Чужая боль

      Гольцине не соврал. Ради Линкса он вытащил меня, когда я уже начал находить желанный покой в объятиях смерти. Он вновь приходил ко мне, когда врачи закончили свою работу, вновь напомнил, что я от него не сбегу, что меня доволокут до встречи с Эшем через два года. Я не слушал, потому что для меня было важнее, что я наконец-то лежал на узкой незнакомой кровати, окруженный белыми стенами больничного крыла, лишенными лепнины и даже намека на присутствие чего-то высокостатусного.       Наслаждался я покоем тела примерно с неделю-две. Ел я все также плохо (все эти два года я жил больше за счет капельниц), но мог заставить себя хотя бы немного. Из-за отсутствия клиентов мысль о грязи отпустила. Мне действительно стало лучше. Но, как только раны перестали выглядеть угрожающе, за мной пришел Грей. Я смотрел на него исподлобья, еще не решив смогу ли я ему противостоять. Однако именно с прихода этого человека в моей жизни и в моей личности начались перемены, которых я не желал.       Мне дали одежду! Как я был рад этому, уже забыв ощущение от натянутых облепивших ноги джинс и футболки, защищавшей грудь от взглядов, от которых она ныла. Грей сопроводил меня на задний двор дома Дино. Я едва не опьянел от свежего воздуха и не ослеп от слишком яркого неба и травы, но от такого ослепнуть было не жаль. Мой переводчик фыркнул, увидев, как я улыбаюсь, как мои глаза бегают по всему, чего они, как оказалось, были лишены почти восемь месяцев. В какую-то секунду я даже позволил себе предположение, что меня отпустят, но привычка смеяться над чудом, которую я успел заработать за время плена, напомнила, что я свою роль здесь еще не отработал.       Под вишневым деревом неподалеку от высокого забора люди Гольцине удерживали на коленях одного из моих клиентов. Я четко узнал его еще издалека по тому, как он вскидывал голову с длиной челкой, которую считал своей «изюминкой» — в этом он сам признался мне после нашей первой ночи. Он тоже меня узнал, поэтому завозился и что-то начал кричать, пока мы приближались.       — Парень, парень, поговори с папой, я… это было ошибка! Я заплачу!       Я не понимал, что здесь происходит, зачем я здесь должен присутствовать, почему мне позволяют видеть моего мучителя в столь унизительном положении.       Грей взял от одного из наших амбалов пистолет и протянул его мне. Я взял его. Шальная мысль застрелить переводчика за все время, в которое он открыто издевался надо мной, засмеялась во мне.       — Господин Стёрт, вы нанесли папе очень глубокую обиду, он разочарован в вас. Дав вам своих мальчиков для развлечения, деньги для проекта, защиту от полиции, он не думал, что вы однажды побежите к какой-то другой псине, — такое ощущение, что Грея повысили, и он этим очень гордится. Впервые слышу, чтобы этот лебезящий подонок так смел кому-то выговаривать за грехи.       Под вопли клиента он повернулся ко мне и ухмыльнулся.       — Эш наверняка учил тебя, как стрелять. Папа Дино просит тебя застрелить эту лохматую свинью, — я колебался, поэтому он подошел ко мне ближе и почти зашептал, словно змей-искуситель, — давай же. Сколько раз ты молил его остановиться, сколько раз он наигранно спрашивал «не больно ли тебе»? Вспомни, он каждый раз смотрел на тебя, как на кусок мяса, унизительное существо, недостойное того, чтобы с его чувствами и желаниями считались. Один выстрел и он больше никогда не придет к тебе, чтобы выебать.       Спасибо. Я знал, что мной в данной ситуации манипулировали, но был не против. Я действительно вспомнил каждую из тех проклятых ночей, как он обнюхивал меня, как суку, прежде чем укусить или вставить. Решительно, стараясь не пускать лишних мыслей в ум, я вскинул пистолет, как меня учил Эш, и нажал на крючок. Туша упала на траву, создав на ней неприятный глазу контраст красного и зеленого. Я смотрел на это и с облегчением думал, что у меня на одного клиента меньше.       Так и начался ловкий план Гольцине по приучиванию меня к команде «убить». Сначала это были подонки, иногда мои клиенты, на которых я без колебаний наставлял дуло или заносил нож. Потом ко мне к кровавой вишне стали приводить неплохих людей, которые или ошиблись, или не могли не предать Гольцине. Пара мерзких фактов из уст Грея и я уже не колебался, спуская пулю с поводка. Я не чувствовал угрызений совести, как после того убийства в лесу. Мне было слишком пусто и тоскливо внутри, чтобы туда могло вместиться такая огромная вещь как сострадание, совесть или милосердие.       И вот однажды передо мной поставили женщину с сыном. Ребенок жался к ее ногам, плакал, смотрел на меня глазами, исполненными ужаса. Мать избитая, но все такая же гордая, смотрела на нас с ненавистью и пыталась прикрыть рукой глаза своему мальчику. Это был первый раз, когда моя рука дрогнула. Как бы Грей ни шептал мне про грехи ее мужа, я не мог заставить себя решить их судьбу. Они были не виноваты, беспомощны. Как можно было обвинить ребенка в том, что его отец пытался сбежать с ними в другую страну от папы Дино?       — Если ты не выстрелишь, то Фокс устроит Эшу такую ночь, что твои покажутся тебе детским утренником, — только после этих слов я дважды выстрелил.       Ребенок закричал и еще долго бился в агонии, перебирая, как жеребенок, ногами, женщина потухла сразу, положив сыну руку на рану. Я переступил последнюю грань человека.       Я теперь действительно реже стал работать мальчиком легкого поведения, но память о тех восьми месяцах всякий раз сковывала меня. Я быстро, почти бежал, уходил от места суда, но чувствовал окаменевшей спиной, как мне вслед смотрят незакрытые стеклянные глаза малыша. В ту и последующие ночи я почти не спал. Желание все остановить не давало мне покоя. Я вспомнил, что не имею никакого права вершить суд над людьми, я сам слишком погряз в пороках, чтобы считать себя неплохим человеком, так почему могу сказать, что мудак, предавший папу и насиловавший детей, — хуже меня. Как я мог убить мать с ребенком?! Как мне хотелось вновь разбить зеркало, но меня теперь держали в «ватной» комнате, в которой самыми твердыми вещами были раковина, унитах, зубная щетка и душ. Все стены были мягкими, спать можно было прямо на полу, ел я только палочками, которые мне приносили, вместо книг — дисплей на стене. Даже окон не было — здесь в светлое время дня горел свет. И каждое мгновение рядом со мной топтались телохранители. О новых ранах нельзя было и подумать.       Старые же шрамы спустя месяц после нанесения Дино приказал спрятать под татуировками. Нежные японские композиции украшали мою шею и руки. Гостям это понравилось. Но, как выяснилось, и это он сделал не только ради гостей, а с планами на будущее. В последний год нашего с Эшем заключения Гольцине привел меня к третьей роли. Облачив меня в кимоно, одурманив какой-то наркотой он выпускал меня на переговорах. Я ничего не видел, поэтому долгие часы меня сначала дрессировали: в зависимости от того, сколько раз по моей спине стучали пальцем, я должен был подойти к новому гостю по памяти, четко высчитав шаги и запомнив все повороты. У Дино был еще один такой щенок, только китайский, красивый, как девушка. Мы должны были сидеть на подлокотниках кресла папы, пока не понадобимся, изображая ласки ему. Причем делать это надо было максимально не отвлекающе, больше создавать видимость пассии. Однако, как только гость начинал слишком противиться, не соглашался с мнением папы, он стучал кому-нибудь из нас по кимоно и мы по памяти шли.       Туман в глазах не только раскрепощал гостя, но и гарантировал ему конфиденциальность, поэтому из раза в раз нас дурманили, склоняя к разврату и слепоте. Четко подчиняясь приказу папы, ты, как кот, облепляешь гостя без чувства омерзения, а тот теряется, расслабляется, и вот — у Гольцине новый успех. Я уже слишком давно расстрелял свою совесть, чтобы испытывать от этого дискомфорт.       В одну из встреч папы мне слишком поздно вкачали наркотик, поэтому полностью обряженный и накрашенный я сидел и смотрел, как татуировки на моей шее медленно расплываются. Как только меня вывели, Дино сразу же голосом, а не стуком приказал мне:       — Эйджи, третий гость.       Я томно улыбнулся, крохотными шажками, которыми точно знал, что добреду до точки назначения, стуча гэта, направился к клиенту. Привычно примостился на его подлокотник, нащупал руками его грудь и заскользил к шее.       — Эйджи… — голос такой растерянный и знакомый.       Я замер. Скользнул рукой к его голове, нашел там молодые и грустные черты лица, мягкие, пушистые чуть отпущенные волосы. Я не мог поверить себе. Но чужая и моя боль сплелись в груди, боль, оттенок которой я услышал и в этом знакомом, почти забытом голосе.       — Эш? — почти шепотом позвал я.       — Что с тобой сделали! — какое разочарование было в его интонации, отчаяние. Именно из-за этого мне показалось, что все это время какой-то выход из моей ситуации точно был, решение, которое предотвратило бы тлен моей личности.       Я рванулся прочь, но Аслан обхватил меня рукой за пояс и прижал к себе. Я повернулся к нему, потому что точно знал, что еще пару мгновений и заплачу, также точно я знал, что на меня смотрят сейчас Гольцине и Фокс.       — Кто разрешал открывать тебе рот, Эйджи? — издевательский голос Дино. — Может, мне стоит в наказание подарить тебя на ночь нашему дорогому Фоксу? Что скажете? Мальчик за эти три года многому научился, я отдаю его только очень близким друзьям в пользование.       Гнев Линкса заполыхал во мне, он сильнее прижал меня к себе и вскочил. Шаг, другой назад, я так упаду, я не знаю, что находится за пределами стола, мне страшно!       — Эш, — голос Дино плещется в довольстве. — Оставь моего мальчика, его рабочий день не окончен. Альберт, — сейчас его слуга отнимет меня у Аслана. — отведи Эйджи в его комнату.       Я повернулся к человеку, встречи с которым боялся и ждал все это время. Надо успеть! Плевать на чужих людей, плевать, что я подчеркиваю слабость Эша, я так хочу вспомнить о счастливых временах!       Быстро я обхватил его обеими руками и спрятался у него на груди, такой забытый запах. Аслан стал еще выше. Я плакал, невидящими глазами, я выплакал всю ту боль, которая копилась у меня в эти годы. Эш гладил меня по голове, все сильнее обхватывал меня рукой и пятился назад от Альберта. Мы уперлись в стену, но он и тогда повернул меня к ней, закрыв собой от тех, кто пытался нас разлучить.       Он тоже скучал. Счастье встречи, горечь от того, что я стал таким, и гнев на Дино сплелись в нас тугим канатом. Наше объятие не могли силой разорвать. Только, когда Фокс и Гольцине в один голос позвали нас по именам, в нас прострелил страх, и мы почти отскочили друг от друга.       Меня волокли к выходу, но я еще долго слышал, как Эш гневно кричит на Дино.