Часть первая. Пульс пробуждения

      Квартал сиял. Всюду мелькали смазанные огни вывесок, фонарей, фар и гирлянд. На абсолютно чёрном небе не было ни одной звезды, да и неба не было, сплошные здания вокруг, музыка и люди.       Я взахлёб рассказывал Марку что-то невероятно забавное, но что именно, никак не улавливал. Мысли ушли погулять, а в теле была такая лёгкость, что не придерживай меня друг, я бы полетел. Сосредоточиться не удавалось, вспомнить, как я оказался здесь, тоже. Но это всё так не важно!       Я снова расхохотался над собственной шуткой и сразу же забыл, о чём она была. Даже Марк поддержал меня смешком, а потом наклонился к уху и отчётливо прошептал:       — Мельхи, умеешь бегать?       То, что он сказал что-то осмысленное, меня удивило больше всего остального. Я ему что-то придурковато ответил и услышал:       — Тогда сейчас мы зайдём в переулок, и ты беги со всех ног.       — А зачем?       — За нами идут.       От холодных мурашек по спине всё веселье разом пропало.       — Не оглядывайся, — прошептал Марк, держа меня за плечо. — У них оружие.       Мы свернули с улицы в промежуток между высотками, и напарник толкнул меня в спину:       — Беги, Мельхи!..       Я споткнулся, замахал руками, и…       Музыка била изо всех колонок. Даже здесь, в углу клуба, от неё накатывала тошнота. Подлокотники мягкого диванчика светились зелёными линиями, оплетающими друг друга. Под потолком висели зеркальные шары и проекторы, скользящие яркими лазерными лучами по людям на танцевальной площадке, вдоль бара и стен клуба с раздельными комнатками. Страшно громкая какофония звуков, голосов, криков, запахов и ощущений, от которых мне становилось плохо.       Я поискал глазами Марка, но он куда-то отошёл. Хотелось пить, а в стоящем передо мной бокале не оставалось ни капли. В соседней комнатке кто-то громко смеялся, и оттуда валил сладко пахнущий дым.       — Не хочешь к нам? — спросил высокий взбудораженный женский голос.       — Я жду друга, — ответил я той, которой даже не видел среди этих беснующихся в рейве тел.       — Иди, милая, я догоню, — сказал насыщенный баритон и диван качнулся.       Я через силу повернул голову в сторону подсевшего собеседника. Он выглядел аляповато: рубашка с широкими стразами, рукава с ромбовидными вырезами, маска с белой весёлой и чёрной грустной половинами, а также в очках, чья форма напоминала звёзды.       Мужчина перешёл к делу сразу:       — Ты уже час здесь сидишь, амикус! Твоё уныние заразно!       — И что прикажешь делать? Уйти?       — О нет-нет-нет! Я угощаю! — он передал мне коктейль с подноса вместе с солонкой.       Полуголая официантка высокомерно хмыкнула, когда мужчина положил взамен бокалов толстую карточку, и ушла, виляя задницей.       По ушам долбил индастриальный бит. Его точно записывали на стройке.       — Ну, за счастье, счастье, радость, радость! — воскликнул мужчина и опустошил свой бокал, а после сразу же приложился к солонке и глубоко вдохнул. Из-под его маски высунулась шикарная борода. — Ох, хорошо… Ярко! Давай ты тоже, и соль не забудь!       Пожав плечами, я отпил коктейль.       Это была лава. Кислая, жгучая, горькая, от которой моментально навернулись слёзы. Слух, зрение, чувства — всё обострилось до предела.       Рука дёрнулась сама, и запах соли моментально вернул меня в реальность.       — Какое святое дерьмо, — мой хриплый посаженный голос казался чужим.       — Зато даёт почувствовать жизнь, — усмехнулся мужчина и, наигранно поклонившись, пропал в безликой танцующей толпе.       «Да где же Марк, чёрт возьми?»       Понимая, что меня слишком уж сильно мутит, я встал, нашёл табличку над дверями в туалеты, и спешно зашагал в её сторону.       — Мельхиор! — услышал чей-то возглас, рефлекторно обернулся, и проектор обрушил на меня ослепительно яркий свет...       ...ударивший по ушам громогласным рёвом:       — А-А-А В ПРАВОМ УГЛУ У НАС ДВУКРАТНЫЙ ПОБЕДИТЕЛЬ СМЕРТЕЛЬНЫХ БОЁВ, ДЕЙСТВУЮЩИЙ ЧЕМПИОН АРЕНЫ МИЛЛИ СТАЛЕВАР! ВСТРЕЧАЙТЕ, ВСТРЕЧАЙТЕ!       Зрители заорали, качнулись, и меня придавило к решётке. Прутья больно врезались в ладони и щёку, но тут все отхлынули, и я отпрянул от клетки.       Кое-как пробившись через плотные ряды, поднялся по старым ступенькам в ложу, где меня уже ждал Марк.       — А я тебе говорил, что это плохая идея, — проворчал он.       — Сам не знаю, зачем туда полез, — ошеломлённо выдохнул я и огляделся.       Это… это помещение находилось где-то под городом. Огромные медленно вращающиеся вентиляторы внутри стен, желтоватое освещение, массивные бетонные подпорки и колонны, поддерживающие наклонный потолок, террасы внизу. А ещё широкая квадратная яма по самому центру, в углу которой уже разминалась груда мышц в красном трико, которую трудно было назвать обычным человеком.       Под потолком прямо над ямой висела целая связка репродукторов, и прямо сейчас через них снова говорили:       — И-И-И В ЛЕВОМ УГЛУ У НАС СЕГОДНЯШНИЙ ПРОТИВНИК ПРЕТЕНДЕНТА НА ТИТУЛ ЧЕМПИОНА, КУСТО ГЕНИТАЛЬНЫЙ!       Под не меньший ор тысяч зрителей из открывшейся гермодвери вышел человек в бирюзовых штанах и такого же цвета накидке. Одно взгляда хватило понять, что претендент во всём уступает действующему чемпиону.       — НУ ЧТО, НАРОД, Я ЗНАЮ, ВЫ ВСЕ ЖДАЛИ ЭТОГО МОМЕНТА, И ВОТ ОН НАСТАЛ! БОЙ ЗА ПРАВО НАЗЫВАТЬСЯ ЧЕМПИОНОМ СТОЧНЫХ ЯМ! ПРИВЕТСТВУЕМ, ПРИВЕТСТВУЕМ!       — Знаешь, почему Милли зовут Сталеваром? — пробился сквозь дикий шум вопрос Марка.       — Потому что он ломал даже аренных сервиторов, — ответил некто третий сухо, а потом оценивающе хмыкнул: — Если у Генитального нет Императора в колоде, он не жилец.       — Но не зря же его зовут Генитальным. Он ведь дожил до статуса претендента. Что-нибудь придумает, — возразил нечто четвёртый, а потом едко добавил: — Ему лучше бы победить. Я на него поставил.       Двое бойцов стояли по разным углам клетки босыми ногами, и перебирали валяющиеся там обрезки труб и прочий мусор, готовясь к скорой драке. И, глядя на застарелые выбоины на стенах, ясно представлялось, какое скоро начнётся мясо.       — Марк, зачем мы здесь? — тихо спросил я.       Он помолчал несколько секунд, а потом растерянно ответил:       — Не знаю. А что такое?       — Я не хочу на это смотреть.       — Ладно, давай тогда уйдём, — смиренно отозвался он и, поднявшись, направился к выходу.       «А что, так можно было?» — хмыкнул я, встал с места, моргнул, и…       Мы шли по тихой и запущенной аллее. Фонарные столбы светились через одного. Чёрные деревья немым укором грозили затянутому туманом небу.       Воздух был свеж и влажен, слышался плеск воды. Плитка под ногами скользила, но сколов на ней хватало, чтобы зацепиться подошвами ботинок. Упорно казалось, словно вот-вот мы окажемся на набережной.       Вдоль стены, огораживающей аллею от дороги, находились бомжеватого вида люди. Закутанные в обрывки, апатичные и безучастные, даже не смотрящие в нашу сторону, они сидели, прислонившись к стене, и спали. Но не все.       Мы зашли под арку, и меня отвлёк дребезжащий голос:       — Сынок, дашь матушке мар?       — Не обращай внимания, — посоветовал Марк, но я уже смотрел на женщину, чьи дряблые щёки и глубоко запавшие глаза освещала люминос-палочка. В причудливой игре света и тени её нос казался клювом хищной птицы, а она сама — каргой.       Соседняя куча тряпья зашевелилась, и из неё показалось сморщенное пожилое лицо:       — Чего пристала, старуха? Откуда у него будут мары, глаза-то разуй!       — Сам ты старая развалина, недоумок! — покрытая морщинами, словно трещинами в земле, женщина улыбнулось. — Не слушай этого придурка, он завидует, что я так хорошо выгляжу в свои сорок, ха-ха!       — Да что б тебя, образина! — разочарованно воскликнул дед и закутался в ткань. — Сорок лет ей, ага…       Я хихикнул и вдруг поймал себя на странном ощущении: эти люди сидят без респираторов…       — Дай мар, сынок, а я тебе погадаю. Всё расскажу, что увижу. Всё что тревожит и что не отпускает, помогу советом, — предложила женщина и протянула мне руку.       — У меня нет денег.       — А ты в кармане посмотри, — хихикнула старуха. — Я многое вижу, вижу, вижу их у тебя!       — Лучше бы ты так патрули видела, дура старая, — пробурчало из-под тряпок. — Сынок, не слушай её, она ничего такого не умеет.       — Такого не умею. А такое умею!       Пока они ссорились, я засунул ладонь в карман и нащупал там что-то лишнее, чего не могло быть.       Достав карточки наружу, я сощурился и попытался прочитать, что на них написано. Не получалось: буквы дрожали и меняли очертания, и только рисунок двуглавого орла оставался более-менее узнаваемым.       — Марк, где мы? — тихо спросил я и, не дождавшись ответа, резко обернулся.       Напарника нигде не было видно.       — Извините, вы не видели человека рядом со мной? Мы вместе пришли, — обратился я к спорящим, но они только переглянулись.       — Какой человек? Ты пришёл один, — просипел дед в тряпье.       — Ты всё это время был один, — поддакнула старуха.       Я помотал головой. Смутная тревога окружала меня, как полумрак.       — О, мары! — женщина забрала у меня из рук карточки, посветила на них люминос-палочкой и захихикала: — Какой славный молодой человек.       — Да какой он человек, совсем глаза потеряла, — зловеще отозвался старик внутри бесформенной кучи.       — Ой, да не слушай ты его, радость моя, — старуха махнула рукой и быстро-быстро зашептала: — О, вижу, я вижу… А ну стой, не уходи!       — Мне нужно найти Марка, — словно в полудрёме проговорил я.       — Да найдёшь ты его, но в тебе густая тень. О, какая она густая… В ней ничего не видно, и она ослепляет тебя…       — Ха! У всех людей есть тень. Не пугай сынка, — старик заинтересованно высунулся наружу и неприятно закашлялся от смеха: — Смотри ж, он сейчас вообще ничего не понимает. Эй, слышишь нас?       Я зажмурился и закрыл уши ладонями. Всё было очень и очень неправильно!       И тут сквозь звенящую вату в ушах я услышал:       — Беги, Мельхиор!       И побежал.       …по коридору из стен домов, мимо палаток и кустарных будок, мимо искрящей проводки и висящих над тротуаром труб.       Позади я слышал грохот сапог по феррокриту, звуки падающих ящиков и ругань вперемешку с далёким барабанным ритмом.       Тупик вынырнул из-за поворота каменной стеной между домами. Я едва успел затормозить и ударился о неё ладонями. По ним пробежала волна холодных иголок, как от ударов тока.       Повернувшись лицом к проходу, я прижался спиной к кладке и увидел, как по стенам скачут лучи от фонариков.       Не прошло и десяти секунд, как их владельцы выбежали из-за угла.       Двое горожан в капюшонах и в респираторах, полностью закрывающих лицо, навели на меня фонарики и резко замерли, слепя глаза.       — Какого гхата?! Их было двое!       Раздался звук, словно кто-то выстрелил из пневматического пистолета. Следом — крик, вспышки очередью и автоганный грохот, после чего всё стихло.       Оба фонарика валялись на земле рядом с теми, кто их принёс в этот тупичок.       — Их было двое, — согласился знакомый голос и из-за поворота вышел третий человек.       Он пнул один из фонариков в мою сторону, второй взял в свои руки и наставил на себя.       В конусе света, очерченном пороховыми выстрелами, я увидел Марка в респираторе — его узкий разрез глаз и причёску ёжиком.       Он перевернул тело одного из преследователей, потом второго, посветил на них и пояснил:       — Обычные грабители. Ничего серьёзного.       — Ты их убил?       — Следовало бы, но… оставим их так.       Я отлип от стены и смахнул налипшие на лоб волосы.       — Марк, а что мы здесь делаем? — в который уже раз спросил я.       Шаг.       Шаг.       Шаг.       Ещё шаг.       Он ответил:       — Ты хотел увидеть город таким, какой он есть.       Я замер.       «Это всё уже было, да?»       Надо было только зайти за поворот и оставить тупик позади, но поворота не было. Была арка, были серые стены, были мусорные ящики и шум машин. И запах выхлопных газов. Запах, пробившийся бы даже сквозь респиратор, которого на мне не было.       «Я здесь уже был».       Заскрипел металл. Сглотнув, я повернулся и увидел, как нехотя открывается старая дверь, за которой, помнил, была лестница к техническому коридору. Помнил, потому что именно оттуда я впервые вышел под городской купол.       Помнил, но только…       Только…       Я не хотел знать, что находится за той дверью.       «Отчаяние — это волк, пожирающий мысли…»       Ужас настиг меня прежде, чем она открылась целиком.

***

      Вспышкой фотокамеры перед глазами возникла комната, её потолок и весь остальной мир. Шея была мокрой от пота, я глубоко дышал и пытался понять, где нахожусь.       Так, вроде бы, это наша с Марком квартира, а не какой-нибудь барак… эти шкафы… да, точно она.       Я медленно сел на кровати и зажмурился. Голова кружилась, во рту мерзкий сладковатый привкус, рёбра побаливали, ещё и кошмар этот. Чёрт возьми, как это всё понимать?       С кухни доносился одухотворённый мужской голос, слегка искажённый дешёвыми динамиками вокс-рекодера. За стенами слышались шаги, шум передвигаемых вещей и другие звуки, которых было не понять. А ещё зудели радиоволны и электрические устройства, гудели провода и направленные передачи данных, мерцали разные виртуальные проекции на периферии зрения. Уже привычная картина мира.       — Ага, кант, привет. Я тоже рад тебя слышать, — почти беззвучно произнёс я, глядя на свои вполне себе нормальные ладони и пальцы.       Никогда не путал между собой сон и реальность. Вот в самом сне да, легко потерять разницу. Что бы там не творилось, оно кажется естественным, но реальный мир инертен, совсем не ассоциативен, в нём ты не можешь, моргнув, переместиться из клуба в арену. И всё же мне упорно казалось, что этот долгий кошмар перемешался с настоящими воспоминаниями, потому что… да потому что с того момента, как я сел с Марком в машину, у меня в памяти дыра.       Почему я вообще об этом думаю? Потому что я этот сон запомнил.       Как и ожидалось, Марк был на кухне, слушал радио и вместе с этим что-то писал на электронном пергаменте. Видимо, отчёт корректировщику.       — С возвращением, — хмыкнул он.       Пробурчав ему в ответ что-то невыразительное, я заперся в душевой, а спустя минут двадцать вышел посвежевший и подобревший. Хотя насчёт последнего, конечно, спорно. Марк за это время настрогал салат на двоих, а из радио продолжала играть церковная музыка.       — Не помню, чтобы я такое покупал, — хмыкнул я, глядя на покрытый мелкими, похожими на кедровые, орешками фиолетовые листья с кубиками мягкого сыра.       Марк пожал плечами, достал из холодильника банки, откупорил их с характерным пшиком и поставил на стол:       — Благослови Бог-Император нашу трапезу.       — Аминь.       В амасеке определённо ощущались имбирные нотки, так как он оставлял приятное тёплое чувство на языке. Салат тоже получился неплох, на греческий походил. Ближе к концу завтрака вспомнил о таблетках, которые мне прописали, и нахмурился. В вокс-рекодере тем временем сменилась передача: музыка прекратилась, настали помехи и раздался звонкий сигнал, после которого диктор, по тембру юноша, нараспев сказал:       — Во славу всеблагого господина нашего, Человечества пастыря, светоча дальних пределов и священнейшего покровителя покровителей наших, владыки владык, во имя Бога-Императора вознесём же благодарственную молитву, дабы снизошла божественная благодать на верных рабов Господина нашего! Да падут неотвратимые беды на презревших свет божественных истин, да не примет презревших земля и металл, да сойдёт на них огонь вечный и неугасимый! Радуйтесь, праведные, благо уготовано вам у Врат перед Троном, ибо будете едины вы с Богом-Императором! Просите Его о милости, и да будет отвечено вам. А ныне — молчите, ибо Он Господин всех дум. Да не будем осуждены мы пред глазами Его, но лишь по истине жить будем. Славься, Бог-Император, во веки веков! Славься, Отец небесный наш!       Юноша замолчал, сквозь динамики постепенно стали звучать голоса, сливающиеся в единый гул, и в один момент стало тихо. Начал петь чистый и звонкий детский хор.       Я посмотрел на товарища, который задумчиво попивал из своей банки и вращал ручку между пальцев. Умело так вращал, машинально.       — Хм, Марк, а зачем ты этот на этот канал настроил?       — Я сделал что?       — Зачем ты переключил рекодер на канал вещания Экклезиархии?       — А, ты об этом. Я не переключал, эта передача на всех каналах, — он глотнул амасека: — О, тсс, сейчас будет ежемесячная проповедь.       Хор прекратил петь псалом, и в эфире раздался старческий тяжёлый голос:       — С благой вестью явился к нам иерарх Маарата Иеремия Вард. Внемлите Его Высокопреосвященству.       Несколько секунд тишины, прерываемой шагами и стуком деревянного посоха о каменный пол. Я живо представил себе священника в пышных белых одеждах, в высокой митре, с аквилой на жезле в правой руке. Вообразил, как он ступает на амвон, где уже лежит тяжёлая толстая книга в деревянном переплёте, украшенном золотой вязью…       — Поговорим о грехе псайкерства, — произнёс епископ столь отчётливо, что из динамика словно пропали все помехи; прошло несколько секунд полной тишины, будто рекодер отключился, но иерарх возник вновь: — Сказано в Имперском Кредо: кто пользуется силами, не засвидетельствованными Императором Человечества, лишается души своей. Что это означает? Святой Лимар писал, что нет силы в человеке, кроме той, что проистекает из души, а душа — частица Бога, исполняющая Его замысел. Отчего тогда псайкерство для человека грех, если оно исходит из его божественной души, дарованной Императором, возлюбленным всеми?       В паузе, взятой епископом, отчётливо ощущалась тишина на кухне в соседних квартирах.       — Святая Агнезия писала после святого Лимара и решила противоречие. Душа — часть Бога, и Бог уготавливает ей испытания, дабы укрепить её силу. Чем сильнее становится душа, тем больше вмещает она в себя благодати подобно сосуду, но как сосуд не может расти бесконечно, так и душа перестаёт удерживать благодать Владыки и начинает изливать взращенные силы в материальный мир. Это и есть грех — профанировать святость Повелителя Человечества, ради которой Он уже одиннадцать миллениумов сражается за нас и за весь Империум.       Я слушал проповедь, тихо постукивая пальцами по столу. И снова пауза для того, чтобы сказанное дошло до всех.       — Человек, что пользуется силой, дарованной ему Императором свыше, называется псайкером, и благи они, представшие перед телесным воплощением всеблагого Господина на Священной Терре! Взгляд Императора судит душу, милость Императора наделяет силой, уставы Императора даруют власть. Слаще нектара Его веления, и Воля Его даёт жизнь. Святы те, кто прилепился к Богу, ибо в нём они обретут искупление и вечную жизнь! Но не таков тот, кто присваивает себе Его дар, ведь не может человек быть свят сам по себе. Используя силу души своей, он расточает её во мрак, в гниль и в смрад, как гхат’калеви, который возвращается к исторгнутой им же блевотине, чтобы пожрать её заново. Так величайшая святость становится величайшей скверной, и человек теряет душу свою навсегда.       …это был момент, когда я понимал, о чём говорит епископ на самом деле, и восхищался.       Это. Всё. Реально. Псайкеры реальны. Варп реален. Скверна реальна… А я в Вархаммере.       И это совсем не напоминало массовые истерии, охоту на ведьм, публичные всесожжения. Это была речь человека, облечённого властью, непоколебимо уверенного в том, что его слова дойдут до слушателей.       — Грех псайкерства начинается с желания утаить дар свыше. По булле иерарха Зерубеля, тот, кто испуган своим даром и отрекается от него, принимая обеты и механические скрепы, тому даруется прощение по законам мирским и духовным, ведь человек слаб, и лишь в свете Бога-Императора обретает спасение. Но тот же, кто крадёт у Господина нашего силу ради собственной выгоды, недостоин жизни своей и подлежит смерти от рук Небес и суда земного во благо своё и благо наше прежде, чем он погубит душу свою и души наши. Помните это и знайте — нет участи возвышеннее, нежели чем стать подле Бога-Императора на Святой Терре, а кто посягает на корону — исчезнет. «Будьте святы, ибо Я свят», — таково веление Владыки, да одаряет Он нас Своей милостью отныне и вовеки веков. Благословен Он и все деяния Его.       — Служение освящения Имени Господня открывает иерарх Маарата Иеремия Вард, — вновь уведомил тот же самый духовник, что в начале проповеди, и опять заиграла органная музыка, поддерживая хор возвышенной и пречистой мелодией.       — Марк, а что ты думаешь про псайкеров? — дёрнуло меня спросить.       Он хмыкнул, поглядел на меня задумчиво, осушил банку амасека и поставил её на стол.       — Что я думаю, что я думаю… сопровождал я как-то одного человека, про которого было указано, что он из таких. Нормальный был мужик, только с обручем на шее.       — Это для того, чтобы взорвать ему голову?       — Вряд ли, не знаю, — друг посмотрел на часы. — Мельхи, ты, надеюсь, в порядке. Нам в офис пора.       — Да, в порядке. Сойдёт. Не как вчера вечером, это точно.       — Не как вчера вечером… а что вчера с тобой было?       — Так ты не знаешь?       — Не знаю чего? Ты мне ни гхата не рассказал.       У меня на лице возникла, наверное, одна из самых глупых моих улыбок:       — Будешь смеяться, но я хочу спросить тебя о том же. Как пытаюсь вспомнить, что ночью делал, ничего не получается. Предлагаю баш на баш: ты расскажешь мне, куда меня отвёз и что там творилось, а я расскажу, что меня морально убило. Справедливый обмен, считаю.       — Приемлемо, — пробурчал напарник, но больше для видимости, так как в его глазах я приметил весёлые искорки. — Мы выехали около двадцати двух часов и ехали полчаса. Кроме «хочу увидеть, как здесь развлекаются люди» ничего больше не сказал, поэтому я отвёз тебя в самое благополучное известное мне заведение для отдыха. Точнее, оно таким было, — Марк поморщился, — потому что по дороге из него нас пытались ограбить, а внутри ширялись химией.       Я вздрогнул:       — Значит, мне не приснилось…       — Учитывая, сколько ты выпил и что тебе могли подсыпать, не удивляюсь твоим провалам в памяти. Я, конечно, сам виноват, не стоило тебя оставлять, — суховато отозвался Марк. — Ты ещё никак не мог замолчать и рассказывал всякую дрянь… Тебе нельзя пить, Мельхиор. Я-то о тебе знаю, мне на тебя присылали материал, но даже меня ты смог несколько раз, хм, нет, не напугать, но вот заставить засомневаться, допустить то, что ты говоришь реальные вещи… Заставить засомневаться меня.       — А что я такого говорил?       — Я не стал запоминать, — безэмоционально произнёс он и мне сразу стало понятно, что это ложь, — но вот про псайкеров ты тоже говорил… нёс ахинею и смеялся.       Беседа совершенно определённо сворачивала куда-то не туда. Мне становилось всё более и более дискомфортно, а Марк и не думал останавливаться:       — Например, ты говорил, что псайкеры могут создавать огонь из ничего, менять людям воспоминания, сокращать расстояния, прозревать будущее и многое другое. Извини, но это бред. Если бы они так могли, то за каждым из них велась бы тотальная охота.       — Если бы могли? А они разве не могут?       — Значит, ты действительно веришь во всё, что псайкерам приписывают, — мрачно отозвался Марк. — И многих псайкеров ты видел в своей жизни?       — За последние двадцать дней — ни одного, — язвительно отозвался на его такой же саркастичный вопрос.       — А, хм, ну да, конечно. Тогда откуда тебе вообще знать, кто псайкеры такие и что они могут или должны уметь?! А, Мельхиор? Кто ты такой, чтобы так говорить?       Меня всего охватило ледяным морозом. То, как Марк на меня смотрел, с каким тоном говорил… я словно бы вернулся назад во времени, когда смотрел на Александра, и тот был готов стрелять.       — Я не знаю! Думаешь, мне самому нравится то, что со мной происходит? Не помнить ничего о жизни до того, как очнуться где-то в туннелях города, но хранить в голове столько разной информации, что я его просто не осознаю?! Да я за эти дни, кажется, прожил целую новую жизнь и к корректировщику пришёл, чтобы узнать, кто я и что со мной случилось!       Гнев рассеялся, как выпущенный пар. Я выдохнул и облокотился на стол, подперев кулаком висок, и с горечью в голосе продолжил:       — А теперь ещё выяснилось, что у меня хроническая лучевая болезнь и мне нужно сидеть на таблетках, чтобы моё тело не распалось на комки отвратительных опухолей. Прекрасно, да? Вот почему я вчера был таким погасшим… и не считай тебя другом, никуда бы не поехал. Спасибо тебе за это, Марк. Ты меня вытащил из того ещё омута.       — Вот же святое дерьмо, — прошептал под нос коллега, глядя сквозь меня куда-то вдаль.       — Ещё какое. Но ничего. Мы живы, и пока про себя не узнаю всё, умирать не собираюсь.       — Кх-хе, а потом?       — А потом посмотрим, — я подумал и добавил: — Но скорее всего, найду другую цель в жизни. В конце концов, хотя бы в Гвардию вступлю. Набор же сейчас открыт.       — С лучевой болезнью?!       Марка это настолько развеселило, что он не сдержался и загоготал.       — А что, может возьмут и с лучевой, — моё ворчание пришлось как нельзя уместно.       К тому моменту, как мы покинули квартиру и отправились в офис, общественное богослужение кончилось, и вокс теперь ловил локальные эфиры, обсуждающие конкретный район, конкретный квартал и, самую малость, Маарат в целом.       Совсем без происшествий не обошлось: одну из дорог закрыли буквально перед нами, и по ней проехала колонна пожарных машин, а высоко над ней пророкотали приглушённые дымкой реактивные двигатели.       — Где-то что-то очень хорошо горит, если по тревоге аэрбот подняли, — прокомментировал Марк всю эту ситуацию, попутно настраивая рекодер на разные каналы, и ему повезло найти тот, где как раз шла передача по теме.       — …площадь возгорания уже составляет восемьдесят тысяч квадратов. Ситуация осложняется тем, что на ближайших складах хранятся потенциально взрывоопасные материалы. На текущий момент уже пропало без вести больше ста человек, которые находились на территории цеха…       Напарник щёлкнул на другую волну.       — …продолжается перестрелка между бандами в квартале Акатона-Серуса, сообщается о пострадавших горожанах. Силы офисов уже в пути…       — …Закончены дорожные работы на улицах 42-я и 821-я, снимается ограничение движения для контейнеровозов по магистралям «78», «94» и «105». Также к другим новостям: пожару на мануфакторуме «Гранион» присвоен класс опасности Хет. По предварительным данным, возгорание произошло в покрасочном цеху и быстро распространилась по коммуникациям…       Марк переключил рекодер на канал с музыкой и хмыкнул:       — Банды стреляют друг в друга днём. Ничего не меняется…. Как думаешь, Мельхи, все эти последние события связаны друг с другом?       — Наверное, да. Я же видел нападение на поезд своими глаза…       Машина тормознула. Напарник выругался, перестроился в потоке и переспросил:       — О чём ты говоришь?       — Теракт в метро. Банда напала на поезд, расстреляла кучу народу и успешно скрылась до прибытия на станцию. Я был там и видел их своими глазами. Мне просто повезло, что бандит посчитал, будто я мёртвый, и не стал в меня стрелять.       Марк засвистел разными тонами, а в его взгляде через зеркало заднего вида я заметил неоднозначное восхищение:       — Тебе везёт, словно Императором поцелованному.       — Я не псайкер.       — Мог бы не говорить, я в боссе не сомневаюсь, — сказал Марк, снова засвистел и внезапно нахмурился: — Стоять, если ты был там, то почему… Охранители должны были заявить об офисном служащем…       — Меня протексы очень убедительно попросили уйти нахрен, поэтому, наверное, не заявили.       — Не верю. Это невозможно, — друг покачал головой и засмеялся: — Какой абсурд!       — Однако это правда. Рад, что поднял тебе настроение.       Он одобрительно кивнул, и на этом разговор закончился.       Я так думал.       — К слову о псайкерах, — произнёс напарник, поправляя ремешок респиратора, пока второй рукой держал руль, — знал я одного… приятеля. Он работал не со мной, но на начальника, и умел… ничего из того, что ты мне рассказывал. Единственное, что он мог — это смотреть на человека и сразу же понимать его мотивы и эмоции. Ходячий детектор лжи.       Я молчал.       — Но Его Высокопреосвященство сказал всё правильно. Понимаешь, Мельхиор, псайкеры, особенно практикующие, долго не живут. И приятель, о котором я рассказываю, попал под машину. Погиб, не мучаясь. Но честно сказать, за несколько месяцев до этого его характер сильно испортился: ему казалось, что за ним постоянно кто-то следит. Так я в первый раз увидел, как человек сходит с ума… и я бы не хотел увидеть это снова.       Кант обнимал меня невидимыми крыльями, даря тепло и спокойствие.       — Однажды он сказал, что его преследует безликий чёрный человек. Сначала приходил в кошмарах, а потом приятель стал видеть его краем глаза, и… я думаю, он шагнул под машину сам.       — Поэтому ты жалеешь псайкеров, — вполголоса произнёс я с чётким ощущением, что так правильно, — не боишься их, хотя следовало бы, не ненавидишь, хотя так правильно, а видишь их больными людьми, которые не могут справиться с силой, которая у них есть?       Вокруг глаз товарища показались морщинки, и костяшки его кулаков, сжимающих руль, побелели:       — А что насчёт тебя, Мельхиор?       — А что насчёт меня… — я посмотрел в окно, глядя на все эти дома, на все эти промышленные коробки на тысячи человек, которым ничего неизвестно о мире, в котором они живут, на всех этих водителей, прохожих, пассажиров, законопослушных горожан и маргиналов; посмотрел на город таким, какой он есть, и ответил: — А я просто знаю, что псайкеры опасны настолько, что никакая мера по их сдерживанию не лишняя. Хотя… мне на самом деле их тоже жаль. Ты можешь быть хорошим человеком, но это ничего для тебя не меняет. Если ты псайкер — ты как бомба с неисправным детонатором и сам не знаешь, когда рванёшь. Поэтому мне трудно представить, что им позволяют здесь жить, как обычным людям, а не грузят и отправляют повально на Святую Терру, разве что обязывают принимать обеты и механические скрепы. Кстати, что это?       — Благословение Механикус. А теперь, пожалуйста, молчи, пока не приедем в офис. Спасибо.       «Да что такое, почему ты так реагируешь, что с тобой не так?» — так и подмывало озвучить все мысли вслух, но удалось сдержаться.       Я прислонился виском о стекло, в котором отдавалась вибрация мотора, и закрыл глаза.       Итак, что теперь мне известно? В Маарате знают о псайкерах. Официальное отношение к ним сдержанное, сдача на милость церковников поощряется, отправка на Святую Терру считается высшей честью, однако некоторые скрываются до последнего, и вот их уже разыскивают… как наверняка разыскивают сейчас Мельхиора, которого считают жертвой беглого псайкера. При этом люди с псайкерским даром могут от него отказаться — как?! — приняв обеты и благословение Механикус.       Благословение Механикус… А ведь так называют аугментации! Местное техножречество умеет создавать антипсайкерские импланты? И вроде теперь всё складывается, но как тогда понимать слова Марка о том, что практикующие псайкеры долго не живут? А как понимать проповедь иерарха? Как в Маарате вообще так всё сложилось? А, может, это вообще особенность планеты? Планетной системы? Я точно попал в тот самый Вархаммер? Что я могу проверить, а что нет?       Я застонал. Голова пухла от противоречий.       «Ты слишком многое на себя берёшь, Мельхиор. Попробуй сначала разобраться со своей жизнью».