Чужая боль

      «Гости» по мою душу приходили чаще всего два раза в неделю, реже три, если без записи заявлялся знатный человек моего уровня, но не было ни разу, чтобы я провел неделю, не отыгрывая свою роль шлюхи. Я уже начал — нет, не привыкать, к этому никогда не привыкнуть, — скорее, принимать свою участь без лишней борьбы. Так им казалось, исходя из моего поведения.       Клиент, осмотр врача, день отдыха или два, уроки английского, клиент, осмотр врача — и так вновь и вновь, как по проклятому кругу. Я уже не надеялся на сюрпризы. Я сам выхватывал у Грея стакан, а потом до того, как ноги откажут из-за тянущего ощущения внизу живота, плелся в соседнюю комнату на кровать, к которой меня даже не приковывали.       Каждый раз, когда меня трахали, когда опустошенным мозгом я наслаждался, а душой изнывал, из-за чего прятал лицо от гостя, Эш начинал паниковать. На самом деле мне казалось, что он там, на другом конце разносит все, что только можно сломать, осуждает меня, говорит, что я тряпка, которая даже не делает попытки вырваться, но всю его бурю мне проще называть паникой. Я еще не сдался, я просто ждал, когда Грей начнет расслабляться. Я сбегу, но самым выгодным для нас двоих способом.       Обычно в такие моменты я закрывал глаза, пытался отрешиться от всего и успокоиться, создав для друга иллюзию, что у меня все закончилось, чтобы он не тревожился. Однако обычно клиенту это не нравилось, они замечали, что я не с ними, поэтому награждали меня пощечиной, а изредка ударом в живот или в пах — все зависело от того, насколько высокого и наглого статуса был гость Гольцине.       Я не считал ни дни недели, ни месяцы, но я точно знал, что прошло много времени, потому что успел выучить предпочтения этих извращенцев. Некоторые прежде чем приступить к истязанию моего тела мочились на меня, словно моя участь недостаточно унизительна; другие требовали надеть на меня цепь, чтобы таскать меня за собой или внезапно тянуть на себя, когда я скакал на их члене или падал лицом в одеяло от боли, я едва не задыхался. Были и те, кто приходили с личными «рабами», которые тащили за собой огромный серый чемодан, забитый секс-игрушками. Чего я только не перепробовал. Мне было больно, унизительно, кончать уже равнялось муке, я не мог прекратить это жжение, вибрацию, «дойку» (как это называл, хохоча, один сороколетний извращенец), ведь в таких ситуациях без бандажа не обходилось, а мой мучитель, глядя на то, как я исхожу криками, стонами и мольбами на двух языках, дрочил на это зрелище или игрался со своим рабом.       Были и те, которые ставили внезапно условие: пока я не назову его «папой», он не прекратит. Я только и ждал этих слов, выжидал пару минут и повтор этой просьбы и максимально кавайно — как выяснилось взрослым мужикам это нравится — называл его желаемым. При этом я всегда вспоминал или Дино, или своего бедного старика-отца. Что с ним теперь? А вдруг Эш забыл о нем или не смог помочь ему, тогда он уже мертв?       Все эти клиенты, их странные предпочтения, которые я устану перечислять, стали влиять на меня совсем не так, как того, наверное, ожидал Гольцине и как я думал вначале моего рабочего срока.       Все началось с навязчивой мысли. Просыпаясь после душной ночи с каким-то чужим телом, у меня обычно не было сил, чтобы сразу встать и принять душ, а Грей и его амбалы, разумеется, не помогут мне, пока этого не захочет Дино. Поэтому я лежал дальше или спал в смеси пота, спермы, мочи, четко осознавая это. Потом я, конечно, шел в душ смывал всю эту дрянь с себя, постель на той аэродромной кровати меняла прислуга Дино. Но со временем у меня появилось мерзкое липкое ощущение, что все эти остатки гостя присохли ко мне, не смылись, что от меня пахнет тем жирным или дряблым телом. Чувство омерзения и брезгливости вынуждали меня вновь идти в душ. Дошло до того, что я мылся, втирал гели, мыло шампунь по три-четыре раза за день — каждый раз, когда эта мысль начинала преследовать меня. Это сильно сказалось на моих волосах и коже, однажды врач это заметил, после чего Грей стал контролировать количество моих походов в душ. Кожа снова стала мягкой и свежей, пусть и не отходила от синяков и царапин, но мое состояние наоборот ухудшилось.       Мне было изнуряюще жарко в груди от неволи — за все это время я не то что на улицу — из этих двух комнат не вышел ни разу. Но кроме этого я стал отвергать еду. Сначала это было просто моим нежеланием есть. Я смотрел на еду, приготовленную в соответствии с моим происхождением, вспоминал мать, Японию, а потом понимал, что эту еду, которая еще была способна напомнить мне о светлых времена, я ем ртом, в котором были уже неизвестно сколько раз чужие пенисы, на губах небрежные исходящие жадной слюной чужие хлюпающие губы. Сразу же вспоминалась какая-нибудь недавняя ночь, хлопки, чавкающие звуки, касания, и еда становилась противной.       Я голодал достаточно долго, обходился или просто водой, или после долгих уговоров заставлял себя съесть хотя бы половину от тарелки риса, потому что чувствовал, как слабею и с ужасом понимал, что меня ждет через день-другой клиент. Но все равно и без того худой юноша в зеркале после долгожданного душа с каждым разом все больше иссушался, бледнел. Синяки становились все ярче, проходили дольше, глаза увеличивались на худеющем лице, ребра выпирали, кожа начинала провисать. Некоторые особенно щепетильные в отношении тела «товара» клиенты скоро стали замечать мне недовольно, что я стал острее. Я извинялся, но заставить себя есть не мог.       Наверное, я бы так и умер однажды тихо и незаметно, если бы вечером после того, как посидел в горячей воде, встав, не упал в обморок, из-за чего на моем лице долго красовалась ссадина. Как паниковал Грей! Наверное, это было самое лучшее зрелище за долгое время, что я сидел в этой комнате. Меня выволокли из ванной, уложили на кровать, вызвали врача, диагностировавшего у меня анорексию.       О моем состоянии узнал Дино и приказал кормить насильно. Я лежал под капельницей, меня ежедневно угрозами и уговорами заставляли съедать полноценный обед здорового человека. Вот только через пару минут мой желудок переворачивался и я бежал в туалет, извергая пищу. Никуда не могло деться это противное чувство, это воспоминание и ощущение нечистоты. Я зациклено думал об этом, потому что не мог сходить в душ лишний раз.       Я стал молчаливее, я стал ленивее, а вернее пассивнее. Стал отключаться во время секса, перестал реагировать на многие вещи, потому что не хватало на это сил. Клиентам это не нравилось, они стали жаловать Гольцине, когда поняли, что увечья на меня не действуют. Им не нужна была теплокровная секс-кукла.       Только после этого Дино заявился ко мне самолично. Я лежал на кровати, слушая монотонный капающий звук капельницы, и смотрел на белый идеальный потолок. Дверь открылась, но я даже не повернул головы, мне было все равно. Меня тошнило от голода, во рту было кислое послевкусия от утреннего отторжения завтрака, мне было тяжело дышать. Только когда потолок мне отгородила лысая голова Гольцине и встревоженные очки доктора и Грея, я обратил на них внимание.       — Почему ты не ешь? — он смотрел на меня, как на кусок дерьма.       Я отвернул голову. Ничего лучше смерти они мне все равно не сделают.       — Папа, это не совсем в моей компетенции, — доктор испуганно замямлил. — Я могу вылечить тело, но у него проблемы…       Он явно постучал указательным пальцем по голове. Грей суетливо пытался отчитаться, что они ежедневно пичкают меня, но я все спускаю в унитаз. Как я хотел, чтобы они заткнулись, прекратили эту какофонию и смотались отсюда.       — Оставьте нас, — и воцарилась тишина.       Две пары ног прошаркали прочь.       — Вот поэтому ты никогда не смог бы занять место Линкса при всей своей диковинности. Тот держался за жизнь зубами, этот мир нельзя нагнуть без стремления жить ему назло, — я не обрабатывал его слова. Мне чужды его амбиции. Все, о чем я мечтал и о чем боялся в своей жизни, было найти соулмейта. Нахер мне его мир не дался.       — Мне звонил Эш, — я повернул голову, Дино ухмыльнулся, заметив, что я его слушаю. — Он звонит мне каждый день вечером, я выслушиваю его гневные проклятия, а потом успокаиваю его, напоминая, что через два года он встретит своего соулмейта, ставшего шлюхой. Пара шлюх — я в умилении. Однако сегодня Эш позвонил мне утром. Он не орал в трубку проклятия, не находишь это интересным? Он сказал, что с тобой что-то не так, он умолял меня, сходить к тебе, посмотреть, почему его не отпускает уже так долго это тяготящее чувство.       Я отвернулся. Мне хотелось плакать. Я уже давно не мог ничего искренне почувствовать. Теперь же сердце взвыло от тоски по Аслану, из-за чувства вины, ведь из-за меня ему пришлось склонить гордую голову, он страдал все это время вместе со мной и чувствовал свою беспомощность. Он каждый день только и думал, как меня вытащить из этого ада один раз и навсегда, не сделав при этом мне хуже. Слезы предательски скатились по носу на подушку на глазах самого жестокого человека. Обострившиеся плечи затряслись. Я уже не мог. Я любил этого парня, только очнувшись на краткое мгновение в этой проклятой комнате рядом с нашим врагом, я по-настоящему понял, что до сих пор был жив где-то глубоко внутри только из-за Эша, который стучался через грань моих вязких чувств.       Дино наслаждался ситуацией. Он выждал, а потом продолжил.       — Ты оказался не настолько бесполезным, как я считал все это время. Да, гостей на определенном этапе ты сносно обхаживал, но настоящую ценность ты приобрел для меня этим утром. Эш поклялся мне, что если я спасу тебя, то он покорно примет от меня роль главы мафии, продаст свою совесть и честь, ради такого ничтожества, как ты. Кто бы мог подумать, что нефрит можно выменять на кусок угля! — Гольцине захохотал, как одержимый.       Нет, вот теперь я точно ничего не сделаю для жизни. Во мне закипела ярость, как же это было прекрасно. Впервые я почувствовал, что моя жизнь действительно в моих руках.       — Мне плевать. Ты будешь жить на одних растворах или доживешь до того момента постельным овощем, но я дотащу тебя за эти два года к цели! — она притянул меня за рубашку. — Завтра я притащу лучшего психиатра, которого только смогу найти. Радуйся, теперь ты будешь шлюхой только на одну треть, надо дать тебе свежих ощущений.       Он швырнул меня назад и удалился. Я вскочил. В глазах потемнело, но надо было двигаться. Пока Грей получает распоряжение от Дино, я должен был успеть. Давно надо было это сделать, но я забыл обо всем в этом грязном мире.       Я снял зеркало со стены и со всей силы швырнул на пол. Все заискрилось в отраженном от осколков солнце. Я упал на колени, боль от первых ран прибавила мне уверенности и жажды. Схватив первый попавшийся острый кусок, я провел по руке, снова и снова, потом по другой. Надо успеть как можно больше. Шея! Если проведу по ней очень удачно, то шансов на жизнь будет еще меньше! Я со всей силы резанул себя слева. Тело мелко задрожало от удовольствия, чувствуя, как по плечу хлещет кровь. Я занес осколок над грудью, собравшись в затухающем мире поставить точку, но меня дернули в сторону, выбили мое оружие спасения и куда-то потащили.       Эш, прости.