Чужая боль

      Как же медленно двигалась машина. Мне кажется, что Фокс специально приказал своему посланнику везти нас настолько долго, чтобы убить даже малые проблески надежды. Жива ли еще моя сестра? Я только и думал об этом, склонив голову между колен. И дело даже не в том, что ее могли убить. Ее сердце могло не выдержать такого позора, зверства, дикости. Она могла умереть просто от эмоционального потрясения — да, я слышал, такое случается с людьми, — она могла возжелать смерти. Найти ее, позвать, дотянувшись до чего-нибудь острого или опасного. Я же помню, о чем думал, после изнасилования, а она еще и девочка.       Почему существуют люди, для которых не существует чужой боли и унижения? Что с ними не так?! Маленькая девушка, которая каждый год больше всего боялась экзаменов, а в грозу в страхе прибегала к матери, снося на своем пути стул, не знала, что существует столь ужасная вещь, в которую ее втолкнули. И все это из-за меня! Да, я не знал, что так будет. Когда я спасал Эша, то думал, что произошедшее с ним — случайность, такого больше не повторится. Но ведь, даже когда я все понял, когда реальность этого американского парня держала меня подвешенным к потолку, я ведь и тогда трясся только за свою шкуру! Я не хотел, чтобы меня поимели вновь, не хотел чувствовать, как силой берут Эша, поэтому сбежал, мимолетно подумав: а грозит ли опасность моим родным? Конечно, грозила! Но я так упивался счастьем, так наслаждался ролью спасителя-соулмейта для этого бедного юноши, что не подумал… если этот человек за четверо суток нашел меня, мой адрес, то найти родителей, сестру для него — это все равно, что мне позвонить в доставку еды.       Эш сидел рядом, положив руку мне на плечо. Он молчал. Бледность так и не покинула его лица. Каждый раз, когда я вспоминал фрагмент той фотографии, и меня пронзала боль, он вздрагивала и чуть поворачивал голову ко мне. Он чувствует, но для него это слишком тяжелое и неведомое переживание. За те две безмятежные недели я узнал, что он уже слишком долго живет один как раз для того, чтобы не чувствовать моей муки. Себя не так жалко, как человека, к которому привязываешься всей душой.       Машина остановилась у моего дома. Теперь я понял, где произошло… зверство. Это был подвал родительского дома. Я вспомнил, что родители на фотографии сидели на наших маленьких детских стульчиках, которые перенесли вместе со всеми детскими вещами туда.       Эш вышел первым и почти вытащил меня. Я был безволен, нет, скорее, бессилен. Ведя, меня, словно слепого, по родному саду, коридору, он не произнес ни слова. Хотя в этом он был прав: в такой ситуации невозможно поддержать, невозможно найти слов, обещающих светлое будущее.       Только в подвале я очнулся. Одним взмахом головы осмотрел все помещение и осел на пол у закоченевшей руки сестры. В дверях, ведущих к гаражу стоял Фокс. Такого довольного выражения лица я у него еще не видел. Он будто бы изобрел очень ловкий капкан, который одним действием был способен уничтожить сразу пятерых кроликов. Скрестив руки на груди и задрав подбородок, он смотрел на Эша как победитель. У стены сидел и что-то бубнил отец. Я едва узнал его, ведь в этом старике с обвисшими губами и сгорбленной спиной уже прочно засело безумие. Мать лежала у его ног, съежившись в луже крови, но в ее лице я читал облегчение. В последнее мгновение она была благодарна своему мучителю за подаренную смерть.       Сестра. Обнаженная, в синяках, которые успели посинеть на и так голубоватой коже. На лице еще не успели высохнуть слезы, мокрые волосы превратились в запревшую солому, губы разбиты. На то, что сделали с ее тазом и влагалищем я даже не смог посмотреть, потому что я понял, что она умерла не от удушья, ранения или какого-то стереотипного способа, которым отправили на тот свет мою мать. Она умерла именно из-за каши, которую в ней сделали.       Я вновь заплакал, выл, как раненый зверь, не стесняясь врага. Мне было больно. Я не только лишился всей своей семьи, но и стал причиной их помешательства и мук.       — Фо-окс! — голос Эша взлетел, мне кажется, он уже не мог разделять со мной долю родственной души. — Чтоб тебя все прихвостни Дино по кругу пустили!       Он сжал кулаки и бросился в сторону врага, но его сдержали те самые мудаки, которые и использовали мою сестру как унитаз.       Фокс спустился с лестницы, подошел вплотную к обездвиженному Эшу, взял его за подбородок и заглянул в свирепые, искрящиеся зеленой злостью глаза. Я смотрел на них, потому что это было единственным, что не сжигало болью мой взгляд. Указательным пальцем он погладил шею парня и вкрадчиво сказал:       — Ты же умный мальчик, ты знаешь, что у меня к тебе предложение есть. Будь хорошим и приходи следом за мной.       Эш плюнул, это единственное, что он мог сделать. Но Фокс довольно рассмеялся и сказал:       — Ты не разочаровал меня, дикий кот.       Он ушел, через секунду подвал покинул и Эш, оставив меня наедине с кошмаром, из которого не вырваться.       Прихвостни Фокса без слов обступили меня, подняли на ноги, завязали глаза и повели прочь из комнаты. Я был покорен, мне было все равно. Я доигрался, захлебнулся в духе приключений, пусть делают угодное им. Меня посадили в машину, где я уснул будто бы на краткий миг, однако очнулся я уже в самолете.