампы все еще били по ним. Зеленые глаза всего секунду смотрели в потолок, затем забинтованная рука поднялась к лицу. Он осматривал свои руки, сжимая и разжимая пальцы, которые едва заметно подрагивали, и потер глаза. Изуку лениво перевел взгляд на сидящих рядом людей, все еще отходя от анестезии. Ему было плохо, но не так, как раньше. В черных омутах и турмалинах было спокойствие и облегчение. Мысли путались и никак не хотели становиться в единую картину. Произошедшие ранее события слишком медленно приходили в голову. Эйфория сейчас не была похожа на то, что он ощущал до этого от наркотиков. Сейчас она так же медленно расползалась по его конечностям, даруя успокоение, но не желание большего. — Где... — его голос был тихим и сухим. Закончить он не успел. — Мы в больнице, малыш.       Точно. Осознание накатило на него и он прикрыл глаза, прокручивая последние события. — Спасибо, — он коснулся серьги в ухе, что все еще была с ним, — Спасибо, что спасли меня. — Мы сделали то, что были должны, Проблемный ребенок, — Айзава погладил его забинтованную руку — Отдохни еще немного, прежде чем мы сможем поговорить, хорошо? — Хорошо, отец, — его глаза вновь закрылись под писк чужого голоса. Маленькая, едва заметная улыбка поползла по уголкам губ.