Чужая боль

      Оказывается мне отвели очень хорошую комнату, моя квартирка в Японии в сравнении с этими хоромами казалась сараем. За мной неотступно следовали два широких в плечах парня в очках и масках — им только кепок не хватало, чтобы я провел аналогию со звездами медиаиндустрии. Переводчик тоже все время вился надо мной, что-то лопоча на японском. Я не слушал. Я ждал, когда они все уйдут, чтобы осмотреть помещение и найти способ безболезненно и быстро закончить наши с Эшем мучения. В крайнем случае я бы просто разбил зеркало и нанес бы себе столько повреждений, сколько бы успел.       Но они не уходили. Я прибегнул к предлогу, чтобы остаться одному, пойдя в ванную. Однако моему изумлению не было предела, когда вся эта делегация проследовала за мной и туда. Я заметил им, что хочу принять ванну, но в ответ получил от переводчика приказ Дино не выпускать меня из виду больше чем на минуту. Эта свита теперь будет видеть, как я моюсь, справляю нужду, сплю и ем, потому что Гольцине отчетливо прочитал в моих глазах желание умереть. Значит, придется какое-то время притвориться смиренным и дождаться послабления.       Я планировал посидеть в горячей воде и обдумать дальнейшую тактику поведения, но под взглядами темных очков чувствовал себя змеей в террариуме, поэтому обошелся душем. Замотавшись в халат, я пошел в спальню и сразу полез по всем шкафам, чтобы найти сменную одежду, но нигде не было абсолютно ничего. Все ящики и створки были пустыми. С небольшим смущением я обернулся к переводчику.       — Мне нужна одежда.       — Папа сказал, что она вам не потребуется.       — В каком смысле? — я прекрасно понимал, что это значит, но что-то бунтующее во мне надеялось, что этот вопрос, если не воззовет к совести, то хотя бы заставит их замяться.       Но с совершенно невозмутимой улыбкой Грей только порекомендовал мне отдохнуть.       Делать было нечего. Мне было гадко, тяжело, хотелось скрыться ото всех, поэтому я залез в кровать и накрылся с головой. Душно, но это было лучше их общества. К тому же втайне я надеялся, что надышусь углекислым газом и умру.       В детстве мы с сестрой так из одеяла делали шалаш и сидели в нем, освещая лица отцовским фонариком и притворяясь, что за стенами нашего убежища ходят монстры, которые не могут прорваться. Обычно мы так и засыпали. Почему-то, когда меня начали звать и расталкивать, мне померещилось, что это отец, а обнимаю я сестру. Но на самом деле я во сне скинул одеяло и обхватил его руками, а надо мной нависал Грей.       — Вас ждет дорогой гость, мы должны вас сопроводить.       Спросонья я в первое мгновение обрадованно подумал, что пришел Эш, но через секунду уже понял, чего от меня хотят. Сопротивляться было бесполезно, я знал, но гордость не позволяла смиренно пойти к этому «гостю». Я отскочил к окну, но ко мне уже слишком близко подобрались амбалы Гольцине, поэтому моей побег не имел успеха. Они скрутили мне руки, нагнули к земле и потащили в соседнюю комнату, которая до этого была заперта.       Кровать там была шире в два раза, настоящий аэродром. Мои руки привязали к изголовью. Грей с довольной — он понимал, что его эта участь никогда не постигнет, слишком уж он уродлив — улыбкой подошел ко мне, сжимая стакан в руке. Молчаливые телохранители, как по команде, откинули мне голову и нажали на челюсть, заставив ее со скрежетом открыться. Содержимое стакана полилось в глотку, я чуть не удавился.       — Приятного вечера, — издевательство в неприкрытом виде.       Голова все больше погружалась в туман, я терялся в пространстве, не мог остановить взгляд на чем-то, казалось, что глаза просто разъедутся в разные стороны. Дышать было тяжело, жарко. Тело стало ленивым и свинцовым, я бы не захотел и не смог бы сбежать даже, если бы передо мной распахнули дверь, в которой стоял бы Эш. Блаженство, убивающее всякое желание во мне, захватило нервы: из натянутых канатов они превратились в слабые нити, за которые необходимо было дергать, чтобы я хотя бы пошевелился.       Я услышал далекий голос Грея. Он говорил на английском, но из-за того, что слова в моей голове ударялись и повторялись много раз, я четко перевел, хоть и не понял:       — Вы сегодня с друзьями, мы вам рады. Этот мальчик немного строптив, поэтому будьте к нему построже.       Касания. Одно за другим. Стягивающие с меня халат, оглаживающие живот, шею, грудь, а потом, словно вытомив или осмелев, и бедра. Я слишком остро на них реагировал, я не понимал откуда они исходят, поэтому со страхом неожиданности ждал, пытаясь угадать, куда нацелится следующая ладонь.       Довольно странно, что первое, что я увидел от своего клиента, было не лицо, а мошонка с членом, которые пристраивались к моему рту. Я мотнул головой, что-то слабое от моего сознания еще сопротивлялось и помнило, что происходящее ужасно. Тут же мне в щеку прилетела крепкая пощечина. Теперь голова мотнулась не по моей воле. Я почувствовал инородное и теплое тело во рту, едва не подавился, потому что оно уперлось мне в нёбо.       — Крис, ты думаешь, что этот мальчик способен сделать тебе приятно так? Да он, наверное, даже и не умеет. Дино сказал, что товар совсем новый.       — Плевать! Не хочу сидеть в стороне.       Чужие бедра задвигались навстречу моему лицу. У меня была одна задача, единственная в плывущем мозгу — не капать слюнями, наверное, только поэтому я делал, что-то похожее на минет. Судя по звукам, которые издавал клиент, ему этого было достаточно.       Если бы этим все и закончилось… В меня вошли и сзади. Он был нетерпелив, такое ощущение, что он хотел в туалет, поэтому присунул находу, второпях. Он взял такой темп, что я замычал и чуть не укусил за пенис его друга. Как долго эта машина работала одна, наверное, не меньше десяти минут, я думал, что сойду с ума. Я задыхался, из глаз текли слезы, но мое тело предало меня, подавшись вперед, потом вновь, а потом уже поймав темп.       Какое-то непонятное, назойливое чувство было во мне все это время. Я не мог уделить ему время и разобрать, что это. Оно отвлекало, выбивалось из агонии происходящего. Только, когда мой рот освободили и наездник, излившись в меня, отступил, уступая место кому-то еще, я понял, что это было, и на секунду вспомнил, что должен делать.       Эш, он все понял. В бешенство он мешал и горе, долбился через грань, разделяющую наши с ним эмоции, пытался разбудить меня. Я и сам разозлился. Мне показалось даже, что я с легкостью все это время мог разорвать путы на руках, оттолкнуть этих жирных и грузных мужчин и сбежать.       Я взбрыкнул, подтянулся к изголовью и с яростью дернул руками. Но через мгновение две пары слишком сильных рук подтянули меня назад, третья пара приподняла меня. Они что-то, смеясь, сказали друг другу. Широкое тело подползло под меня, я лежал на нем, ощущая, как прилипаю к его поту, я даже уже и не чувствовал, что во мне был его член. Понял, что что-то не так в происходящем, я только, когда в меня вставил второй. Я закричал. Слишком… Они меня порвут, опять, зачем?! Они задвигались, хотя потуги того, на ком я лежал были почти неощутимы. Их стоны слились воедино, заставив в груди все запылать огнем ненависти. Чужой язык блуждал по моему телу — мерзко.       Если ад и существовал, то он обосновался в этой комнате, его вестниками стали эти трое мужчин, которые не понимали и смеялись над моими мольбами. Сколько это продолжалось? Сколько раз они меняли позы, сменяли друг друга, сколько раз они спустили в меня и на меня, если в один момент я перестал замечать, как их члены проскальзывают в меня, если кровать стала мокрой уже то ли от их семени, то ли от моего? Сколько времени я надеялся, что мое сердце не выдержит и я встречусь с сестрой, которая поймет меня, пережив то же самое, и утешит. Утешит, как никто другой.       Действие того пойла, что в меня влил Грей уже давно закончилось, вот только сил на сопротивление у меня не было уже давно. Я отключился, а они и тогда продолжили долбить меня, выжимая из меня все, за что их деньги прошуршали в руках Гольцине. Несколько раз пробуждаясь, я обнаруживал себя и с закинутыми ногами, и обмякшим сверху. Мне уже нечем было изливать дьявольское безумие, которое отторгало тело, а они все продолжали.       Даже, когда я уже очнулся на этой большой кровати один — про свиту можно забыть — весь липкий, покрытый синяками, укусами неровных зубов, мне не переставало казаться это движение, толчки — такое бывает, когда сходишь с поезда. Вот только мне с этого поезда не сойти!