Чужая боль

      Я лежал на животе и смотрел, как Эш ходит по моему дому в поисках приличной и большой одежды для посещения Фокса. Шутки не уместны в данной ситуации, но довольно глупо искать одежду на смену, если с тебя ее сорвут или срежут через пару часов. Я с удивлением замечал многие странности в его «обряде». Он сунул в рот скрепку, на обратную сторону ремня незаметно прилепил небольшой карманный ножичек. Решится ли он убить Фокса? Мне кажется, что его останавливает не страх убийства человека, а последствия из его мира, которые потянутся за ним хвостом. Иначе он не обрек бы себя на скитальческую жизнь, а решил все одним нажатием на спусковой крючок.       Совесть грызла меня. Из-за меня он сейчас собирается к Фоксу, потому что я не могу дать отпор, потому что для меня слишком гадко произошедшее. Невольно я ставил себя выше него, я не хотел снова переживать этого, поэтому до сих пор не бросился яростно его отговаривать. Но я все равно почувствую то, что с ним сделает Фокс, и это будет гораздо хуже. Это будет чужая боль, боль ребенка, к которому я уже начал невольно привязываться.       Нет, не могу так.       — Эш, не ходи к нему, — я начал подниматься, надо доказать ему, что во мне есть силы на длительный побег. — Идем прямо сейчас, сбежим сначала на окраины страны, я там никого не знаю. У меня есть небольшие накопления на учебу, нам хватит ненадолго. Только не ходи!       Он стоял в метре от меня. Нерешительность читалась в его глазах. О чем он думал? О том, как отреагировать на мое предложение: рассмеяться, разозлиться, включить крутого парня? Сомневается ли он в своем решении? Может, думает, что побег будет лучше. Я почувствовал, как во мне растет чужая безысходная тоска и злость. На меня ли он направил ее?       Я сделал шаг к нему навстречу. Надо схватить его за руку, посадить на диван и неспешно, чтобы не растерять силы собрать вещи, тогда у него не будет сомнений. Но я упал на него. Голову пронзило болью и жаром, в глазах потемнело, а внутри я словно раздавил стекло.       — Бежать… Ты так только на тот свет сбежишь, старичок, — он ухмыльнулся, но я услышал этот грустный оттенок смирения.       Он ушел. А через час я почувствовал, что он в чужих руках. Теперь ненависть в нем горела еще сильнее. Мне хотелось рычать, потому что хотел рычать, как загнанный зверь, Эш, и выть, потому что мне было мерзко, стыдно и жалко его. Ужасно это признавать, но мы с ним жили в этом кошмаре два дня. Изредка он исчезал вернее его эмоции, наверное, проваливался в спасительную темноту, в которой тебе все равно, как используют твое тело. Я чувствовал, как слабеет в нем ярость, мольба, отчаяние и жалость к себе начинали довлеть в нем все сильнее к исходу первого дня.       Если бы я знал, где этот мальчишка, то пришел бы туда, падая в обмороки, рискуя своей задницей, но пришел бы. Это невыносимо. Я вспомнил всех богов, которым меня учили в детстве, и молился всем. Мне было неважно: за бедность этот божок отвечает или за семейное счастье я молил всех, надеясь, что они пошлют помощь моей страдающей Душе.       Вернулся Эш ближе к ночи следующего дня. Уставший, прикрывающий чужой курткой слишком изорванную кофту и незаметно придерживая штаны, ремень на которых бесцеремонно разрезали. Он ухмыльнулся при виде меня — я уже смог выйти к нему без лишней боли — как-то кольнул мое самолюбие и сказал, что внизу ждет машина, на которой мы уедем через три часа. Кого ты пытался обмануть своей беззаботностью? Я же чувствую, насколько тебе горько, насколько сильно тебе хочется смыть с себя касания этого человека, насколько сильно хочешь размозжить себе голову, чтобы не помнить его стонов, чтобы тело не помнило тех движений.       Я обнял его, погладил по спине, но в то же мгновение он вырвался и, не глядя на меня, направился в душ. Он не смотрел на меня, отказался перекусить. Просто сразу же лег спать.       Я укрыл его одеялом. Вот только им невозможно было перекрыть воспоминания о произошедшем.       Я тоже прилег. Путь предстоял явно долгий, поэтому надо хоть сколько-то поспать. Эш не двигался, я видел лишь, что его бока спокойно и медленно вздымаются под одеялом. Однако через полчаса сквозь дремоту я услышал слабый всхлип, другой. Приоткрыл один глаз. Аслан спал, наверное, кошмар. Через некоторое время я снова услышал сдерживаемое судорожное дыхание плачущего человека. Он внезапно вскочил, прижал руки к лицу на несколько секунд и быстро, отворачиваясь от меня, пошел в сторону ванны. Шумела вода. Надо было встать прийти к этому ребенку, успокоить. Но как может успокоить человек, из-за которого тебя насиловали двое суток? Он не хочет, чтобы кто-то знал, что он человек, что он слабый, что его можно надломить, незачем разрушать его старания.       Он вернулся через пять минут. Сев за стол, он стал осматривать свой пистолет. Через щелку глаз я видел, как он обернулся в мою сторону.       — Хватит жалеть меня, старичок. Я так в девчонку превращусь, если буду такое постоянно чувствовать.       Я сел. Он понял по эмоциям, что я не сплю.       — Эш, прости, тебе из-за меня…       — Эйджи, не надо, — он склонил голову, поэтому я видел лишь его дрогнувшие губы. — Лучше меня трахнут, но это спасет тебя, чем, если меня все равно выебет однажды этот Фокс, но ты уже будешь жутким воспоминанием в криминальной хронике. Спи. Неизвестно, когда еще сможешь нормально спать.