Мой доктор — вампир

      Жан не понимал — ничего, абсолютно ничего. Серёжа суетился, почти дрожал, его зрачки в панике бегали по кабинету, руки тряслись, а пульс зашкаливал за пределы всех норм (Жан прекрасно слышал это своим чутким вампирским слухом). Он чего-то испугался. Но чего?       ”Что я сделал не так? Где совершил ошибку? Где был неосторожен? В моей голове крутился с десяток вопросов, но, глядя на панику Барановского, я не находил ответа. Быть может, я сделал что-то триггерное? Задел за старые душевные травмы? Шея — его проблемное место? Был плохой опыт с партнёрами или партнёршами?„       Жан медленно, почти бесшумно обошёл стол и тихо сел, взял в руки карточки. Скорее для вида, чтобы дать ординатору пространство, чтобы показать, что всё нормально, что он не собирается идти за ним, преследовать; чтобы показать, что он не опасен и не будет давить. В холодных пальцах нервно крутилась синяя гладкая ручка от Bic.       ”Может быть, проблема в жёсткости? Он дёрнулся так лишь после лёгкого укуса. Не стоило его кусать, до этого всё было хорошо. Merde!„       Жан наблюдал за напряжённой спиной Серёжи. Он, словно в бреду, неловко и неуклюже пытался снять свою куртку с крючка, а потом резко дёрнулся к двери, дрожа всем телом, словно боялся, что Жан за ним погонится.       ”Mon Dieu, mon chéri, чего же ты так сильно испугался? Кто это с тобой сделал?„       Серёжа не мог открыть замок — он иногда заедал, такое периодически случалось... Дешам напряжённо, с искренним беспокойством в глазах украдкой наблюдал за метаниями ординатора. Ему было искренне жаль мальчишку.       ”Для меня это обычно не свойственно, но я не был расстроен, что ничего не вышло, я был больше взволнован из-за Серёжи и его реакции. У него была явная паническая атака, а я должен был просто сидеть и смотреть, потому что чувствовал, что если двинусь или скажу ещё хоть слово — напугаю его ещё сильнее. Правильнее всего тогда было дать ему свободу и оставить наедине со своими демонами.„       Жан коротко выдохнул и опустил глаза в историю болезни, написанную кривым почерком Сергея. Тот, наконец, разобрался с замком. Но отчего-то не спешил выходить — просто замер у двери с ладонью на ручке.       — Жан Иванович, пойдёмте покурим?       Как чёртов гром среди ясного неба. Как стрела в сердце. Как пуля в висок. Жан абсолютно этого не ожидал. Ещё одна до безумия привлекательная и ужасно раздражающая черта Сергея — его неоднозначность. Иногда его невозможно было понять. «Так ведь ты такой же иногда», — говорила Аня. Жана это злило. Не такой же. Он привык всё делать размеренно и постепенно. Жан был не из тех, кто менял своё решение на полпути, он всё планировал заранее, у него всё было по местам, по полочкам, а Сергей — это хаос. И этот хаос Жана и притянул. У Сергея бардак в голове. Жан ненавидел бардак, но клюнул. И пропал.       Дешам поднял искренне удивлённый взгляд и посмотрел Сергею в глаза — они всё ещё блестели, зрачки всё так же были расширены, он дышал тяжело, словно пробежал марафон, голос немного подрагивал. Но эта улыбка...       Эта безумная улыбка, скрывающая тихую истерику, отчего-то заставила Жана сглотнуть и отложить ручку французской фирмы в сторону. Жан глядел ему в глаза и больше не видел там страха, лишь сумасшедшее предвкушение и бешеный азарт.       ”Кто же ты такой, Сергей Барановский?       И что у тебя в голове?„       — Пойдёмте, Сергей. — Осторожно кивнул Жан, медленно вставая из-за стола.       Он старался двигаться плавно, чтобы не вызвать ещё одного приступа паники. Дешам снял с себя халат и вместо него надел осеннее пальто, накинул на шею шарф, ожидая, что снаружи холодно и ветер.       Сергей отвернулся и отворил дверь кабинета, первым выходя в коридор. Жан пошёл за ним следом.

***

      Конец октября — вечером в Смоленске было прохладно. Серёжа ничего, кроме своей кожаной куртки, с собой не взял. Не то, что у него был шарф или хотя бы шапка... Нет. Ему нужен был этот холод, чтобы, может быть, прийти в себя окончательно. Он слегка дрожащим руками достал пачку сигарет — мятую, потрёпанную.       Жан устало вздохнул и протянул ему свой портсигар.       Да, вы, блять, представляете? У него был портсигар. Жан Иванович вообще был ходячей эстетикой: его волосы, его парфюм, стиль одежды, разные мелочи от бензиновых красивых зажигалок до брошек и значков на пиджаках. В общем, +1 к моей слабости. Он как будто вышел из пинтереста...       Барановский растерянно завис, буравя взглядом портсигар с дорогими и явно вкусными сигаретами.       — Бери, пожалуйста, я не вытерплю запаха твоих дешёвых сигарет в кабинете, — Жан снисходительно улыбнулся и потряс портсигаром перед лицом ординатора.       — Ну да, — Серёга фыркнул, вытягивая, наконец, сигарету и поднося её к носу. Втянул запах и блаженно улыбнулся. Табак и шоколад. — Простите, Жан Иванович, нет у меня денег на что-то такое, как у вас. — Он отсалютовал доктору сигаретой и достал из кармана кожанки коробок.       Жан хмыкнул и откинул крышечку очередной красивой зажигалки. Серёжа чирканул спичкой, но ветер тут же задул её. Барановский терпеливо достал ещё одну, но попытка снова провалилась, и тогда он раздражённо выругался.       — Mon cher, успокойся, — Дешам подошёл ближе к ординатору. Серёжа вздрогнул, но остался стоять на месте. Он замер с сигаретой, зажатой в зубах. Холодный ветер растрепал его волосы. Жан сглотнул слюну и отвёл взгляд от растерянных зелёных глаз Сергея. Ему хотелось вытянуть сигарету из его рта и поцеловать, но с ординатором что-то происходило, и давить Жан не собирался. — Давай я, — Жан поднёс зажигалку к кончику сигареты, щёлкнул колёсиком, прикрыл рукой пламя от ветра, а Серёжа запоздало накрыл его ладонь своими двумя в попытке максимально закрыть огонь от злых порывов ветра.       Я уже касался Жана до этого, даже в тот же день, когда мы несколько раз едва ли не поцеловались, но в тот момент, когда он зажигал мне сигарету, что-то произошло. По крайней мере, мне так показалось, не знаю. Может, тот момент был чем-то особенным только для меня. Я касался его рук — ледяных рук — своими тёплыми, почти горячими, и думал не о том, что мне надо зажечь чёртову сигарету, а том, что я хотел бы бросить это всё и согреть его, согреть его замершие ладони и пальцы...       Серёжа поднял голову и встретился взглядом с его глазами. И вновь замер, забыв, что ему, вообще-то, нужно дышать. Зажжённая сигарета дымилась и тлела, Жан уже отпустил колёсико, но руки не опускал, Серёжа сжимал их в своих теплых ладонях, и у себя в голове уже тысячу раз засунул их себе под одежду, где кожа была горячее. Чтобы согреть их.       Я не знаю. Словно между нами пробежала искра. Да, вот именно сейчас, а не часами ранее, когда мы в первый раз едва не поцеловались. Это было очень странное ощущение, и если описывать его поэтично, то я бы сказал, что в моём животе запорхали бабочки.       — У тебя сигарета тлеет, — прошептал Жан хриплым голосом, не отводя взгляда от глаз Серёжи.       — Ага, — запоздало моргнул тот, хватая сигарету между пальцами.       Ветер подул снова, и на это раз он принёс с собой снег. Первый снег в конце октября— вполне адекватно для средней полосы России. Жан Иванович выпустил изо рта дым, который, подхваченный ветром, взмыл вверх и рассеялся.       У него были сигареты со вкусом шоколада. Красивые такие, дорогие. В мою голову в тот момент лезла всякая ерунда, бессмысленная и глупая, чтобы вытеснить, более личные и не менее пугающие мысли. Тревожащие, будоражащие сознание, волнующие всю мою суть.       Каково это — целовать вампира под первым снегом уходящей осени? Лирично звучит, мне вообще тогда хотелось в лирику и романтику, момент ведь был до безумия романтичным: мы оба близко, воздух между нами буквально наэлектризован, глаза Жана на моих губах, дым из его рта — совершенно бесцеремонно и бессовестно — мне в лицо.       Снег медленно кружил вокруг и уже успел насыпать Жану в волосы, от чего тот стал выглядеть ещё красивее. Его короткие кудри с редкой сединой и снежинками, поднятый воротник застёгнутого наглухо пальто, чтобы ветер не морозил шею, слегка сгорбленная спина, напряжённые плечи, свободная рука в кармане, чтобы не замёрзли пальцы. Голову доктор вжал в плечи, от чего стал похож на находившуюся птицу.       «Замёрз», — подумал Серёжа. Его мысли текли медленно, словно в голове уже успело намести сугробов. Это как когда ты по утру идёшь в школу после метели, дороги ещё не расчищены, на улице полумрак, людей почти нет вокруг, и вот ты плетёшься в снегу по колено, едва переставляешь ноги, и весь мир такой неспешный, время тянется медленно, словно всё вокруг застыло в горячей смоле.       — Ты не куришь, — вновь подал голос Жан. Серёжа от неожиданности, вырванный из своих мыслей, вздрогнул. — Говорю же, сигарета у тебя тлеет.       — Да, точно.       Серёжа затянулся. Так сильно, чтобы никотин ударил в голову, чтобы на секунду ощутить мимолетную лёгкость во всём теле и покалывание на кончиках пальцев.       Было не так холодно, по крайней мере, мне. А Жан, кажется, замёрз. Его пальцы, сжимающие сигарету, успели покраснеть и слегка подрагивали. Ему вообще всегда было холодно, если исходить из моих скромных наблюдений. Либо он был человеком с очень плохой терморегуляцией, либо это было очередной монеткой в копилку моей теории о вампирах.       Серёжа затянулся ещё несколько раз и затушил окурок о больничные перилла, выбросил в урну рядом и подошёл к Жану, который всё ещё дрожащими пальцами сжимал почти истлевшую сигарету. Серёжа заметил, что курил доктор всегда неспешно, делая неглубокие затяжки и медленно выдыхая дым. Это было красиво. Ебаное произведение искусства. Барановский никогда не видел ничего романтичного в курении, никогда не считал это чем-то эстетичным и классным, напротив, он, как врач, прекрасно знал, к каким последствиям может привести подобное пристрастие, и считал сигареты ахринеть каким злом (с собой лично ничего поделать не мог, стресс на учёбе и работе давал о себе знать). Но Жан — это другое. Серёжа смотрел на него, такого всего холодного, замёрзшего, со снегом во волосах и на плечах, с дымящейся сигаретой в дрожащих пальцах, в этом тёмном пальто и аккуратно завязанном шарфом (когда он только успел?) и... И просто не мог. Что не мог — сам не знал. Просто... Не мог. Смотрел на него и таял. Ебаная эстетика. Чёртово произведение искусства.       Дьявольски красивый. Я пропал, да?       Жан сам по себе был безумно хорош, но Жан с сигаретой в руке; Жан, выдыхающий дым в ночной холодный воздух; Жан, окутанный первым снегом этой почти-что-зимы — это красивее, чем все картины в долбанном Эрмитаже, куда его как-то притащил Серёга в ночь музеев.       О Господи боже. Я дурак. Я слабый и глупый дурак. Нет мне прощения, святой отец, ибо желание согрешить сильнее смертного страха во мне.       Он вампир.       Он же наверняка не человек.       Ну       И       Что?       Страха нет. Есть только он, снег, и сигарета между его пальцев.       Серёжа сглотнул слюну, выдохнул, выхватил окурок у него из рук, сделал последнюю крепкую затяжку, полными лёгкими вдохнув сигаретный дым, схватил доктора свободной рукой за плечо, сжал между пальцев ткань его пальто — холодно стало, на плечах у Жана уже успело насыпать снега — и подался вперёд, к его губам. Боги, они были такие замёрзшие, почти ледяные, влажные от снежинок, ненароком упавших на них, но, сука, такие холодные... И весь тот дым от затяжки Серёжа нагло и бесцеремонно выдохнул ему в рот.       Я думал, он закашляется и оттолкнёт меня, скажет что-то о моих хуёвых манерах (пардон, месье, я бескультурное чмо), но вместо этого он вдохнул этот дым полной грудью и медленно, почти издевательски, смотря мне прямо в глаза (снизу вверх), выдохнул его в моё глупое влюблённое лицо.       И моё глупое влюблённое сердце остановилось.       Сквозь медленно рассеивающийся между ними дым Серёже показалось, что Жан самодовольно ухмыльнулся.       Романтика ночных смоленских дворов.       — Как смело, Серж, — сказал он, нарочно выделяя голосом последнее слово.       У Серёжи мурашки по спине бежали всякий раз, когда он назвал его вот так вот: Серж. Серж. Серж.       Тон у Жана сейчас был особенный, насмешливый, но не со злом, одобряющий, до боли ласковый, с нотками чего-то холодного. И голос у Жана — с лёгкой хрипотцой после сигареты и холодного воздуха.       И от этого тона у ординатора едва ли не подкосились ноги.       Нет, всё. Хватит.       Это безобразие — это невыносимое, немыслимое напряжение между ними сводило с ума, и прямо сейчас оно достигло своего пика.       Это как будто ты находишься в комнате, наполненной взрывоопасным газом, и держишь в руке зажигалку, а палец — на колёсике. Отпустишь его — и первая же искра разнесёт всё к чертям. Я чувствовал себя тогда вот так. Человеком с зажигалкой в руках. И мне так сильно хотелось чиркнуть колёсиком, мне так сильно это было нужно, необходимо, жизненно важно...       Щёлк.       — Я могу ещё смелее. — В тон ему ответил Сергей и, закрыв глаза, накрыл его губы своими.       Губы Жана — холодные, серёжины — горячие. Безумный контраст, от которого у обоих снесло крышу. Серёжа — резкий, его руки почти что грубо обхватили лацканы пальто Жана, притягивая его ближе, чтобы, наконец, согреть и насладиться этой ебучей недоступной прежде близостью. Серёжа резкий, торопливый, он не знает, чего хочет, его сердце не стучит, оно замерло где-то в груди, в висках у него шумит, адреналин разгоняет по венам кровь с безумной скоростью, руки сжимают дорогущее крутое пальто, а свой язык Серёжа бесцеремонно проталкивает доктору в рот.       Жан другой. Он нарочно тормозит Серёжу. Свои руки он вынимает из карманов и осторожно обнимает ординатора за талию, цепляется пальцами за ремешки на боках его кожанки, слегка отстраняется, чтобы не дать Серёже углубить поцелуй.       Жан не любит спешку.       Он не хочет никуда торопиться. Не сейчас.       Он нарочно, до исступления медлителен, так сладко нежен, и поцелуй с ним — такой яркий, такой сладкий, на его губах — вкус шоколада и табака. У Серёжи нет мыслей, у него в голове фейерверки, мурашки от жановых рук, переместившихся под распахнутую кожанку.       Серёжа может ещё смелее.       Он запускает одну руку Жану в волосы, сжимает его короткие кудри, в которых запутались октябрьские снежинки. Жан этого нахальства стерпеть не может — коротко стонет в губы ординатора.       У Серёжи едет крыша.       Снег усиливается, ветер бьёт по щекам обоих.       Серёже не хватает кислорода, и мозг понимает это слишком поздно — он подаёт настолько ленивые сигналы, будто отчаянно хочет умереть от удушья здесь и сейчас.       Я был бы не против сдохнуть в его объятьях.       У Сергея начинает кружиться голова.       Напоследок Дешам ласково проводит языком по нижней губе Серёжи — кожа на ней искусана, совсем немного кровоточит, и Жана это совсем немного пьянит: кровь ординатора насыщена гормонами — дофамин, окситоцин, эндорфины. И прямо сейчас для Жана нет ничего лучше и вкуснее, кровь Барановского срабатывает как наркотик — в его мозгу словно что-то замыкает. Резкая вспышка — и перед его глазами взрывается фейерверк.       Он нежно целует Серёжу в уголок губ, затем отстраняется, но лишь для того, чтобы коротко коснуться губами его лба.       Жан воспитанный вампир.       Но так тяжело не впиться зубами в его обнаженную шею, так тяжело сдерживать себя от желания глотнуть свежей горячей крови, такой сладкой и желанной, будоражищей всё его вампирские существо...       Нет.       Жан воспитанный вампир.       Он делает глубокий вдох морозного воздуха и касается своим лбом лба Серёжи. И этот жест такой нежный, такой тёплый, что Барановскому хочется закрыть в блаженстве глаза и отдаться этому моменту полностью, раствориться в нём, позволить ебучему снегу унести себя подольше нахрен отсюда.       Серёжа так и делает. Он закрывает глаза в этом чёртовом блаженстве. Он расслабляется в руках Жана, слишком наивно и слишком доверчиво, но Серёжу это сейчас не волнует.       Блять. Жан такой холодный, безумно серьёзный, такой опасный, местами пугающий, жуткий, но такой нежный, ласковый, мягкий, осторожный...       Серёжа не может подобрать эпитетов, в голове хоть шаром покати, у него нет мыслей, ему так тепло и так хорошо, как не было ни под одним наркотиком, который ему довелось попробовать за свою не такую уж долгую жизнь.       — Блять, — это единственное, что он произнёс. Это единственное, на что у него хватило сил. Руку, которая сжимала волосы Жана, Серёжа вернул обратно, ему на плечо.       — Очень смело, Серж, я впечатлён. — Шёпотом ответил ему Жан.       Я тоже ахуеть как впечатлён от самого себя.       — К-клёво целуетесь, Жан Иванович, — вполголоса произнёс Барановский, неловко хохотнув. Уверенность в себе и запал потихоньку уходили.       Нет. Не смотрите, пожалуйста. Это одна из самых позорных реплик за всю мою жизнь. Это ужасно, хуже я ничего не говорил, это просто треш. «Клёво целуетесь, Жан Иванович»? После всего, что сейчас было? Это пиздец. Можете прямо сейчас выпить всю мою кровь, Жан Иванович, я позорный идиот.       Вроде бы котирую себя как музыканта, в свободное время бринькаю на гитаре, сочиняю песни, стихи, вот вроде бы творческая личность, иногда даже красноречивая, но когда, блять, это красноречие действительно нужно, его просто нет, и я выпаливаю в его лицо совершенно тупое и не романтичное «клёво целуетесь». Испанский стыд, ей богу.       Я хотел провалиться сквозь землю. Или чтобы какой-нибудь ураган унёс меня на другой конец света, подальше от моего позора.       Нет, ну ладно... Может, всё было не так плохо? Может, Жан не заметил, что я сказал?       — Мне так ещё никто не говорил, Сергей. — С улыбкой заметил Жан, напрочь убивая все надежды Барановского на то, что тот не услышал его позорной фразы. Услышал и хуже того — прокомментировал.       Серёже было неловко открывать глаза.       Где-то вдалеке послышался шум, а за ним — звук шагов. Серёжа было дёрнулся от страха, пытаясь отстраниться от доктора, — не дай бог их увидят — но Жан Иванович крепко держал его за талию и не позволил отстраниться.       — Тише, Серж, — он поймал взволнованный взгляд ординатора и улыбнулся. — Это далеко, не здесь, на другой стороне улицы. Нас не увидят ни с больницы, ни откуда-либо ещё.       Серёжа торопливо кивнул, что-то промычал неразборчиво, суетливым взглядом осматривая улицу вокруг них.       — Никого нет, успокойся, — бархатный голос доктора прозвучал у его уха, рука Жана Ивановича, лежащая у него на талии, скользнула вверх и огладила ребра, вызывая вереницу мурашек от затылка до поясницы.       Боже, как приятно и холодно одновременно. Серёжа едва сдержал стон удовольствия. Для него это было незнакомо и даже, наверное, удивительно-странно: ещё ни с одним человеком Серёжа не чувствовал себя так, как с Жаном, ещё ни с одной женщиной или ни с одним мужчиной его не уносило настолько сильно с простых прикосновений. Ещё никогда прежде он не получал столько удовольствия и эйфории от поцелуя.       Доктор вновь провёл рукой по рёбрам ординатора. Даже сквозь одежду Сергей чувствовал, какие же ледяные руки были у Жана Ивановича. Блять. Точно. Он же замёрз.       — А может, внутрь пойдём, пока нас снегом окончательно не замело, а, Жан Иванович? — Серёжа вновь неловко улыбнулся и посмотрел своему доктору в глаза.       Жан выглядел так безмятежно и так открыто, так искренне и нежно, что Серёжа на секунду укорил сам себя за страшные мысли о том, что доктор вообще способен на хладнокровное убийство. Почему-то у него было стойкое ощущение, что нет: Жан не такой. Серёжа искренне надеялся, что его мысли были верны и что тот факт, что он не человек, вовсе не означает, что он ужасный монстр. Они же не в хоррор-фильме, в конце концов.       — Пойдём, Серж, ты тоже замёрз.       Да, замёрз. Но мне стало так тепло от его нежного голоса...       Жан отстранился, отступил на шаг назад, взял Серёжу за руку и пошёл в сторону больницы, потянув за собой ординатора. Барановский не сразу пришёл в себя — очарованный, он просто витал в облаках и послушно шёл вперёд, сжимая в своей теплой ладони замёрзшую ледяную руку Жана Ивановича. И только у двери в отделение под козырьком крыши он, наконец, очнулся.       — Нам, наверное, надо... — пробормотал он, осторожно разжал руку и выпустил ладонь доктора, неловко отводя взгляд в сторону.       — Разумеется, Сергей Михайлович, — хмыкнул Жан, снимая с себя пальто, чтобы отряхнуть его на входе. — Нам, наверное, надо поскорее зайти внутрь, иначе мы непременно заболеем, и первая городская лишится самого лучшего хирурга и его помощника.       — Я не заболею, — самоуверенно заявил Барановский, отряхивая с головы и плеч своей кожанки снег. — Меня ничего не берёт.       Это правда. Я вообще болел редко. Кажется, последний раз, когда меня мучила высокая температура, был в девятом классе. Я тогда подхватил грипп, меня лихорадило, горло охрипло, пропал аппетит — я сбросил два килограмма, потому что меня тошнило от любой еды и лекарств. Серёжа думал, что я умру — жутко переживал и постоянно бегал ко мне после школы, несмотря на реальную угрозу тоже заразиться этой дрянью.Он так и не заразился, а я так и не умер — жив, здоров, мне тридцать три, работаю ординатором у вампира, а он миллиардер мирового уровня, создатель популярной социальной сети и вообще один из лучших людей на свете.       — Хорошо, если так, Сергей, но, если что, вы мне нужны здоровым на рабочем месте. Я ведь вас при первом кашле отправлю на больничный, чтобы пациентов мне не перезаражали. — Жан зашёл в больницу, перекинул пальто через руку, обернулся, поймал взгляд Барановского и строго спросил: — Всё ясно?       Серёжа сглотнул слюну и кивнул. Перечить Жану Ивановичу, когда он говорил таким тоном, было невозможно.       А ещё, когда он так говорил, он выглядел ахуеть каким горячим.       — Ясно, Жан Иванович. — Пряча улыбку в воротнике кожанки, ответил Серёжа, пытаясь запрятать свои идиотские пошлые мысли куда-нибудь подальше.       Идиотский разум не помогал — безжалостно подкидывал воспоминания об их недавнем поцелуе, заставляя что-то внутри сладко сжиматься от удовольствия. Боже мой, они поцеловались.       Боже мой, мы с ним поцеловались.       Серёжа чувствовал себя сейчас как после хорошего секса — расслабленным и немного неловким. Этого поцелуя ему хватило, чтобы крышу снесло ко всем чертям. На душе теперь была приятная лёгкость, как, впрочем, и во всём теле. Противный липкий комок страха, забравшийся в сердце после жановского поцелуя в шею, исчез, унёсся с холодным зимним ветром.       Они забирались на второй этаж. Серёжа пялился в спину доктора, идущего впереди, и думал о том, какой же он, Барановский, наверное, дурак. В существование сверхъестественного он верил, в причастность Жана Ивановича к этому сверхъестественному — тоже. Да вот только полез к нему целоваться, сам (!), его ведь никто не заставлял, никто нож у горла не держал, дуло пистолета у виска тоже...       Я не сумасшедший. Правда. И Жан Иванович правда вампир. Этому я нашёл ещё больше доказательств несколькими днями позже.       — Я заварю нам чаю, — буднично сообщил Жан, вешая пальто на крючок, когда они зашли в их кабинет.       — А... Ага. — Кивнул Серёжа, снимая свою мокрую от снега кожанку.       Он неловко сел за своё место и растерянным взглядом посмотрел на бумажки, разложенные по столу. В кабинете было холодно. Было здесь холодно и в сентябре, когда солнце жарило как летом, холодно тут и сейчас, когда температура воздуха за большим и старым окном кабинета хирурга опустилась ниже нуля. Серёжа обернулся и через плечо посмотрел на доктора. Жан тихо напевал какую-то песню и бережно снимал с себя шарф, чтобы ровно — нет — даже идеально повесить его на крючок. Серёжа прислушался, замерев на месте (он даже задержал дыхание), чтобы разобрать слова. Жан Иванович частенько напевал себе что-то под нос, но в основном это были французские песни, а во французском Серёжа не понимал. А тут ясная русская речь! Стало ужасно интересно.       — На том и этом свете буду вспоминать я, как упоительны в России вечера...       А, Серёжа знал её! Старая такая песня, ещё на застольях в деревне у бабушки её пели в конце девяностых. Да-а, было время, конечно... Серёга, лучший друг, ещё не был известен, но уже был жутко умён и тревожен, а он сам даже не думал становится врачом, и уж тем более — хирургом. Вёл беззаботный и по-подростковому разгульный образ жизни. Бегал летом на речку, ловил майских жуков, объедался кислым зелёным крыжовником до боли в животе, пахал огород с этим рыжим задохликом (а ему в огороде-то работать нравилось, во всяких цветочках и грядках копаться Серёга любил и иногда находил это интереснее, чем ловля карасей на карьере рядом с деревней), пас коров и коз, ходил по грибы и по ягоды... Да-а, и знать не знал ни о каких вампирах и ни о какой нечисти, просто жил свою самую обыкновенную подростковую жизнь.       Ну знаете, так обычно и бывает. Глупый главный герой живёт себе живёт, а потом РАЗ! «Ты волшебник, Гарри» или же «Ты полукровка, Перси» и ещё много-много примеров из историй, в которых жизнь персонажей резко изменилась, когда они поняли, что ничего не знают о мире, в котором живут. Так и у меня. Моя жизнь, например, резко изменилась в третьем класса, когда я заступился за мелкого рыжего пацана, которого донимали ребята постарше. Так у меня появился лучший друг — самый близкий для меня человек, и единственная семья, почти что брат — Серёга Разумовский. Моя жизнь изменилась, когда я впервые увидел его паническую атаку и почувствовал себя совершенно бесполезным и беспомощным. А потом были его приступы агрессии и апатии. О психологах тогда говорили как о чём-то позорном, да и где их было сыскать в маленьком захолустном Смоленске? И всё стоило денег, между прочим, а Серёга и я таковыми не обладали. Он жил с бабушкой, у которой ближе к его десятому классу диагностировали деменцию и рак, а я — с родителями-алкашами. Я, конечно, помогал Серёге как мог с его психическим состоянием, но понял, что тут надо что-то серьёзнее, и ударился в психологию. Решил поступать на психолога и даже отучился в колледже! Я хотел быть для него полезным, я хотел как-то помочь. А потом Серёга стал известен, его стартапы превратились в реальные большие проекты, его перестали принимать за мелкого несерьёзного задрота, он постепенно шёл к созданию своей социальной сети и уже тогда стал неплохо зарабатывать, нашёл себе хорошего врача, который нормально так подлатал ему крышу. Ну, и я как-то слегка охладел к профессии психолога. В первую очередь выбирал я эту стезю лишь из-за Серёжи, а помощь он себе нашёл, да и неэтично были бы заниматься с ним — этого я в подростковом возрасте, когда решил удариться в психологию, конечно же, не понимал. И тогда... Мой взгляд упал на лечебное дело. Уходить из медицины полностью я не хотел, взял целевое и поступил в смоленский мед. Тогда моя жизнь вновь резко изменилась.       И, конечно, моя жизнь резко изменилась, когда я ординатором первого сентября вошёл в стены первой городской и увидел в обшарпанном коридоре его.       Но всё, что было до этого, можно считать лишь прологом. В смысле, самая жесть ведь началась позже, когда я впервые заподозрил, что с моим доктором что-то не так. Вот тогда моя жизнь изменилась по-настоящему. А всё остальное — лишь вело меня к этому моменту. Я, конечно, не Гарри Поттер и не Перси Джексон, и даже не Леди Баг или Кот Нуар, я, блять, даже не Белла из «Сумерек», мой возраст далёк от типично кинематографического, я давно перерос героев, мне тридцать три, иногда я курю травку, жутко угораю по своей работе, имею склонность к трудоголизму, едва свожу концы с концами и подозреваю, что мой доктор — вампир.       Я хуёвый главный герой, выключайте. В книгах и фильмах интереснее, там вам расскажут историю поувлекательнее.       Мир перед глазами немного плыл. И сам Серёжа плавал в озере эйфории. Перед его лицом щёлкнул чьи-то пальцы.       — Mon cher, ещё немного, и я пропишу тебе выходные. — Вслед за пальцами появилось слегка размытое и недовольное лицо Жана Ивановича. Его волосы ещё больше кучерявились от влаги. Серёжа глупо улыбнулся. — Такие переработки совершенно нездоровы и губительны для твоего хрупкого человеческого организма.       Серёжа шмыгнул носом и немного дёрнулся.       Да-да, вы верно услышали. «... для твоего хрупкого человеческого организма» — сказал Жан Иванович. И можно было бы закрыть на это глаза, если бы не все мои предыдущие подозрения относительно его личности.       — Не надо мне выходные, — нарочито бодро произнёс Сергей, показательно вскидывая подбородок и выпрямляясь на стуле. Спина жалобно и неприятно хрустнула, а он поморщился, цокнув языком. Жан Иванович усмехнулся и неодобрительно покачал головой. — Я нормально работаю, и вообще — мне дома нечего делать. Здесь поинтереснее будет. И вообще, с чего вы взяли, что мне нужны какие-то там дополнительные выходные?       Серёжа старался выглядеть как можно более беззаботно. Словно его не сводила с ума мысль об их поцелуе.       — Да с того, Барановский, — начал Жан со вздохом, ловя своим хищным холодным взглядом притворно-растерянный серёжин. Самому Серёже этот взгляд доктора сейчас казался самым тёплым, как майских вечер в две тысячи восьмом. — Что я уже дважды у тебя спросил, какой чай заварить: черный, зелёный или тот фруктовый, который Люсечка принесла пару дней назад, и нужен ли тебе туда сахар, а ты в одну точку уставился и не реагируешь.       — Я просто задумался, — отмахнулся Серёжа, усиленно сдерживая глупую улыбку. — А так, тот фруктовый люсечкин. И, Жан Иванович, вы что, меня за маньяка принимаете? Какой сахар в чай?       Жан пожал плечами.       — Не знаю, Серж, я как-то застал тебя, обнимающего коробку с сахаром и грызущего кубики так жадно, словно это твоя последняя сладость в жизни.       Серёжа не сдержался и засмеялся — заливисто, на весь кабинет, чем вызвал у Жана тёплую искреннюю улыбку.       — Это другое, — сквозь смех ответил Барановский. — Их просто как леденцы рассасывать прикольно, вы что, так никогда не делали?       — От чего же? — Жан невозмутимо пожал плечами и сунул руки в карманы халата. — Делал, Серж. Таскал сахар с кухни и, пока родители не видели, грыз его в своей комнате. Только это были не кубики, как сейчас, а... Конусы. Он чем-то напоминал современный патрон.       Серёжа кивнул. Ага. А когда это было — сахар в такой форме? Если Жану Ивановичу, как говорят в больнице, всего тридцать семь лет, а ему, Серёже, тридцать три, то росли они примерно в одном временном промежутке, а у Серёжи всегда был обычный кусковой кубический сахар. Но цепляться за слова о форме сахара было уже каким-то абсурдом. Серёжа разберётся в этом позже.       — Приберись, пожалуйста, на столе, — Жан подошёл к Барановскому и положил руку ему на голову. Волосы были жёсткими и слегка влажными от снега. — И не как в прошлый раз, когда ты просто свалил всё в ящик. — Жан снова улыбнулся и потрепал ординатора по волосам.       Mon Dieu, Жан и сам едва ли мог вспомнить время, когда был настолько окрылён чувствами, когда хотелось быть нежным и заботливым не просто ради того, чтобы уломать медсестру на секс, а просто так, самому по себе.       Этот поцелуй под снегом, кажется, сделал его человеком вновь.       — Ладно, я постараюсь, но ничего не обещаю. — Фыркнул Серёжа, смотря на Жана снизу вверх.       Хотелось бы смотреть на него так немного в другой позиции и обстановке.       — Я дам тебе мотивацию, — рука доктора скользнула от макушки к затылку Серёжи, заставив того вздрогнуть от холода пальцев, нежно поглаживающих шею. — Сегодня нашей дорогой онкологине подарили огромную коробку конфет, которую она оставила в ординаторской для всех желающих. Если успеешь убраться на столе должным образом, я, возможно, принесу тебе несколько штук.       Серёжа сглотнул слюну. Его глаза изумлённо расширились, а сердце забилось о рёбра сильнее. Жан ухмыльнулся, прекрасно понимая, что его мотивация выглядит как откровенный и наглый шантаж. Барановский любил сладкое и, как успел заметить Дешам, сходил с ума от качественного дорогого шоколада, который сам, вероятно, никогда бы себе не позволил.       — Жан Иванович, откуда? Уже утром же всё расхватали, я даже посмотреть на эту красоту не успел, только коробку и увидел, — разочарованно выдохнул Барановский, дёрнув плечами.       — У меня свои источники, Сергей Михайлович. — Жан слегка сжал волосы на затылке ординатора перед тем, как убрать руку обратно в карман халата.       — Ладно, если вы реально притащите конфет, я весь ваш. — Нагло улыбнулся Серёжа в лицо своего доктора.       Возможно, вампира.       И вообще, я весь ваш и без конфет. Я слабый, я очень слабый мужчина.       — Ловлю на слове, Серж. — В тон ему ответил Жан прежде, чем выйти из кабинета и оставить своего ординатора смотреть на закрывшуюся дверь с абсолютно глупой влюблённой улыбкой.       Серёжа глубоко вздохнул и перевёл взгляд на гору бумажек на столе.       — Ради ебучих ахуенных конфет... — обречённо произнёс он.       Я очень слабый, я же говорил.       Но прежде, чем начать сортировку бумажек и карточек, которая явно займёт у него не так много времени, Серёжа достал из кармана телефон и открыл там Твиттер.

***

      https://wampi.ru/image/RVyBaas       https://wampi.ru/image/RVyBrwn       

***

      Бумажки были убраны, голосовое лучшему другу записано, за окном уютно падал снег, а Сергей, сложив руки на столе, уронил на них голову с наивной мыслью, что прикроет глаза лишь на пять минуток, пока Жан Иванович не вернётся.       Но его планам не суждено было сбыться. Дверь в кабинет тихо открылась, но этого было достаточно, чтобы Серёжа с бешено колотящимся сердцем подскочил на стуле, проснувшись от лёгкой дрёмы.       — Désolé, Serge... Я разбудил тебя? — спросил Жан Иванович мягко, держа в обеих руках по кружке с горячим чаем.       — Не-не-не-не, — Серёжа замотал головой и рукой провёл по волосам, чтобы заправить их назад, но не сразу вспомнил, что на днях сходил в парикмахерскую и состриг отросшие за лето и часть осени волосы. Теперь ему ничего не мешалось и ничего не падало на глаза, но привыкнуть к новому имиджу всё равно было трудно. — Всё норм, я не спал! — Он подавил зевок и потёр глаза, в которые добрый Морфей словно насыпал горсть песка в наказание за такое наглое пренебрежение к посещению его царства.       С такой работой сон Серёже только снился, но он не жаловался, а, напротив, всем был доволен.       — А похоже, что вы мне врёте, Барановский. — Строго заявил Жан, оставляя кружки на столе. Он вернулся назад, чтобы закрыть дверь кабинета, пока Серёжа сдувал пар, клубящийся над его кружкой, которую он обхватил обеими замёрзшими руками.       — Я просто глаза на минутку прикрыл до вашего прихода, — ответил ординатор, втягивая носом воздух. В кабинете приятно запахло чаем: жановым чёрным Эрл Греем и серёжиным химозным Tess с шиповником и яблоком.       — Ну да, ну да, конечно, mon cher, — ухмыльнулся Жан, садясь за свой стул и подтягивая к себе чашку ароматного Эрл Грея. Он любил цитрусы и чаи с их вкусом. — Все вы, ординаторы, так говорите: «я прилёг на пару минут», а потом засыпает до утра. Помнишь, у тебя так было?       Серёжа повёл плечами и возмущённо шмыгнул носом. Эту ехидную улыбку врача хотелось стереть с его губ поцелуем.       Серёжа сглотнул, перевёл взгляд на кружку с чаем и взялся за прохладную ручку.       — Да не было такого, Жан Иванович, — самоуверенно заявил он. — Это Лёха на рабочем месте спит, а не я.       — Алексей себе такого никогда не позволял. Серёж, нехорошо врать, — Жан цокнул языком и сдул с чая пар. — Я думал, мы доверяем друг другу.       Доверие — сложная вещь, если один из вас лишь притворяется человеком.       — Ладно, пару раз случалось, — неохотно признал Барановский и рискнул сделать первый глоток чая. Температура оказалось приемлемой, и он с удовольствием сделал ещё один, ощущая, как внутри разливается блаженное тепло. — Глубоко извиняюсь. Как у вас там, французов, говориться: пардон, пардоне-муа?       Жан усмехнулся и тоже сделал глоток чая.       — Вообще можно просто действительно сказать pardonne или же excusez-moi, Серёж.       — Ага, понял. Экскьюзь-муа.       Жан фыркнул и покачал головой:       — До истинного французского произношения тебе ещё очень далеко, Серж.       — А я к нему и не стремлюсь. — Улыбнулся Серёжа.       Жан притворно неодобрительно покачал головой и достал из кармана своего халата три те самые утренние конфеты, которые Барановский не успел ухватить. У Серёжи загорелись глаза.       — Жан Иванович, — выдохнул он потрясённо, беря в руки конфетку с орехом и разворачивая фантик. — У вас откуда целых три, а?       Жан пожал плечами, спрятав хитрую улыбку в кружке с чаем.       — У меня свои секреты, Серж.       — Ну Жан Иванович! Вам сложно, что ли?       — Нет.       — Ну тогда скажите!       — Ладно, — легко согласился доктор. Он не планировал вообще скрывать эту маленькую скучную и до ужаса банальную историю, ему скорее хотелось подразнить Серёжу. — Одну я взял сам, другую мне с очаровательной улыбкой вручила Люси́, а третью, но уже с застенчивой — Але́ксис.       Серёжа фыркнул, представив эту картину. Идёт Жан Иванович по коридору, ему на встречу Люся и Лёха, оба вручают конфеты, одна только кокетливо улыбается, другой жмётся и краснеет, как школьник перед первым поцелуем. От этих мыслей стало так смешно, что он едва не подавился чаем.       — Боже, Алексис..? — Серёжа закатил глаза, откидываясь на спинку стула. — Серьёзно?       Жан невинно пожал плечами.       — Мне нравится называть людей французскими аналогами их имени, Серж.       Серёжа хмыкнул и развернул ещё одну конфету.       — А расскажите о других аналогах.       Жан глубоко вздохнул и начал с имён сотрудников больницы, утаив во всей этой истории, что, как бы сильно он ни привык менять русские имена на их французские аналоги, серёжино имя ему нравилось и без этого, просто по-своему, по-русски.       Серёжа.       Когда все три конфеты были съедены с самой блаженной и довольной улыбкой на лице, а чай выпит, Серёжа, сложив голову на руки, лежал на столе. Жан сидел, подперев ладонью щёку, и иногда потягивал свой недопитый чай. Вторая рука поглаживала Барановского по волосам и слегка массировала ему кожу головы. Серёжа прикрыл глаза, наслаждаясь теплотой и уютом момента: запах чая и шоколадных конфет, витающий в воздухе, полумрак в кабинете, нарушаемый лишь слабым светом старого фонаря с улицы, тишина, разве что прерываемая редким шумом за дверью и тихим бархатным голосом самого Жана, рассказывающего что-то забавное из своего детства.       — ...мне было девять, и у меня была аллергия на цитрусовые. Я с завистью смотрел, как мои сверстники едят апельсины. И пускай меня не особо прельщал этот фрукт в целом — слишком сочный — я всё равно дико хотел его попробовать. — Вспоминал доктор с ностальгической улыбкой, пропуская волосы Серёжи сквозь пальцы. — Несколько раз мне с семьёй приходилось бывать в Милане, где росли апельсиновые деревья. Я всегда огромными глазами смотрел на эти оранжевые свисающие с веток шарики и хотел их попробовать. Они так аппетитно пахли... — Мечтательно протянул Жан и втянул носом воздух, словно он прямо сейчас находился перед аллей апельсиновых деревьев в Милане. — Однажды я не выдержал — пробрался на кухню во время обеда и украл оттуда парочку спелых красивых апельсинов. К счастью, их было много, чтобы заметить пропажу, — целый мешок, поскольку родители очень любили пить свежий сок по утрам. Я заперся у себя в комнате и начал неумело очищать апельсин, в процессе забрызгав всё лицо и одежду. Я не знал, как это правильно делается — да и что взять с девятилетнего избалованного мальчишки? — Жан хмыкнул, с трудом вспоминая себя в детстве. Маленький капризный маркиз с большой любовью к своей родине, кошкам и сладкому (особенно к шоколаду) и огромной любознательностью ко всему на свете. И вот, где он сейчас. Quelle drôle d'histoire cela s'est avéré .— В конце концов, я с трудом очистил апельсин и съел его. Мне хватило пару долек, чтобы моё горло начало чесаться и опухать. Благо, у меня не случилось анафилактического шока на всё это безобразие, иначе бы я тут не сидел... Любопытство едва меня не погубило. Мне было девять, я ничего с собой не мог поделать. — С тяжёлым вздохом резюмировал Жан, прислушиваясь своим острым чутким слухом к дыханию и сердцебиению Серёжи. — Благо после смерти все аллергии умирают вместе с тобой, поэтому сейчас я могу беспрепятственно пить сок любых цитрусовых. Он мой любимый. Закрываю гештальт.       Пульс ординатора был спокойным, а дыхание — размеренным. Серёжа спал. И, кажется, уснул он ещё на середине истории.       Жан улыбнулся, нежно поглаживая тёмную макушку холодной рукой.       Погода за окном не изменилась — метель всё также стучалась в окна и накрывала Смоленск первым снегом.