Чужая боль

      Наверное, Фокс не был заинтересован во мне, а может быть, Гольцине посчитал, что наша с Эшем встреча при таких обстоятельствах — это уже достаточное мучение, но после того, как меня запустили в мою «ватную» комнату, никто не беспокоил меня. Я начинал видеть снова, наркотик отпускал, но видел дальше: каким меня увидел Эш. Ровно таким, каким меня хотел слепить Дино, я не смог ему сопротивляться, у меня не получилось сбежать. Забитый слащавыми татуировками; потерявший чувство неловкости от касания чужого человека; с томным, лисьим взглядом, который так полюбился клиентам, ради него они останавливались и могли не трахать меня хотя бы пять минут. Я научился притворяться удовлетворенным, я научился уверять себя, что убитый мною человек заслуживал смерти. Я научился продавать и свою совесть. Я четко слышал и понимал, о чем Гольцине говорит со своими клиентами, но продолжал виться вокруг строптивого гостя, даже когда речь шла о продаже детей, или наркотиках, или поддержке военного конфликта. Мне было страшно за свою задницу, поэтому я притворялся и глухим, прибавляя это к своей слепоте.       Поднос с едой стоял в углу. Я и в обычный-то день не притронулся бы к нему, а сейчас почувствовал злость за то, что такое ничтожество, как я, еще и стараются растянуть, продлить свое существование.       Дело близилось к ночи. Я забился в угол у двери, намереваясь сегодня спать там. Один из телохранителей подвел мне капельницу с раствором. Надо было давно втайне срывать эти капельницы, тогда бы я смог сбежать от них, пусть и таким паршивым способом. Их грузные тела обступили меня. Меняясь, они будут так возвышаться деревьями надо мной всю ночь, чтобы я не выкинул никакого фокуса.       Я уснул, стараясь не думать ни о Эше, ни о том, что мне принесет новый день — все равно ничего хорошего не будет. Просто провалиться в тьму, которая уже давно спасала меня.       Однако сюрприз в эту ночь случился. Я проснулся от возни, но когда глаза привыкли к темноте, и я разобрался в происходящем, возня прекратилась — Эш уже отправил всех моих телохранителей в вечный сон. Еще сомневаясь в реальности происходящего, я сел и протянул руку к Линксу.       Однако парню было мало того, что я робко предлагал ему. Он рванулся и обнял меня, сдавив так, что я подумал, что он переломает все мои выпирающие ребра.       — Ты похудел, ты изменился, — пробормотал он мне в плечо.       Я заставил его отодвинуться, потому что и сам хотел посмотреть на него. Я еще не видел его, а мне так хотелось все это время посмотреть ему в глаза или услышать его. Если бы только я мог не только слышать его переживания, но и слышать советы, то, наверное, не превратился бы в такой кусок дерьма.       Эш действительно сильно вырос: если раньше он перегонял меня всего на полголовы, то теперь на сантиметров 30-40. Больше на ощупь я почувствовал, как заострились его подбородок, скулы. Все остатки ребенка, которые еще хранил подростковый возраст, исчезли, оставшись только в моей памяти. Его волосы теперь собирались в небольшой хвостик. Эш не изменился внутренне, это я чувствовал и видел в выражении его глаз. Наверное, существуют люди, которым самой природой дарован несгибаемый стержень личности.       — У нас немного времени, только эта ночь, — он ткнулся в мой лоб и прикрыл глаза. — Эйджи, — он засмеялся. — Я так отвык говорить твое имя, старик. Эйджи, нам не сбежать, правда. Сбежим вместе — они найдут нас рано или поздно, потому что власть Дино слишком велика. Любая ошибка обнаружит нас. Если сбежишь ты, то они все равно будут тебя преследовать, потому что знают, что пока ты в опасности, я совершу любую угодную им мерзость. Такой вот он, рок соулмейтов.       Я внимательно слушал его и все сильнее жался к нему. Так спокойно и тепло мне ни разу не было ни с кем за эти года. Он говорил грустные, обреченные вещи, но тихое счастье от того, что Эш все же рядом, не могло не заявлять о себе.       Он обхватил меня двумя руками и отчаянно тихо договорил:       — Эйджи, у нас только один выход. Так жить, как сейчас, невозможно.       Он полез за пояс и вынул оттуда два пистолета. Один протянул мне, другой задумчиво взвешивал в руке. Встав напротив меня, он наставил оружие на меня и сдавленно сказал:       — Стреляй первым, я сделаю это сразу после тебя.       Как завороженный, я поднял пистолет и направил его дуло на грудь Линкса. Было кое-что общее между убийством той женщины с сыном и убийством Эша — они все были невиновны, стали жертвами обстоятельств и моими жертвами. Но так легко нажать на крючок я не мог. Рука дрожала, я много раз порывался отвести оружие от того, что так отчаянно полюбил. Вы спросите, когда я успел вообще его полюбить? Когда он тянул в мольбе о помощи руку, когда пожертвовал собой, чтобы дать мне пару суток отдыха, когда плакал после этого ночью, когда мы две недели каждый день вместе проводили время, когда каждый раз он заходился в бессильном гневе во время моего изнасилования. Каждая его жертва, каждый счастливый момент, каждый момент, когда я чувствовал себя нужным сложились в эту неразрушимую привязанность. Как я мог убить его?!       — Ну же стреляй! — Эш почти крикнул, но я видел, что он жмурится, кривится, сам еле сдерживает дрожь в руке.       — Не могу. Я три года желал только одного — увидеть тебя. И ты мне говоришь убить тебя, едва мы встретились?       Я опустил пистолет и прижался спиной к стене. Руки Аслана обвисли, он тоже устроился рядом со мной.       — Давай хотя бы немного побудем рядом?       — Хорошо.       Мы молчали долго. Мне было достаточно и этого. Эш же испытывал некоторую неловкость: он то вскидывал голову, то пристраивал ее на руки, то поворачивал в мою сторону. Мне было смешно из-за него, он походил на неловкого подростка на первом свидании. Чтобы прекратить его суету, я подполз к нему под руку и лег на грудь. Наверное, я бы даже уснул с легкостью, если бы Эш внезапно не заговорил.       — Ты, наверное, переживал из-за отца. Вряд ли тебе Дино передал мои слова. Он так и не смог вернуться в здравый ум, но я пристроил его в одно хорошее место, уход за ним оплачен до самого конца, не переживай.       — Спасибо, — я действительно был благодарен, потому что один камень с души у меня упал.       — У вас у японцев довольно интересные традиции. Твою мать и сестру я развеял над какой-то рекой. Там красиво. Ты не злишься?       — За что? — в данный момент я не испытывал ничего кроме покоя и счастья, неужели, он не чувствует того же?       — Их убили из-за того, что твоим соулмейтом оказался именно я, а не какая-нибудь милая японочка.       Я повернул к нему лицо. За эти годы я научился многому, этот рот действительно мог завязать веточку сакуры в узел, но Эшу я хотел дать самый скромный поцелуй, чтобы не показать, насколько развратным я стал, чтобы он увидел хотя бы жалкие остатки от того Эйджи-неудачника. Красноречивее я не мог передать ему мысль, что ради этой краткой ночи я был готов страдать еще три года.       — Надеюсь, тебе не противно.       — Почему это? — Эш снова потянулся ко мне, но я отвернулся.       — Сам знаешь, сколько старых извращенцев через меня прошло. Их шлепающие губы — это еще не самое плохое, что побывало у меня во рту.       — Пф, — Аслан фыркнул и тихо рассмеялся. — У тебя хоть какое-то разнообразие было.       — Я убивал невиновных и виновных, я был косвенным соучастником всех злодеяний этого мира, был шлюхой, едва не умер, потому что в один момент крыша поехала и у меня развились мизофобия и анорексия — и после всех этих фактов ты не жалеешь, что пришел сейчас ко мне?       Он помотал головой и опустил подбородок мне на плечо. Я знал, что он хочет сказать: я точно такой же, я прошел через все это. Наверное, мы самая странная пара соулмейтов.       — Знаешь, так смешно, что за эти годы мы были подстилкой у стольких людей, но ни разу не исполнили долг соулмейтов, — он смеялся или действительно был расстроен этим?       — После всех клиентов, я начал понимать, что платоническая любовь — самый лучший вид любви. Любишь не из-за того, что кто-то знает, под каким углом в тебя войти, а потому что каким-то чутьем понял, что меня волновала судьба старика-отца, а моя сестренка любила ездить на выходные к одной реке в деревне.       — Да, я тоже не хочу этого. Если бы можно было, то я бы хотел вернуться с тобой в Японию и купить там квартиру на самом высоком этаже, чтобы жить там вместе, как нормальные люди.       Я кивнул. Мне тоже этого хотелось, но после всего пережитого, не мог представить себе мирную жизнь с одним человеком.       Эта ночь была такой короткой. На фоне тех ночей, которые преследовали меня в первые восемь месяцев плена, эта была всего лишь мгновением. Счастливым, как ему и положено, но мгновением. Мы говорили о многом, но говорили теперь на равных, Эш ни разу не заикнулся, что мне его не понять. Нет, теперь-то как раз мы понимали друг друга.       Я спросил Эша, не убил ли он Грея? На что тот улыбнулся и ответил, что это его мне подарок за все те годовщины, что мы пропустили. Смешно. Наконец-то этого слизняка настигла его судьба, теперь он не будет так измываться над несчастными.       Эш пытался узнать мое мнение об Америки, но я не видел ее, эта страна невольно повернулась ко мне своей темной стороной, задницей. Аслана же наоборот Фокс протащил по всей Японии, потом по Франции.       Внезапно он вскочил, взял пистолет и потянул меня наверх. Я все понял — скоро рассвет. Надо закончить наши бедствия на единственной хорошей ноте нашего несчастливого вальса. Я было стал поднимать оружие, но резко передумал и рванулся к нему. Последнее объятие, я знал, что мне его будет мало, но все во мне ныло, требуя в последний раз обняться, пока смерть не разлучила нас. А может, наоборот не объединила.       Он тоже обхватил меня, я почувствовал, как его пистолет лег мне на спину. Зарывшись в мои жесткие волосы, Эш тихо сказал:       — На счет три стреляем. Чем больше сделаем друг в друге отверстий, тем меньше шансов, что кто-то из нас вернется, поэтому не жалей меня, второго шанса точно не будет.       Мы расцепили руки. Я отошел на шаг и вплотную приставил к его груди пистолет. Медленно, смотря мне в глаза, Эш досчитал до трех. Я быстро почти хаотично задвигал рукой, наверное, спустил не меньше восьми пуль, еще не чувствуя, что сам похож на кровавого долматинца.       Достаточно, мы вместе остановились. Крепко, потому что я боялся, что упаду в любой момент, я ухватился за протянутую руку Эша и притянул его к себе. Вместе мы осели на пол. Его глаза закрылись первыми. Я прижался своим лбом к его и тоже стал погружаться в покой, стараясь не замечать боль.       Где-то там начинается суета, гнев, кто-то зло сжимает подлокотник любимого кресла. Но нас это уже не касается.