Часть первая. Пульс пробуждения

      Рабочий день продолжался без изменений. Как и раньше, от меня требовалось сортировать входящие на терминал файлы и выставлять им подходящие теги. Аметил занимался своими делами за параллелью где-то в городской сети.              Время от времени я переключался от человеческого восприятия на машинное зрение, чтобы потренироваться в этом навыке, и наблюдал, как от напарника исходят вспышки, искрами проникающие в его рабочий когитатор, связанный со всеми остальными возле стен, а дальше по сетевой магистрали куда-то под основание здания. Мерцали провода, внутри которых проносились электромагнитные импульсы и пакеты данных; отдельный поток приходил к моему терминалу, и от моих нажатий лексографическая доска посылала к привязанному дата-порту такие же световые пульсации.              Во всём такая дополнительная реальность хороша. Единственный минус лишь в том, что в момент, когда я менял способ восприятия, то на неуловимую долю секунды переставал ощущать всё вокруг. Этот изъян обнаружился только сейчас, поскольку только сейчас у меня перед глазами был чёткий ориентир: экран терминала, примерно одинаковый как для нормального, так и для машинного зрения — и при переключении между ними он подвисал прямо на смене кадра, из-за чего получались очень странные… искажения.              Бывает так, что когда едешь в метро, то всё за окном сливается в тёмно-серую неразборчивую кашу, но стоит быстро повести глазами из стороны в сторону, как фон сразу же превращается в статичный кадр, существующий ровно до тех пор, пока глаза следуют за ориентиром снаружи вагона... Вот так и здесь. Да и к тому же этот лаг действовал не только со зрением, а вообще со всеми каналами восприятия, поэтому когда я услышал, как коллега что-то там говорит, то по инерции кивнул и продолжил перечитывать текст заявки, а потом только сообразил, что меня вообще-то спросили, и свернул выстроенное кантом виртуальное пространство.              Пришлось просить Аметила повторить вопрос.       — Дан, это твой родной цвет глаз или ты их перекрасил?       Он его ещё спрашивал так расслабленно, запрокинув руки за голову и глядя на параллели сквозь полуопущенные веки.       — Родной ли… Да, это мой естественный цвет, у отца такой же был.       «Хм, а фиолетовый у него потому, что Виктус — кадианец. Но вот у матери Мельхиора… Забыл. Надо было шкатулку забрать с собой. Или хотя бы пикты. А оставил всё Александру, эх. Интересно, как он там?»       Аметил довольно сощурился и улыбнулся, словно обдумывал нечто смешное:       — Жалко. Если бы перекрашивал, я бы у тебя спросил тебя за клинику. Давно хочу сделать золотые радужки.       — А зачем? Разве имплант не лучше будет?       — Для красоты, а для чего ещё? — он потянулся и улыбнулся. — А ставить себе окулусы не хочу. Во-первых, это продвинутое благословение. А во-вторых, это продвинутое благословение. Точка.       Я представил Аметила с типичной для Империума глазной бионикой и тихо хмыкнул:       — Странно. Они бы выделялись не меньше, чем золотые глаза.       — Мелах, не разбираешься — не лезь с советами, а? Я себе их хочу и сделаю, когда… повод появится. Между прочим, из нас двоих ты больше всего выглядишь так, словно из-под ножа хирургеона вышел или в вита-капсуле полежал, одно из двух.       — А что со мной не так, позволь спросить?       Аметил перевёл взгляд на меня; в его глазах промелькнуло заметное сомнение, но вместе с ним и лёгкая задумчивость.       Стойки с когитаторами вдоль стен продолжали переговариваться друг с другом едва слышными электронными писками. Основной машинный массив, с помощью которого лексограф выходил в сеть, мерцал динамически обновляемыми связями между процессорами, отчего кант никак не мог к нему подступиться. Даже не знаю, с чем сравнить…       Нет, я не собирался его взламывать, как медицинскую станцию Хананеля — к слову, хорошо что вспомнил, надо бы досмотреть скопированные материалы, а то Марк отвлёк — но, кажется, я начал прослеживать паттерн, а это значит, что наладить контакт с когитатором удастся. Осталось только понять, нужно ли мне это и если да, для чего. Не понесу же я его с собой, как планшет, для усиления техномантии? А хотя…       Планшет взломал и переписал, серверную заражу и переделаю, а там по местным сетям распространюсь и захвачу каждое подключённое к Океану устройство. Если даже с одним инфодеском я могу использовать широкий набор способностей, то насколько возрастут мои силы, если когитаторов под моим контролем станет не один, не два, а целый десяток? А если целый квартал? А район?              О, если всё получится, то единственной преградой для меня станет тот самый дата-куб. На него всё замыкается, он всё фильтрует и, следовательно, меня дальше не пустит. Но если удастся присвоить и его вычислительные мощности, то… это сразу закинет меня в одну весовую категорию с сильнейшими мира сего.              Через семьдесят два часа все сети будут скомпрометированы, а контроль над планетой…              «Выжжет мне мозги, не говоря о том, что меня ещё в начале создания ботнета заметят. Да и опять же, для чего мне это делать? У меня нет врагов…»       Я моргнул.       Все эти размышления промелькнули как-то слишком быстро. Вряд ли Аметил бы хмурился и глядел в одну точку больше десяти секунд.              Ладно, не важно.              — Не знаю, что не так, — пробурчал молодой человек с выбеленными прядями и повернулся к мониторам параллелей, — и это бесит. Забудь.              — А мне всё равно интересно.              — Тогда попридержи себя в руках, дольше проживёшь, — огрызнулся Аметил и остервенело забегал пальцами по кнопкам. — Работай давай, учен-ник.              — Ученик-мученик, — я тоже повернулся к экрану и положил ладони на доску. — Жалко. Я бы не отказался послушать про себя.              — Да ты напрашиваешься! Мелах, тебе заняться вот нечем?! Так я ж найду, что на тебя скинуть!              — Был бы рад. Да, файлы сами себя не отсортируют и соответствия не проставят, но это… несерьёзно как-то.              Аметил помолчал, а после присвистнул и сложил пальцы домиком.              Я его определённо удивил. Не понимаю только, в хорошую или в плохую сторону.              Он цокнул языком, глядя в потолок:              — Два дня. Ты продержался два каких-то дня, Мельхи. — он вздохнул: — Тебе нельзя в лексографы. Терпения в тебе вот ни на… вот нисколько.              — Может быть потому, что у меня мало времени?              — В каком это смысле? — буркнул Аметил.              Ха, вот уж не знал, что могу так кряхтеть. Коллега от этих звуков даже брови поднял.              — В смысле… Сходил я к вашему офисному медику, и он мне нашёл генераторумную болезнь в хронической форме. Теперь сижу на таблетках и если повезёт, протяну ещё какое-то время. Только жалеть меня не надо.              — Э? — парень взъерошил себе волосы и ехидно ответил: — Жалеть? Так ты сам виноват. Мог бы и не болеть. А теперь закончили отвлекаться. Делай то, что я тебе поручил. Когда начнёшь справляться достаточно — научу чему-нибудь ещё. Договорились?              — Договорились, — вполголоса согласился я и вернулся к монитору, однако краем глаза заметил…              Кажется, на долю секунды Аметил невольно дал понять, что такого ответа он от меня не ждал.              Это было очень странное выражение лица, проскользнувшее в тот момент, когда он думал, что я его не вижу. Что-то очень похожее на сочувствие, злость и нечто, отдающее отвращением.              Последнее так вообще непонятно, к чему и почему. Это он на себя, что ли, злится? Впрочем, оно пропало так же быстро, как и появилось.              Вообще, день такой себе. То разговор с Марком, после которого он был мной недоволен, то поведение Аметила, который который как с цепи сорвался, указывая на ошибки, то суматошная суета на этаже — все были как на нервах. Эта нервозность отразилась и на количестве входящих файлов на сортировку, но я потихоньку уже привыкал к использовании лексографической доски и отсутствию мышки как таковой, хотя иногда пытался её машинально нащупать, забывая, где нахожусь.              Кант, несмотря на притяжение когитаторов и системного блока Аметила, который ими всеми управлял, отреагировал на мои умозаключения и не стал подыскивать к вычислительному массиву ключ доступа, но я буквально затылком ощущал, как эти виртуальные щупы опосредованно изучают терминалы, находясь на почтительном расстоянии от мерцающих процессоров. И правильно, а то ещё коллега заметит сетевые запросы от неверифицированного пользователя… что-то не хочется мне проверять, как будет ощущаться обратный взлом и к чему это приведёт.              Заодно, когда раздумывал над возможными последствиями, нашёл ответ, почему Аметил не хочет глазную аугментацию. Он, конечно, о моих способностях не в курсе, но кому, как не лексографу, знать о программных уязвимостях в технике?              «Если у вас нет киберглаз, то вам их не смогут взломать… Если у вас, если у вас, если у вас нет киберглаз».              — Аметил, утоли моё любопытство, снизойди до ответа, — довольно ровным тоном сказал я, разгребая очередную волну файлов. — Вот меня отправили к тебе на подмогу, и ты уже который день выходишь в Океан. А как ты справлялся, когда тебе приходилось заниматься обработкой офисных документов? Ты их что, параллельно сортировал?              Коллега издал низкий гортанный звук. Его вполне можно было посчитать за объяснение, если бы напарник не фыркнул после этого:              — Мне плести сеть соответствий — дело пяти минут. Это ты создаёшь её с ручной обработкой каждого скана. Я же знаю особые методы.              — Спириты?              — Вот давай не надо о них, а? Давай не сравнивай цифромедиумов и меня. Я лексограф, вообще-то.              В его голосе прозвучали горделивые нотки, прямо заставившие меня поглядеть в его сторону. Он, как и ожидалось, лучился самодовольством.              — Однако для нас тот медиум из метро — та ещё проблема, как понимаю.              — Для кого «для нас»? Ты себя тоже в лексографы записал? А-а-а, ну точно же, как я мог забыть, патрон тебя к нам направил, как знатока цифровых таинств. Ну-ну.              — Так ты не ответил.              — А я не хочу облегчать тебе работу. Она обязана научить тебя смирению и пониманию истинных границ твоих знаний и возможностей. Если не можешь упростить себе процесс, то разучивай каденции. Может быть, они тебе подскажут, что делать, — сказал он и мерзко захихикал.              — Ну ты и засранец.              — Ещё б мне платили за то, что я с тобой вожусь, — снова гадко ухмыльнулся напарник, — но вообще, мне теперь интересно, найдёшь ли способ, который использую я?              — Смотри, я ведь и найти могу. Что только с этого мне будет?              — Ха, так ты же сам хотел перейти к более серьёзным делам. Вот считай, что это твой экзамен.              Я задумался и потёр переносицу.              — Ладно, Аметил, я понял. Только тогда мне нужно остаться после работы. Позволишь?              Мой вопрос его сильно рассмешил:              — Ты об этом Марка проси! Кстати, Марк… Что-то он не такой сегодня был. Не знаешь, почему?              — Не знаю. Наверное, из-за меня. По дороге в офис я его, кажется, расстроил.              — Ты? Расстроил? Серьёзно?! Чем таким ты его задел? Давай сливай, что есть!              — Давай без давай, — я поморщился. — По дороге в офис мы о псайкерах разговаривали, и…              — Тц, можешь не продолжать. Ты, конечно, молодец, Мельхи. Даже я знаю, что для Стигмата псайкеры — это личное. Хм, личное… Ты психир?              — Если бы ты ещё сказал, кто это такие.              — Те, кто словами в голову лезут и из души всё вытаскивают. Это у них такое «лечение», когда человеку показывают все его больные стороны. Но… — Аметил скосил на меня глаза, — Не похож. Терпеть их не могу, а ты вроде сносный. Сойдёшь за нормального человека.              — Это ты меня похвалил или обругал?              — Как хочешь, — коллега пожал плечами и нахмурился. — Я не пойму, какого гхата ты бездельничаешь? Работай давай!              — Тебе электрохлыста не хватает для убедительности.              — Пфхх, это ты меня ни во что не ставишь?              Он настолько восторженно улыбнулся, что я от него постарался отсесть подальше, но только упёрся в спинку стула.              — Нет. Я говорю, тебе бы подошёл электрохлыст. Командуешь ты точно как погонщик сервиторов.              — Каденция моя священная, какие у тебя сравнения! Какие сравнения! Да не вопрос! Если ты привык к тому, чтобы тебя погоняли, то я…              — Закрыли тему, — с внезапной для самого себя резкостью отчеканил я и повернулся к файловым таблицам.              — Эй, кого? Ты же сам начал шутить о сервиторах. Хм. Мелах? Дан, ты обиделся?..              — Не знаю. Не хочу говорить об этом. Забудь мою неудачную шутку.              — Уважения побольше добавь, и забуду. Ай, мне только возиться с тобой не хватало… Так, подожди, ко мне посыльный.              И впрямь: за дверью кто-то находился. Я совсем перестал замечать происходящее, целиком сосредоточившись на разговоре и на работе с файлами.              Стоило мне только вспомнить, что я теперь могу и сквозь стены смотреть, так кант показал призрачные всполохи биоэлектрических импульсов, складывающиеся в человеческую фигуру, находящуюся в коридоре, и мельтешение таких же фантомов во всех соседних помещениях.              Приятная способность. Но куда приятнее, что я теперь от радиошумов не глохну, как раньше.              Рядовой сотрудник офиса зашёл в когитаторную. Мужчина средних лет в жилетке, под которой находилась сероватая рубашка, в строгих деловых штанах и с запечатанным конвертом, на котором стоял сургучный штамп.              Аметил без лишних слов забрал у него письмо, показал, что тот может идти, разломал печать и достал из конверта удивительно небольшой лист в сравнении с его упаковкой. Посыльный остался стоять между нами.              Лексограф кисло поглядел на рукописное сообщение, на меня, на клерка, и с таким же кислым голосом сказал:              — Дан Мелах, тебя это, директор вызывает.              Долгие несколько секунд я не дышал. Моментально пронеслись вопросы, что я такого сделал, как это связано с Марком и чего мне ждать.              — Мне поручено вас проводить, — вежливо и почтительно пояснил свою задачу сотрудник, но от его слов мне не было ни холодно, ни жарко.              — Весьма неожиданно, — сипло отозвался я и отложил доску. — Мне… прямо сейчас пойти?              — Да иди. Быстрее пойдёшь, быстрее вернёшься. Всё в порядке будет. Старик и без того задержал эту встречу, — хмыкнул Аметил и добавил вполголоса: — Гхатова отрыжка, я теперь Ханну должен…              — Прошу за мной, — по-прежнему учтиво сказал клерк.                     Кабинет директора находился в противоположном крыле здания, и за то время, пока мы шли до него, я более-менее привёл мысли в порядок. Тревога улеглась, вспомнились слова то ли Софи, то ли Марка о том, что директор хотел со мной поговорить. Тогда почти неосознанно показалось, что меня ждёт собеседование. С другой стороны, какое собеседование после того, как меня зачислили в штат? Значит, ему от меня надо что-то другое.              В коридоре я чуть не столкнулся с девушкой в цветном свитере: показалось, что передо мной подруга Марка, которая нас встретила дней десять назад, но это была не Софи.              «Как же её зовут… Летиция».              Она равнодушно поглядела на меня, придерживая папку с полупрозрачными плёнками, и обошла стороной. Ни слова не сказала, но как холодной водой окатила.              Мой взгляд скользнул по её спине. А у неё есть на что посмотреть… Кхм. Так, где мой провожатый? Ах, вот же он.              Дверь директора венчала строгая литера прямиком из высокого готика, от которой расходились крылья аквилы. Они поблёскивали золотом и навевали весьма своеобразное настроение. А ещё над ручкой, похожей на рукоять трости, висело толстое чугунное кольцо, завершающееся молоточком. Ударять им нужно было по приделанной к двери металлической пластине.              — Теперь вас оставляю. Для того, чтобы войти, постучите четыре раза, — уведомил меня клерк и ничтоже сумняшеся ушёл.              Чугунное кольцо оказалось неожиданно тяжёлым, но я сделал так, как мне сказали. Раздался отчётливый четырёхкратный звон; такой звучный, что его, возможно, было слышно по всему коридору, а не только внутри кабинета.              Ожидаемо пискнула электроника и невидимый снаружи динамик озвучил:              — Дан Мелах, проходите.              Дверь медленно поддалась. Если это натуральная древесина, то настолько обработанная, что по весу уже сравнима с металлом. И по прочности, наверно.              Так и подмывало использовать кант, но я снова сдержался. Для того, чтобы подвиснуть между разными фазами восприятия, был не лучший момент.              Я осторожно зашёл в кабинет и огляделся.              Директор Гергион Закл сидел за широким полукруглым столом из тёмного благородного материала. Узорами его стол моментально напомнил храмы, которые я видел из окна монорельса на втором уровне: строгие контуры, чёткие столпы и шпили, монументальные колонны — и всё это упиралось в выступающую столешницу с закруглёнными краями. Под самим потолком довольно высокого кабинета проходила насыщенная малахитовая полоса из облицовочных панелей. Люстра со свечами давала нежный тёплый свет, такой не похожий на технические лампы в когитаторной или на бытовые люминосы в офисных помещениях. Вдоль стен впритык друг к другу располагались шкафы, часть которых была с прозрачными дверцами и с заставленными книжными полками. На столе стоял канделябр с потёками от воска и горящими свечками, находился короб вокс-аппарата с проводами и съёмной трубкой с пергаментами на ней. На особом возвышении перед директором лежала толстая книга с серебряной накладкой и застёжками, которую он, похоже, читал до моего появления.              Гергион Закл не изменился с нашей последней встречи. Седина, короткая причёска, волевой взгляд и короткая… уже не щетина, но ещё не борода. Полупиджак-полуджемпер, делавший его похожим на британского лорда в домашней обстановке. И выражение лица — строгое на грани с равнодушием. Хотя вот при виде меня к этому сочетанию прибавился ещё и оценивающий прищур.              — Добрый день, директор, — стараясь быть нейтральным, сказал я, когда пауза подзатянулась.              — Дан Мелах, садись, — движением кисти показав на свободный стул, Закл повернулся вместе с креслом, за чьей спинкой я с невероятным удивлением увидел окно с видом на город.              Прежде, чем я хоть что-либо сделал, Гергион Закл нажал на отдельную кнопку, и пейзаж растворился в помехах и сменился мраком. Только тогда я распознал в окне совершенно обычный экран, похожий на те, что висели в общей зале.              Нет. Необычный. Он смог меня обмануть.              Я сел на предложенное кресло. Удобное, с подлокотниками, без скрытой начинки — никаких датчиков не подсветилось, а ведь кант после эмоционального всплеска, казалось, заработал на всю катушку, чтобы меня ничего так врасплох не застало.              — Дан Мелах… — директор сцепил пальцы и положил руки на стол. — Намедни разговор с Ортоном провёл, и он говорил о тебе многое, в чём есть нужда мне знать. Однако его знание потребно дополнить.              И при первой нашей встрече его манера общения показалась совсем не такой, как у остальных. Сейчас же архаичный говор Закла ощущался настолько странно, что я не мог понять — это у меня проблемы со слухом, или его речь такая же напевная, как при богослужении в церкви?              — Я вас понял, директор. Однако я могу ответить не на все вопросы. Я и Марк находимся на службе у господина корректировщика, и это на нас накладывает некоторые ограничения, — произнёс я, не меняясь в лице.              — Хорошо, отрок, тебе нет нужды отвечать на вопросы, что пойдут супротив твоих обетов. Я поясню особо: мне скорее потребно о тебе понять, нежели узнать тебя во всех пределах. Итак, начнём. Но прежде возьму свой инструмент.              Гергион перелистнул где-то треть листов от всех, что были в книге, и достал из неё прямоугольный мешочек, перевязанный красной нитью. Внутри мешочка было что-то размером с ладонь. Он распустил нить и выложил на стол шкатулку, тиснёную серебром в узоре, от которого меня пронзило холодным узнаванием.              Я мог поклясться, что уже точно видел такую же ячеистую сеть! Её вложенные друг в друга шестиугольники с вырезанными на поверхности охранными псалмами сразу же напомнили, как я ехал на встречу с Бальтазаром в фургоне…              Точно, это же они, гексаграмматические обереги!              Чёрт.              Чёрт!              — Тебе ведомо, что я изъял, ведь так? — с некоторым интересом обратился ко мне директор.              — Не уверен на все сто процентов, — немного неловко улыбнулся ему в ответ, — но скорее всего… раз на нём такой оберег… это должно быть что-то… очень особенное. Реликвия, может быть?              — Довольно близкое понимание, — помолчав, сказал Гергион и положил на стол тонкие чёрные пластинки, окантованные таким же освящённым серебром. — Теперь же ты узнаешь одну из офисных тайн, слуга нашего патрона и протеже Марка Ортона. Смотри внимательно. Такое раньше видел ты?              — Такое? Нет.              — Хорошо, — он сложил руки на груди. — Этот наследный дар, коий я получил от своего учителя, а он от своего и так на десять поколений до нас — боговдохновлённая колода, сиречь Таро Прорицания. Ты смотришь на карты, что приоткрывают будущее и не раз говорили мне о грядущем благе.              Я моргнул. Очень медленно моргнул. И осторожно произнёс, не зная, как от отнесётся к моим словам:              — А как вы можете ими пользоваться? Имперское Таро говорит только с псайкерами.              В этот раз брать паузу пришлось директору. Он наклонил голову, раздумывая и снова оценивая меня.              — Юноша, карты говорят волей Бога-Императора с теми, кто может их слушать. Каждый — Его дитя, и Он милостив к каждому. Надо лишь знать моменты Его Божественной милости, и спрашивать Его именно тогда. Псайкерам же проще, но лишь по той причине, что они ближе к Отцу Небесному и одарены Им свыше. Однако оставим это. Я удивлён, что ты ведаешь сей тайной.              — Не сочтите за грубость, но я тоже иногда сам себя удивляю.              Мы оба усмехнулись своим мыслям.              — Скажи, Дан Мелах, как много Бог-Император значит для тебя, сколько Его в твоей жизни? — сменил тему Гергион, начав тасовать Таро, и перевёл взгляд на меня, потому что я молчал.              Меня всего охватил ступор, на самом деле.              Кант окутывал меня тёплым электромагнитным коконом, внутри которого было так безопасно и комфортно. А реальное тело и реальный мир…              — Что значит? — услышал я собственный же голос со стороны. — Если вопрос в том, хожу ли я в церковь, то нет, не хожу. Ходил ли? Ходил. Только я всегда хотел войти в сонм служителей Бога-Машины, так что и прихожанином был технохрама. А Бог-Император-Омниссия… я жив благодаря ему, ни больше, ни меньше.              Директор кивнул, принимая мой ответ, и начал тасовать карты.              — А что же изменилось?              — Я должен был пересмотреть свой взгляд на жизнь. Пересматриваю до сих пор.              — Хорошо сие. Сквозь поиск обретается истина. Я буду молиться за тебя, отрок.              Я невесело улыбнулся:              — Извините. Вы так говорите, словно думаете, что… я стану таким, каким был раньше.              — Отнюдь. Я говорил, что истина найдёт тебя. Иногда для осознания всей любви Отца Небесного потребна боль от одиночества. Но она пройдёт и Его свет наполнит твою жизнь.              Гергион говорил внезапно мягко, совсем как духовный отец на проповеди, и от этого становилось только грустнее.              Он хотел меня понять? Пусть благодарит Императора, что не сможет.              — Итак, отрок, прошу твоего согласия на то, чтобы я совершил расклад с твоим участием, — довольно технично произнёс директор. — То много времени не займёт и ничего от тебя не потребует помимо пары слов.              — Я соглашусь, только… могу ведь спросить?              — Добро.              — Зачем он вам нужен?              Гергион прекратил перетасовывать колоду и вздохнул:              — Отрок, в прошлый раз карты не дали про тебя мне знать. Это знак, что ты сокрыт от непрошенного взгляда в события грядущие. Они же дали знать, что Марк прибудет с вестями о скорых переменах. А кроме — что перемены те оставят след на вестнике. Посему мне нужно спросить карты сии иначе, дабы учесть тебя в грядущем. Сейчас… Начнём же. — директор свёл брови вместе и с заметным усилием нараспев сказал: — Псалом четвёртый, стих с семнадцатого по двадцатый. О чём надеяться мужу, что вопрошает о милости Твоей? Ты надёжная опора, Ты светоч для людей. Взываю к тебе из мрака сомнений, возвышаю голос к милосердию Твоему. Бог-Император да ответит, Бог-Император да ответит.              Медленно выдохнув, Гергион положил на стол первую карту и следом за ней ещё одну. Снова шорох тасуемой колоды, и на лакированную столешницу легли следующие три карты, формируя нечто вроде короны над перекрестьем из первых двух пластин.              — Пока достаточно, — скорее для себя, нежели чем для меня произнёс он, пристально вглядываясь в карточную композицию. — Итак… будет ли благо от Дан Мелаха для офиса?              Под моим пристальным взглядом Закл перевернул первую из карт рукотворной короны. Её тёмная матовая поверхность оставалась непроницаемой.              Пальцы директора дрогнули. Он встретился со мной взглядом:              — Дан Мелах, получал ли ты особые благословения от жрецов Омниссии иль помогал тебе твой господин и наш патрон?              — Импланты? Нет… не знаю.              — Понял. Тогда иначе… придёт ли помощь к нам в грядущих переменах?              С этими словами он перевернул вторую карту и тоже всмотрелся в её совершенно одинаковую с оборотом лицевую сторону.              — Что ж так непрозрачно-то, сегодня вы особенно тихи, — пробормотал Гергион и снова посмотрел на меня: — Отрок, прошу тебя, дай своё согласие вновь.              — Не знаю, как это поможет, но ладно, Даю согласие.              — Аминь, — мужчина сложил ладони аквилой и коснулся третьей карты из короны: — Прошу, ответь, смиренно я взываю… кто дал согласие своё сейчас передо мной — он защищён от прорицательского взора?              Последняя карта из внешних легла на стол перевёрнутой к своим товаркам, никак не изменившись в итоге.              Я нарушил повисшую тишину:              — Дан Мелах — это выданное корректировщиком мне имя. Может, карты молчат поэтому?              — Или если ты владеешь тем же знанием, что и я, — усмехнулся Старик. — Но это знание есть тайна, а тебе не сорок лет, чтобы к ней подступить, отрок. Однако не весь расклад открыт.              Прорицатель поднял четвёртую — предпоследнюю. Она отличалась от предыдущих узором внутри матового чёрного стекла.              — С этой картой соотнесена твоя роль в грядущих событиях, а с этой, — он показал на пятую, — связан вероятностный итог твоего присутствия. И они обе, как тебе открыто, являются старшими картами колоды. И это есмь тоже знак. Весомый.              Гергион Закл с почтением выложил обе карты поверх уже открытых и тихо зашептал про себя ещё один псалом.              Не знаю, что это было, но мне казалось, что каждый раз, когда Старик касался двух оставшихся карт, пламя свечей как-будто колебалось, но на самом деле оно оставалось неподвижным.              Я зажмурился.              Странные пульсации, не похожие на общение механизмов, электромагнитные волны или беспроводные каналы передачи данных проносились по кабинету. Я не видел их, но отчего-то мог детально описать, на что они похожи: на ветер, волнами набегающий на поле колосьев, на волнение в море, расходящееся кругами в бесконечность, на любопытные глаза, появляющиеся со всех сторон и моргающие в такт прикосновениям.              «Кажется, это всё-таки псайкерство», — сглотнул я, сжимая рукоятки кресла и машинально «щёлкнул», словно мог спастись в той виртуальности.              Ох, зря… Стало только хуже.              В ушах зазвенело от шипения, которое исходило со всех сторон. Кант топорщился, как разъярённая кошка, покрылся пушистой бахромой, в которой накатывающие волны запутывались и рвали её на части. «Модель» заполнили помехи, диссонансы и бессвязный шёпот, от которого волосы на затылке встали дыбом, а кожа покрылась мурашками.              «Это плохо. Это всё очень плохо! Если они меня увидят… нет!»              Вдох застрял на полпути к лёгким. Мышцы застыли, пальцы не шевелились, веки не могли сдвинуться с места. Зато прояснились мысли.              Глитчи, помехи и шум также замерли вместе с психическим ветром, который призвал этот… этот…       «Спокойно, Мельхиор. Ты замедлил время и всё не так страшно. Это не осознанная психосила. Это чёртово гадание на Таро. Оно вообще на тебя не направлено, ты попал под спонтанный выплеск. Ты сможешь себя защитить. Я смогу. Мы сможем. Надо только придумать, как».              Внутри меня родился смех, но наружу вырваться он не смог. Циферблат хроно нехотя отсчитывал одну миллисекунду за другой, тело не успело отреагировать.              «С защитой от сетевых угроз у меня всё в порядке — она есть. Защита от Варпа… защита от Варпа…»              В замедленной и плавно меняющейся картине происходящего под светом свечей особенно странно мерцала серебряная вязь на футляре.              Император, да вот же она, защита от Варпа! Мне надо только её продублировать!              «Бинарный кант, вот надеюсь, я прав. Как же я надеюсь, что я прав! И… давай!»              Вся виртуальность перед глазами вспыхнула серебром.              С нематериальным треском между мной и оберегом возник канал.              Я с замиранием ощутил, как кант замерцал, затрепетал, завибрировал, проникнул в материальную структуру…              …как в процессоры когитаторов…              …как в электронные схемы…              …как в химические связи…              …И преобразился.              Меня пробила сильнейшая внутренняя дрожь. Тёплый ворс электромагнитных полей сменился холодом таких частот, для которых у меня даже не было названия, и виртуальное пространство покрылось многослойным геометрическим барьером. Шестиугольным. Металлическим. Решетчатым, словно соты.              На самом краю сознания прозвучала странная мелодия, и меня выкинуло как из виртуального пространства, так и из заторможенного времени.              Вдох продолжился по инерции и вырвался скомканным смешком.              Мандраж остался, но теперь мне хотя бы не было настолько страшно. Порывы потустороннего ветра тоже остались, но… они, до этого пролетавшие меня насквозь, перестали касаться вообще.              Да, теперь они меня огибали.              Аллилуйя, Император. Твоей мудростью мы жить будем.              Я повёл плечами, стараясь не показывать, что только что ощущал. А вот Гергион открыл глаза, посмотре на карты, остался таким же непроницаемым, каким был всё это время, и тяжело вздохнул:              — Ладно, отрок, иди. Ты свободен.              — Я могу вас спросить ещё кое о чём?              — Конечно, — кивнул мужчина, собирая карты вместе и начиная снова тасовать колоду.              — Расклад ведь ничего не показал?              — К величайшему сожалению, всё так.              — И вы же хотели знать, какое влияние я окажу на офис, чтобы защитить своих?              — Своих… Я был главой сиротского дома, Дан Мелах. Все, кто вырос в его стенах — это мои названные дети. И те, кто состоит в офисе, и те, кто нашёл иной путь в жизни. Если бы не Таро, я бы не смог уберечь многих от грядущих бед. А сейчас они грядут, сие видимо и без прорицания.              «Ваше прорицание — это псайкерство».              Да, Мельхиор? Что же ты этого не говоришь вслух?              Ладно, успокойся, спокойно. Всё прошло, мы живы. Ну подумаешь, тут передо мной только что человек до Варпа достучался. Из Варпа же не постучались в ответ?              …нет, не постучались. Но я всё равно пересрался.       Это ж какой кирпичный мануфакторум я открою, если столкнусь с Варпом по-настоящему?       Нет, не думай, не думай!              — Похоже, что я действительно приношу неприятности… Не так давно мне сказали, что во мне густая тень. Может, вам эти слова будут понятны больше, чем мне.              Гергион Закл выронил карту.              Он посмотрел на меня, как будто бы видел впервые, но вместо оценивающего прищура его глаза были раскрыты в широком недоумении:              — Юноша… как ты сказал?              — Я сказал «во мне густая тень».              — Хм… да, ты верное предположил. Тень, говоришь… Да, оно имеет смысл. Да.              Мужчина поднял упавшую карту и только собрался вложить её к остальным в колоду, как замер. Я тоже увидел, что на ней был рисунок.              Серое тело по пояс, пронизанное проводами, кабелями и шлангами, с сомкнутыми веками и обтянутое иссохшей до цвета янтарной рыбы кожей. Лицо, которое напоминало посмертную маску с чётко выделенными мышцами, лишённое носа, но вместе с тем всё ещё живое, исполненное муки.              В первый момент она невероятно напоминала Бога-Императора на Золотом троне, но первое впечатление развеялось без следа.              Нет глазной оптики. Нет Трона. В мумифицированном лице застыл крик о помощи. Провода вгрызаются в тело, переплетаются вместо кишок под рваным белым балахоном. Золотой нимб поглощает чернота, что растёт изнутри него же. И этот беззвучный вопль, доносящийся из нарисованных глубин…              От этого рисунка бросало в дрожь. А ещё перед его появлением не было даже психической ряби. Он просто выпал, и всё.              Вот что наводило настоящей жути.       «С меня хватит, я сваливаю».              Мы пересеклись взглядами и Гергион спросил:              — Дан Мелах, вам знакомо сие знамение?              Я отрицательно кивнул. Сказать что-либо оказалось выше моих сил, но директор ответил на негласный вопрос:              — Сие есть знак свыше, что мне спрашивать о вас запрещается. Обычно я трактую этот образ так. Но есть и другие толкования, — он помедлил перед тем, как брать карту пальцами, словно та вот-вот ожила бы и ядовитой змеёй впилась ему в ладонь. — Финис Шем Тарот…              Гергион замолчал, сложил колоду целиком и я понял, что больше он ничего не скажет. Тема закрыта.              Ох, это было сильно.              — Я вам ещё понадоблюсь?              — Более пока нет. Возвращайся к лексографисту Аметилу, Дан Мелах. Благодарю за твоё участие.              Мне оставалось только кивнуть и покинуть кабинет. А ещё переварить всё, что случилось.                     Кант, похоже, всерьёз взялся за гексаграмматические обереги. Теперь они мерцали на периферии зрения, подобно шестиугольным сотам, сталкивались друг с другом и расходились. В этом движении они напоминали элементы щита как у кораблей или у титанов.              Кроме подвижных плоскостей в виртуальном пространстве также парили гексагональные скопления. От моих мысленных прикосновений они искажались геометрическими полигонами и мягко отлетали в стороны. А уж на какой внутренний диалог они наводили…              «Вот скажи, кант, почему ты не скопировал обереги ещё тогда, когда наткнулся на них в фургоне Бальтазара?»              Ну почему, почему… Потому что не надо было копировать, и иди-ка ты нахер со своими вопросами, вот почему.              «Злишься? Так на самого себя же злишься».              Знаю, но это ничего не меняет. Откуда мне было знать, что я столкнусь с латентным псайкером, который при этом ещё и не догадывается, что лезет в Варп со своими вопросами картам Таро? Ещё повезло, что решение лежало буквально перед глазами.              «Ха! Имперское Таро — это разрешённый вид предсказания, и к тому же Гергион говорил, что его учили с ними обращаться».              Ага, а почему тогда не санкционировали? Ладно там молчу про то, чтобы погрузить на Чёрный корабль и лети давай на Терру, там вроде как есть порог по силе, но… псайкеров в Маарате выявляют и аугментируют! Я ведь прав?              «Прав, прав. Слушал же проповедь и восхищался тем, как тут всё устроено. Чего-то теперь не восхищаешься».              Да потому что каждый бога душу мать раз стоит только мне о чём-то подумать больше обычного — как это со мной происходит! Да ещё так происходит, что само собой разумелось! К техножрецам сходил, вниз меня сослали, что ещё? Ах да, дважды попасть к перестрелку, и теперь повстречаться с настоящим псайкером как раз после проповеди. Изумиться можно!              «Подумай в следующий раз о чём-нибудь хорошем».              Ты вообще на чьей стороне?              «На твоей, разумеется. Правда… ты же мысленный диалог с кантом пытался вообразить?»              Стой, а разве не я должен отвечать за кант?              «Как бы должен, но уже без разницы. А ещё я должен был искать способ альтернативной обработки данных и ни на что не отвлекаться».       Угу. Не отвлекаться.              Я в наивысшей степени хмуро поглядел на монитор, на котором находилась файловая таблица с заявками, приходившими мне сегодня на параллель. Они все были обработаны, и теперь у меня было время для того, чтобы разобраться в программе для сортировки файлов.       Так и хотелось позвать кант, чтобы он всё-таки проник в операционную среду параллели и нащупал бы способ иной сортировки данных, на который Аметил сегодня намекнул, но было одно «но»: если бы я позволил канту это сделать, то моей заслуги в сданном экзамене на ученика не было бы. Мне надо разобраться в этом самому, это вопрос чести.              Не человек для силы, а сила для человека, так ведь говорят. Становиться придатком канта как-то не хочется. Гергион же придатком своих латентных сил не стал.              «Иронизируем, инфодемон?»              Иронизируем. И ждём, когда на меня накатит в очередной раз. Я же использовал бинарник на всю катушку. Последствия просто обязаны быть.              «Ага… стрёмно их ждать, на самом деле. Хотя… может, в этот раз обойдётся?»              Ха-ха, да-да, конечно. И всё-таки, почему я не скопировал гексаграмматическую матрицу ещё в фургоне?              Ответ пришёл почти сразу: «Да потому что не подумал, что реально столкнусь с психоактивными людьми. Ну зато теперь есть и активная, и пассивная защиты от Варпа… в какой-то мере».              Я потёр кончик носа.              Удивляет лёгкость, с которой мне вообще получилось адаптировать кант под эту задачу и создать гексаграмматические матрицы.              Гексаграмматические матрицы, хм…              Я снова посмотрел на парящие сгустки платоновых тел и хмыкнул про себя.              Нет, слишком сложное название. Надо бы придумать чего-нибудь попроще. Гексаграммы, энграммы, джи-матрицы… М-да, такое себе. Энграммы вообще из другой оперы.       А если проще — гекраммы?       Звучит так, будто я иду за водяным чипом в пустоши.       Гематрицы?       Гематрицы…       «Хочешь повторить в третий раз, чтобы признать очевидное? Это удачное название. Лучше не придумаю».       Вот так и решим.              Хм, если кант смог адаптировать себя, считав защитную функцию со шкатулки, то сможет ли перенести гематрицу на материальный объект? Электронные устройства он ведь перепрошивает только так.              Попробовать бы…       «Снова отвлёкся?»              Я с шипением выдохнул сквозь зубы. Монитор ехидно светился, программная среда оставалась невозмутимой. Мои попытки исследовать её возможности через каденции ничего особо не дали.              Отчаянно не хватало обучающих материалов или наглядных примеров. Аметил вот при мне в ней ни разу ещё не работал.              Пальцы замерли над доской.              Аметил… А ведь он при мне ни разу и технические псалмы не читал, и вообще, эта когитаторная совсем не напоминала те, что я видел раньше. Ни ту, что у наёмников на границе была, ни ту, что на станции монорельса, ни в помещении торгового центра, где я поработал как технолог…              Аметил, сукин ты сын, как это понимать?              Одиночный импульс прилетел на мою параллель и высветился на экране входящим файлом: «Долго ещё будешь сидеть за параллелью? Давай к нам, тебя Софи зовёт. Подпись: я знаю, что ты уже прочитал моё сообщение. Если не придёшь — отключу доску».              — Как непочтительно! — хмыкнул я, набирая каденцию, которая завершала рабочую сессию. — Ты ещё за мной и следишь!              Прислать что-либо коллега не успел: я выключил устройство и вышел из когитаторной.              На этаже людей почти не осталось. Дневная смена закончилась, а ночная ещё не началась. Те же, кто находились в кабинетах, видимо, работали сверхурочно.              Засиделся я. Хроно уже поздний вечер показывают, а Марка всё нет и нет.              В общей зале всё было так же, как обычно: экраны на одну стену с трансляциями, софа, несколько диванов, стулья, стол, барная стойка и лёгкий аромат цветов.              Перед экранами спиной ко входу сидел, закинув ноги на стол, покрашенный под зебру Аметил. Его электу и аугментации для беспроводных соединений тонко пищали окружающим дата-портам.              Софи Шесс выкладывала печенье в глубокие тарелки. Рядом стоял рекафный сервиз, из носика заварочного чайника выходил парок. Летиция перечитывала сшитые вместе документы и оставляла в них пометки.              Я улыбнулся. Действительно, всё как обычно.              — Привет всем, — несмотря на усталость, мой голос звучал жизнерадостно. — А где директор?              — Да, слежу, умник! — крикнул мне Аметил, не оборачиваясь.              Софи укоризненно на него посмотрела, словно мамочка, и перевела взгляд на меня с большей приязнью:              — Привет, Дан. Заходи, я принесла хорошую выпечку.              — Это можно, — я кивнул. — Вы не знаете, Марк ещё не приходил?              — Он вместе с Ханном сегодня на полигоне тренировками занимается, — снова вклинился напарник и, подумав, добавил: — Тренировками боевого состава, то есть. Роза, не знаешь, они масло с собой брали?              — Да, взяли. Они сегодня собирались отработать механику стрельбы.              — Лучше бы друг друга отработали.              — Аметил!              — Да, я Аметил! Пошутить уже нельзя?              Я сел на свободный диван и запрокинул голову.              О-о-ох, как же хорошо… если бы ещё в ушах так не звенело, вообще отлично бы было.              — Гергион отдыхает после бдения на сутках, — ответила Софи на мой вопрос и поставила приготовленный рекаф на стол вместе с тарелкой печенья.              Встретив мой взгляд, она согласно кивнула, и от уголков её глаз разбежались едва заметные лучистые морщинки.              Я налил в кружку рекаф и сделал то же самое для заместительницы директора. Печенье на ощупь напоминало рассыпное, но более плотное. Оно не крошилось ни в руках, ни на зубах, и…              Беру слова назад: оно восхитительно! Да ещё и с начинкой, похожей по вкусу на варёную сгущёнку!              Кажется, этот вечер способен воздать приятными переживаниями за всё сегодняшнее.              — Летиция, Аметил, присаживайтесь к нам, — произнесла Софи, посмотрев как на девушку, так и на лексографа.              Всё ещё с укоризной, кстати. А ему хоть бы хны. Сидит, морда довольная, лыбится. Прям чувствую, как веселится.              — Софи… могу на ты?              — Конечно, Дан.              — Спасибо, Софи. Я правильно понимаю, что директор устраивает суточное бдение каждый раз перед тем, как использовать Таро?              — Ох, откуда ты…       — Он делал на меня расклад.       — Это… необычно, — вполголоса произнесла женщина, словно затронутая тема была не для всех ушей. — В целом, да, чтобы карты ему отвечали, Закл должен изнурить себя. Но это всегда себя оправдывает. Как, например, в волну ужаса. Без помощи Отца Небесного мы бы не выжили… и не повстречались бы с нашим покровителем.              Софи печально улыбнулась, словно в её словах был тайный смысл, который я не мог уловить.              Не исключено, что так оно и есть.              Девушка собрала документы вместе и села сбоку от Софи, даже не удосужившись посмотреть в мою сторону       Нет, это даже смешно!              — Я тебе не нравлюсь?              Она смерила меня взглядом, после которого дёрнула уголком рта в очевидной насмешке:              — Нет.              Над столом повисла довольно неприятная тишина.              — Дан, если хочешь, можешь рассказать что-нибудь о себе, — сразу же нашлась Софи, и я задумался.              Нет, Летиция мне, в сущности, была безразлична тоже, но с чего я такое отношение к себе заслуживаю… хм, да и хочу ли чего рассказать?              А почему бы и не рассказать, на самом деле.              — Не вижу причин отказывать, — я пожал плечами, — только сами понимаете, всем поделиться не получится. Хотя вот для начала рассказать могу, как из куполов сюда попал. Не знаю, будет ли эта история вам интересна…              — О-о-о? — послышался задорный восклик Аметила: — Новенький байки травить будет? Софи, я в деле! Гхат возьми, я в деле!              Коллега подошёл к обеденному столу, демонстрируя широчайшую ухмылку.              Летиция фыркнула и положила печенье в рекаф.              — Мне бы только сообразить, с чего именно начать, — попробовал я отшутиться, но тут в уши вклинился совершенно непривычный электронный писк, и следом он продублировался из динамиков во всех комнатах и коридорах: «Ву-уип! Ву-уип! Ву-уип!»              В мгновение ока всё резко поменялось.              Аметил резко развернулся к экранам и раскинул руки, словно встал за рабочую параллель.              Летиция прижала к груди сшитые бумаги и сжалась, глядя сквозь стол пустыми глазами.              Софи замерла, разом перестав казаться доброй и заботливой. Сквозь её светлое и улыбчивое лицо проступило нечто странное, как у сестры милосердия из военного госпиталя.              А я… а что я. А я не знал, как реагировать, но предчувствие опасности захватило с головой.              Сирена отключилась и Аметил сдержанно выругался.              Летиция выдохнула и посмотрела на свои непослушные руки, продолжающие прижимать документы к груди.              Софи поднялась из-за стола, вытащила кармана вокс-фон и чётко проговорила:              — Оперативные группы, занять боевые позиции. Внешний защитный контур — активировать. До выяснения обстановки вводится протокол боевой тревоги третьей степени. Это приказ.              Женщина отключила вокс и постаралась вернуть лицу прежнее доброе, пусть и озабоченное выражение, но голос по-прежнему звучал с примесью чего-то жёсткого:       — Дан, Летиция, останьтесь пока здесь. Аметил, пойдём, поможешь.              — Нам Старика поднимать надо, — огрызнулся он, дёргая рукой так, словно выполнял каденции на доске.              Я присмотрелся машинным зрением: один из чёрных имплантов у него сверкал в такт испускаемым потокам данных.              О, а я так же могу! Только в виртуальной реальности.              Подождите… нет, это действительно то же самое, что делаю я с кантом!              «Аметил, ты ничего не хочешь мне сказать?»              Дверь в залу распахнулась, и все находящиеся, включая меня, повернулись ко входу.              Там стоял директор Гергион Закл.              — Уже поднят я, — скупо произнёс он. — Отбой тревоги, София. Командуй общий сбор. Есть новости.              — Ханн с Марком будут через два или три часа, — сказал Аметил.              — Поторопи их. Дело не терпит отлагательств, — директор подошёл ко столу, взял пустой стакан и до краёв его залил рекафом. И выпил залпом, словно водку. — Вот видел же я развилку эту… Мы вышли на неё.              — Чего нам ждать? — осторожно спросила его заместительница.              Гергион хмыкнул, на долю секунды встретившись со мной глазами, в которых плескалась горечь сродни рекафной:              — Людских потерь.              Он помолчал, вздрогнул, и его взгляд прояснился окончательно:              — В ближайшие дни.