Мой доктор — вампир

      Тридцать первое октября. Зима уже нависла грозной чернильной тучей над маленьким серым Смоленском. В больнице стало намного холоднее, несмотря на работающее центральное отопление. По словам коллег, работающих в первой городской уже десятый год, здесь всегда так было. Поэтому под халатами у медицинских работников вместо лёгких рубашек, блузок и пуловеров стали появляться тёплые свитера, кардиганы и кофты.       Серёжа и сам перешёл на что-то теплее однотонных футболок и джемперов под халатом. На именины восьмого октября Серёга прислал ему набор из свитеров и утеплённых водолазок на зиму, прекрасно зная, как холодно в хреново обогреваемых кабинетах в особо суровые смоленские зимы. Именины.       Какая глупость, да? Мы вообще в бога с Серёгой не веровали, в церковь не ходили, крестики не носили, упаси боже! Так, шутили аморальные шутки, за которые вполне могли получить статью «оскорбление чувств верующих». Я, имея лучшего друга-миллиардера, не любил принимать от него какие-либо деньги или дорогие подарки, исключением были дни рождения и новые годы. А Серёжа дарить подарки любил. Серёже нравилось обо мне заботиться, он часто обижался, когда я не принимал от него деньги даже в случаях образования чёрной дыры в моём кошельке и на карте. Пользоваться славой и достатком лучшего друга мне было очень некомфортно, но этот рыжий зануда находил поводы и способы подарить мне всякую дорогую и не очень ерунду.       — Серёж, я заказал тебе сет роллов из той новой кафешки, про которую ты мне рассказывал!       — Серёг... Мы говорили с тобой об этом.       — Вообще-то сегодня праздник! Большой, между прочим. Стыдно не знать, Серёж.       Я буквально слышал, как он хитро усмехался в трубку телефона.       — Ну и что там за праздник? — устало спрашивал я, прекрасно понимая, что тот сейчас ответит что-то наподобие: всемирный день булавки или день рождения соломинки для коктейлей.       — Так ведь день памяти благоверного князя Дмитрия Донского! — Серёжа сказал это с таким победным восторгом, что я невольно улыбнулся вместо того, чтобы устало упасть лицом в подушку.       Церковные праздники стали его главной причиной дарить и заказывать мне всякую ерунду. И ведь с ним не поспоришь. Праздник? Праздник. И не важно, что церковный. Серёжа буквально нашёл в религии золотую жилу: церковные праздники случались едва ли не каждый день.       Жан сидел на обеденном перерыве в ординаторской и о чём-то горячо спорил с анестезиологом, яростно жестикулируя и иногда переходя на торопливый французский. Серёжа стоял у столешницы, ждал, пока микроволновка подогреет его пирожок с картошкой, а Алексей, его молодой коллега, разливал им по кружкам кофе. Они тихо и мирно говорили о сериале, который совсем недавно вышел на Netflix, в отличие от более опытных и взрослых коллег, спорящих друг с другом так громко, что мимо проходящий главврач зашёл спросить, всё ли у них хорошо. Увидев, что спорят Жан Иванович и Павел Матвеевич, он быстро вышел и прикрыл за собой дверь.       Серёжа успел запомнить, что эти двое часто собачатся друг с другом. Однажды, по слухам, дело дошло до драки, но деталей Барановскому никто не поведал. Впрочем, как и того, было ли это на самом деле.       Кстати, нужно будет спросить у самого Жана Ивановича.       — Ça ne peut pas arriver! C'est complètement absurde! — Выкрикнул Жан Иванович, ударив ладонью по столу.       — Да я говорю тебе, я чё, врать буду, а, Иваныч? — уверенно возразил Павел Матвеевич, подаваясь вперёд и разводя руки в сторону, мол, «хочешь верь, хочешь нет».       Некоторые фразы Жана тут уже понимали без перевода. Серёжа тоже что-то начинал понимать из того, что иногда бросал доктор на французском языке. Глядишь, к концу ординатуры сам Серёжа уверенно заговорит на френче, вот Серёга ахуеет.       Барановский тихо фыркнул своим мыслям, с трудом отводя взгляд от Жана Ивановича. Красивый, зараза. Бордовая тёплая водолазка с высоким горлом (как всегда), выглаженный халат, пахнущий лавандой (у него либо ахуенный кондиционер для белья, либо ахуенные капсулы для стирки), тёмно-бордовый тёплый пиджак в клетку под ним, штаны в цвет пиджака, кожаный черный раритетный ремень (у бати был похожий), который так сильно хотелось расстегнуть, лакированные удобные туфли. Блять, ну произведение искусства, говорю же. Он словно не на работу ходит, а в театр или на приём с самим президентом Франции или Наполеоном.       Интересно, мог ли он видеть Наполеона?       Микроволновка запищала, вырывая Серёжу из собственных мыслей. Он нехотя оторвал взгляд от Жана и, шипя от боли, достал горячую тарелку с пирожком. Перегрел. Барановский разочарованно цокнул языком и оставил пирожок остывать.       Взгляд Але́ксиса то и дело перебегал от кружек с кофе к Жану Ивановичу. Барановский заметил, что Лёша иной раз вообще не слушал, зависал, с глупой улыбкой глядя на его, серёжиного, доктора. Тяжёлые влюблённые вздохи. Эти странные взгляды. Неловкость при разговоре с Жаном Ивановичем, эта кокетливая улыбка, эти попытки остаться с ним наедине подольше... Серёже не нужно было быть гуру психологии, чтобы понять. Он ведь и сам был таким.       Эх, Лёша-Лёша, не повезло тебе, конечно... В Жана Ивановича была влюблена половина больницы без исключений в лице мужчин.       — Лёх, ты пролил кипяток, — с ухмылкой произнёс Серёжа, пихая коллегу локтём в бок.       Алексей вздрогнул и отлип, наконец, от созерцания Жана. Барановский хмыкнул и скрестил руки на груди, опершись о столешницу. За спиной у него медленно остывал пирожок с картошкой (по моему скромному мнению, картошка — самая лучшая начинка из всех возможных).       — Чё, засмотрелся? — спросил Серёжа, с прищуром глядя в профиль Лёши, который в панике вытирал пролитый кипяток. В ординаторской запахло растворимым кофе три в одном от Нескафе.       Серёжа блаженно втянул носом воздух. Как же прекрасны рабочие будни.       Да, я больной.       — Куда засмотрелся? — торопливо переспросил Лёша, отпивая из своей кружки, откуда, собственно, и убежала перелетая вода.       — Да вон, на хирурга нашего.       Барановский выглядел ужасно довольным собой. Лёша же посмотрел на него в ужасе, мол, как ты мог такое обо мне подумать?       — Да не, я диалог их слушал. — Парень тут же замялся и опустил глаза в кружку, которую обхватил обеими ладонями. — Интересно же.       — Ага, и ты реально хоть что-то понимаешь из того, о чём спорят эти сумасшедшие? — Барановский вопросительно-насмешливо приподнял брови. — Да ладно, Лёх, боже. — Барановский закатил глаза. Даже дурак, наверное, понял бы природу поведения Алексея. И вообще, прямо сейчас он был пойман с поличным. — Я гей.       Бедный Але́ксис едва не выронил кружку со своим растворимым кофе из рук. Медленно повернул голову в сторону Сергея и шокировано посмотрел в его весёлое расслабленное лицо.       — Да не может быть, ты же совсем... — Лёха махнул рукой, сделав в воздухе неопределенный жест.       — Натурал? — участливо подсказал Барановский, с лица которого не сходила улыбка.       — Да! — с жаром выпалил коллега, нахмурившись. Ему сейчас словно сказали, что Земля плоская, и яростно пытались в этом убедить. — Не может быть! Да ну... Ты реально рофлишь, от тебя вайбы натурала-гомофоба, извини, конечно...       Серёжа снова усмехнулся и без тени обиды во взгляде посмотрел на коллегу.       — Да мне все так говорят, когда узнаю́т, что я гей.       Лёша передёрнул плечами и с сомнением посмотрел на Серёжу.       — Бля, я не верю. Докажи.       — Пф, мне чё, достать своё удостоверение гея? — Серёжа закатил глаза. — Или чё, Лёш, что ты мне предлагаешь?       — Я не знаю! Извини... Херню сказал... — Лёха поту́пил взгляд и неловко взъерошил короткие светлые волосы на затылке.       Серёжа задумчиво посмотрел на него, прикидывая в уме, стоит ли делать то, о чём он подумал. Нет, конечно, это форменное непотребство, они же на работе и при двух других коллегах, но...       У меня никогда не было мозгов.       Серёжа шагнул к Алексею и взял его лицо в свои ладони, широко и азартно улыбнулся и подмигнул прежде, чем потянуться вперёд, к его губам. Алексей распахнул глаза от удивления и замер на месте, словно неживая деревянная кукла, когда Барановский начал медленно приближаться своими губами к его губам.       Серёжа остановился в миллиметре от чужих губ и ухмыльнулся. С довольной улыбкой Барановский отстранился от шокированного Алексея и похлопал его по плечу. Кубик сахара, брошенный анестезиологом, с которым спорил Жан Иванович (спор, кстати, подозрительно утих...), прилетел Сергею в голову.       — Нет, ну что творят! — воскликнул анестезиолог, всплеснув руками. Серёжа заметил, что этот мужик всегда был очень экспрессивным. — Прямо тут, в храме Гиппократа!..       Серёжа отвесил ему шутливый поклон.       — Если это храм Гиппократа, Павел Матвеевич, то мы все в полной жопе! — весело ответил Барановский, с лица которого до сих пор не сходила довольная улыбка.       Краем глаза Серёжа взглянул на Жана. Тот выглядел невозмутимо, словно вообще ничего не произошло, но... Нет. Если лицо его не выражало никаких эмоций, то глаза... В глазах Дешама Серёжа углядел явное недовольство и непонятный ему жутковатый блеск.       Боже мой, я клянусь, он меня точно тогда укусить хотел! Нет, ну а, собственно, что я сделал не так вообще? Мы с Жаном в официальных отношениях не состояли, так, пару раз целовались, переглядывались и всего лишь хотели друг друга трахнуть. Не знаю, как Жан Иванович, но лично мне жутко хотелось оказаться на нашем чёртовом столе в весьма недвусмысленной позиции. В общем, ничего такого у нас с ним не было, хотя я, конечно, очень сильно хотел. Да, всех этих соплей розовых, ну, типа там «давай встречаться», свиданий всяких, слащавых фраз «милый, любимый, напиши, как доберёшься до дома, ты особенный, мне комфортно с тобой, я с тобой словно уже тысячу лет знаком, я хочу с тобой навсегда рядом остаться и т.д.». Я в душе жалкий романтик, и мне хочется держаться за ручки, смотреть вместе тупые фильмы, целоваться на заднем сидении кинотеатра и с мороженым гулять по парку...       — В жопе тут только твой режим труда и отдыха, Барановский. — Фыркнул анестезиолог.       Павел Матвеевич закатил глаза в ответ на шутливый выпад Серёжи и кинулся в него ещё одним кусочком сахара, который тот благополучно поймал и сунул в за щёку.       — Вас как-то подозрительно интересуют чужие жопы, Павел Матвеевич! — Шепелявя, ответил Барановский и ухмыльнулся.       Между нами говоря, у меня было целых три варианта ответа: №1 «Не ваше дело, что у меня там в жопе, Павел Матвеевич!», №2 «Вообще-то я предпочитаю, чтобы в моей жопе было кое-что другое» и №3 «Вас как-то подозрительно интересуют чужие жопы, Павел Матвеевич!». Выбрать я решил именно третий вариант, чтобы не усугублять свою ситуацию. Он показался мне наименее хамским, хотя какая уж тут разница?       Лёша прыснул от смеха, Жан Иванович едва заметно усмехнулся (я видел!), а анестезиолог махнул рукой, мол, «потерянное поколение, тут уже ничем не поможешь». Серёжа принялся есть свой пирожок, остывший до нормальной температуры.       

***

      — Вы домой собираетесь, Жан Иванович? — зевнув, спросил Серёжа и поглядел на часы. — Время уже не детское, смена закончилась пятнадцать минут назад…       — Serge, mon cher, ты иди, я ещё немного задержусь, нужно записать всё… — пробормотал Жан Иванович, не отрываясь от своей записной книжки. Он что-то быстро писал на французском.       — А чего пишите? — с любопытством спросил Серёжа, скосив взгляд на записи доктора — почерк у него был аккуратный, красивые французские буквы ровным строем шли друг за другом, складываясь в слова. Только Серёга ничего не понимал.       — Описываю проведённую сегодня операцию, этот любитель мотоциклов с внутричерепной травмой задал нам жару.       — А! — Барановский хлопнул ладонью по столу. — Не говорите, жесть… Как вы его вытащили, я до сих пор в ахуе! Руки у вас золотые! Чудеса творите.       Чего греха таить — Барановский хотел быть таким же талантливым и мозговитым врачом, чтобы вытягивать людей из, казалось бы, самых безнадёжных ситуаций, но пока он мог только наблюдать за тем, как работает Жан Иванович, и впитывать, как губка, его советы.       — Да бросьте, это всё опыт, — отмахнулся доктор.       Барановский цокнул языком и покачал головой.       — За сколько лет опыт набили, за сто, двести? — Серёжа пошутил, конечно; он расслабленно опёрся щекой о ладонь и поглядел на своего доктора нежным взглядом.       Жан, не отрываясь от своих записей и не задумываясь ни на секунду ответил:       — За двести.       А шкаф может быть ещё более прозрачным, не?!       — Ну, в таком случае руки у вас точно золотые,— заключил Серёжа и осторожно накрыл ладони Жана своими. Тот прекратил писать и поднял растерянный взгляд на ординатора. — Ну, раз опыт вы набрали за двести лет, вы не такой уж и простой хирург из Смоленской городской. Сколько же людей спасли эти руки, а?       Барановский взял руку Жана в свою и поцеловал тыльную сторону его ладони, как это могли делать графы и князья на балах в каком-нибудь девятнадцатом веке. Жан в ответ на это фыркнул и покачал головой.       — Льстите, Сергей? — спросил он с улыбкой и аккуратно вернул руку на стол.       Барановский вскочил со стула и отчаянно замахал головой.       — Нет-нет, как я могу, Жан Иванович?! Я от чистого сердца!       С преувеличенным драматизмом Серёжа приложил ладони к груди и с благоговением посмотрел на доктора.       Жан закатил глаза и кинулся в Барановского карандашом.       — Перформанс, достойный Большого театра, — цокнув языком, заключил доктор Дешам, пока Барановский поправлял халат и с широченной своей этой чеширский улыбкой разминал затёкшую шею. — Чего это вас под вечер понесло, Сергей Михайлович?       В голосе доктора не было осуждения, Жан и не думал ругаться на Барановского за его дурацкие выходки, он относился к ним спокойно, даже с некоторой долей умиления. И это было ещё одной каплей в море жановой уверенности в том, что Барановский ему совсем не безразличен. Больше, чем все остальные его увлечения после… la maudite comtesse. Доктор не переставал удивляться тому, что его сердце всё ещё было способно испытывать такие чувства, ему казалось, что где-то точно есть подвох, вот-вот его, верно, обольёт холодом, и эти тёплые трепетные чувства задо́хнутся, так и не успев прорасти в нечто большее. Перспектива «чего-то большего», к слову, пугала Жана Ивановича так же сильно, как и резкое отчуждение к Сергею. Жан не хотел, чтобы заканчивалось это… нечто между ними, но и боялся двигаться дальше. Он чувствовал себя в ловушке и стал раздражительнее, чем обычно — семья заметила это сразу, коллеги же не видели разницы.       ”Мне казалось, будто я попал в лабиринт, и теперь просто хожу по кругу, не в силах найти выход. С того поцелуя на улице прошло несколько дней, однако больше у нас с Серёжей ничего не было: в последние дни октября мы общались исключительно на рабочие темы и оба были заняты пациентами. К несчастью, у нас даже не было времени на то, чтобы поговорить о случившемся, не то, чтобы вновь проявлять друг к другу чувства. Отчасти я был рад загруженности в больнице, потому как страшно боялся развития наших с Сергеем отношений. Перспектива вновь влюбиться без памяти жутко меня пугала. Однако о том, чтобы пресечь только-только начавшие зарождаться чувства, я и помыслить не смел. Чувствую себя не просто в лабиринте, чувствую себя мухой, застрявшей в янтаре.„       — Да скучаю я по вам, — ответил Серёжа, опершись обеими руками о спинку стула. — В последние дни… сами знаете, работы по горло было, с вами даже поболтать было некогда.       — Привыкайте, Сергей, это больница, здесь всегда так — работы по горло и выше.       — Да не, — он отмахнулся. — Понимаете, Жан Иванович, я к нагрузке привык, мне нормально, мне просто общения с вами как-то не хватало эти дни…       На одном дыхании — именно так Барановский произнёс последнюю часть своей речи, ему почему-то было неловко признать вслух, что он скучал по ворчливому Жану Ивановичу, по их вечерним чаепитиям, ночным дежурствам, совместным разгадываниям кроссвордов, анекдотам категории Б из журналов, которые доктору в сумку подбрасывал его дед… Рутина, ставшая уже привычной и родной, в конце октября была нарушена шквалом тяжёлых пациентов. Серёжа не спал уже почти двое суток, и это было по нему видно. Он сидел на растворимом кофе и энергетиках из соседней «пятёрочки». Такие простые признания давались ему с большим трудом в том числе из-за усталости: казалось, что он говорил глупости или что-то, что могло смутить Жана Ивановича и разрушить ту хрупкую связь, которая у них образовалась.       — В таком случае, Серж, — Доктор закрыл свою записную книжку и отложил в сторону ручку. Серёжа повёл плечами и посмотрел на него: Жан Иванович едва заметно улыбался. — Давайте вы сходите за чаем, mon cher, и мы с вами сядем, съедим шоколадку, которую мне подарили вчера, поговорим, наверстаем, так сказать, упущенное время.       Прежде, чем расплыться в довольной улыбке, Барановский тупил несколько секунд. Он не сразу отмер: информация слишком долго доходила до его утомлённого сонного мозга.       — Пять сек, Жан Иванович, и всё будет!       Серёжа показал Дешаму пятерню и буквально выскочил из кабинета, будто довольная собака, которой кинули палку.       ”Иногда он действительно напоминает мне собаку. Огромные пронзительные глаза, неубиваемый оптимизм и такое количество энергии, будто по венам у него течёт не кровь, а рэд булл.“