Аркан "Башня"

Сентябрь 1971 года Все началось с их случайного столкновения в поезде и продолжилось на менторстве у Слизнорта. Амалию особо не тянуло общаться с младшекурсниками с других факультетов — но каким-то образом их пути с Лили Эванс пересеклись. Разница в три года в их отношениях почему-то играла столь незначительную роль, что порой Ами предпочитала компанию родных слизеринцев маглорожденной гриффиндорке. Лили стремилась к знаниям. Не так, как Амалия. Она и правда была похожа на цветок вечной весны, наивный и искренний. Ами казалось, что они были совершенными противоположностями друг друга, но что-то внутри нее будто бы по-странному желало помогать рыжеволосой первокурснице. Декабрь 1974 года На последнем году обучения Амалии в Хогвартсе их с Лили отношения видоизменились: в жизни Эванс все появлялись все больше и больше гриффиндорцев, шикающих в сторону представителей змеиного факультета. Ами это не пугало, скорее забавляло. Все равно все они были младше нее. Ее интерес в общении не поубавился — рассказы о магловском мире все еще захватывали. Порой, когда по вечерам в библиотеку забирать ее заявлялся Дэниел, он тоже оставался посидеть на пару минут послушать рассказы Лили об отделенном от их мире маглов и явно сохранял эту информацию на будущее. Их с Дэнни помолвка послужила прекрасным толчком для Фоули к общению с молодой гриффиндоркой. Внезапно и совершенно беспричинно. Июнь 1977 года Выпустившись из Хогвартса, Ами все еще поддерживала общение с Лили, переписываясь с ней каждую неделю. Ее неистово раздражал Джеймс Поттер, но тот же Снейп был не лучше — все они мальчишки были такими. Дэниел, конечно, в понимании Амалии служил скорее исключением из правил, нежели их подтверждением, но тоже изредка мог повести себя совершенно странным образом, девушкам непонятным. Их семейный бизнес продвигался: Дэнни помог ей разобраться во всей бумажной волоките и тонкостях ведения продаж, а затем, полностью игнорируя советы и рекомендации своих чистокровных родственников, втянул Амалию в самое пекло зельеварской торговли. Он брал ее с собой на деловые встречи, организовал свободный доступ Ами к родовому сейфу в Гринготтс и дарил ей как можно больше поводов не сидеть дома сложа руки. Их семейная жизнь радовала бывшую Батлер как ничто другое — и никто кроме родителей не напоминал о важности продолжения рода, в отличие от остальных чистокровных семей, у которых уже появились годовалые дети. Будто вся жизнь чистокровной леди сводилась всего лишь к одной цели — родить ребенка, а лучше нескольких, желательно в очень молодом возрасте. Дэниел и Амалия делились друг с другом всем, чем только желали — ну, ее легилименция во всяком случае делу не мешала. Муж никогда не осуждал ее способность читать мысли, скорее гордился умением и иногда «тестировал».

Их семейной идиллии самостоятельной взрослой жизни мешала лишь Первая Магическая Война.

Конечно, таким родам как Фоули и Батлеры не грозила опасность. Но иногда Амалию преследовали кошмары, где погибала Лили или где пытали Эндрю, пусть оставался всего год до того момента, как он попадет в Хогвартс. И все, снов порой избежать было совсем невозможно. На участок их дома, приобретенный шестью месяцами ранее в магловском районе подальше от других волшебников, было наложено множество защитных заклинаний, а стремление Дэнни ввести жену в бизнес во многом аргументировалось желанием быть всегда рядом с ней во избежание каких-либо опасных ситуаций. Трижды их пытались лично убедить перейти на сторону экстремистов — и каждый раз они чудом спасались от назревающей драки из-за отказа четы Фоули. Февраль 1979 года Война сделала Дэнни черствым. Раньше он смеялся гораздо чаще, да и морщин у него было на порядок меньше. Наверное, поэтому Ами было тяжело высказать уже не допущение, а констатацию очень неожиданного факта вслух. — Я беременна, — Амалия стоит в дверном проеме, опуская глаза вниз. Дэниел едва ли обращает на нее внимание, но его брови сводятся к переносице. Он смотрит перед собой, продолжая просчитывать в уме доходы и убытки компании. Создается обманчивое впечатление, что он не слышал ее слова. Амалия ждет — она не позволяет своим рукам дрожать, так и стоит, рассматривая остроконечные туфли на ногах. Ей нужно будет собраться с мыслями для работы, с такой суматохой… — Когда? — ее теперь уже муж откладывает документацию, но не поворачивается в ее сторону. Амалия грустно, почти отрешенно отвечает: — Колдомедик сказала осенью. Парень молчит. Он ставит локти на стол, подпирает подбородок двумя сжатыми в кулаки ладонями и всматривается в висящие над его рабочим столом записки-напоминалки. Его нервозность проявляется лишь сжатыми губами и пустым взглядом. Они не праздновали беременность Амалии, даже не желали узнать пол ребенка на ранних месяцах. Они никогда не планировали детей — просто жили вместе. Оба ладили с детьми, но о каких детях шла речь в такое опасное время? По улицам разгуливали Пожиратели-вербовщики, и Дэниелу уже однажды пришлось отбиваться от последователей «Темного Лорда» в одиночку, как называл себя этот чертов псих. Конечно, их слизеринское прошлое и генеалогическое дерево даровали Амалии и Дэниелу защиту, но надолго ли? Когда в их двери постучится сам Волдеморт, чтобы привлечь к себе? Ведь они сохраняли нейтралитет, и далеко не такой косящийся в сторону чистокровной позиции, как Гринграссы. Ребенок… Это была просто ошибка, оплошность. Неправильно наложенное заклинание или просроченное или неправильно выпитое зелье, но какой уже смысл был разбираться, кто из них двоих был в этом виноват? — Что мне делать? — спросила Амалия уже вечером, поджав колени к груди и уложив голову на плечо мужа. Дэниел в это время выводил незамысловатые линии по ее руке, вполуха слушая магловское радио в уголке их гостиной. — Я поддержу тебя в любом твоем решении, — сказал он тогда. Даже если бы ее осудили родители — как бы они узнали? Женившись, Амалия и Дэниел уже давно были взрослыми волшебниками, не обязанными отчитываться кому-либо о чем-либо. О ее беременности пока что знала только девушка-колдомедик, принявшая ее сегодняшним ранним утром. Ее намерения были чистыми. Ничего кроме любви к детям, плевать, маглорожденным или чистокровным или полукровкам. Ее улыбка была искренней — такой, что бывшая Батлер задумалась о предстоящем осквернении этой внутренней доброты суровой реальностью. И все же, плача в своей богато обставленной магловской ванной, Амалия с горечью во рту поняла:

Она не избавится от этого ребенка.

О беременности она в итоге рассказала лишь Лили, при личной встрече. Бывшая гриффиндорка так лучезарно улыбалась, что Ами показалось, что в ее жизнь вновь вернулись краски. — Это же замечательно! — воскликнула Эванс, кинувшись ее обнимать. И радость ее была такой же искренней, как и радость девушки-колдомедика в Мунго. Совершенно отличной от собственных чувств Амалии. Апрель 1979 года Их с Дэнни повторение «почти медового месяца» по случаю ребенка (после встречи с Лили атмосфера в доме Фоули немного потеплела) закончилось двумя месяцами позже, когда во время одной из прогулок по магловскому парку развлечений их вытянула из толпы местная прорицательница. — Нам ничего не нужно, — наотрез сказал тогда Дэниел, но женщина и глазом не моргнула: — Всегда вы, Фоули, бежите от предначертанного. Старуха была одета в яркие одеяния, а ее лачуга, спрятанная за парой аттракционов, была вся заставлена шарами и чашками с чайными листьями и кофейной гущей, уже использованными. В подтверждение ее слов над их головами громыхнуло и полил ливень, будто отрезая пути к отступлению. — Амалия… — Дэнни уж было попытался позвать ее к выходу из шатра, но что-то подсказывало девушке, что ей нужно было остаться именно здесь. Она едва заметно качнула головой и повернулась к прорицательнице, коснувшись ее разума. Злых намерений там не было — только желание взять ладони бывшей Батлер. — Почему мы? — спросила Ами, присев на кресло для клиента, обшарпанное и явно подранное кошками снизу. Старуха засмеялась: — А почему Избранный, а не Избранная? — слова прорицательницы не имели никакого смысла, но почему-то вызвали волну мурашек, пробежавших по накрытой мантией спине Амалии. Ее муж нехотя подошел ближе, встав прямо за ее креслом. Амалия на всю жизнь запомнила ливень, который полил за окном вслед за раскатом грома. И то, как старуха мертвой хваткой вцепилась в протянутую ладонь, уставившись на линии сгибов на тонкой коже:

«Наследник Когтеврана победе Избранного станет ключом, умерев трижды и переродившись… Судьба его — шестеркой стать событий, и инструментом в смерти руках… покуда предатель свою роль не исполнит».

Ами тогда очнулась лишь спустя пару секунд, когда хватка на ее руке ослабла, а теплая ладонь Дэнни коснулась ее левого плеча, сжав в попытке утешения. Старуха напротив них устало завалилась в свое кресло, прикрыв глаза. Первым очнулся ее муж — он достал палочку из кармана мантии и вышел вперед, нервно оглянувшись по сторонам. — Что ты… Вопрос Амалии был поспешным, лишенным цели — она ведь уже знала в глубине души, что планировал сделать Дэниел. Это решение было принято в тот же момент, когда женщина закончила пророчество — а именно им оно и являлось. — Диффиндо, — мягкий голос, точно направленное заклинание. Один порез — и прорицательница уже была мертва, и не нужно было спрашивать, зачем. Они сбежали оттуда, заметя следы — все еще пребывающая в шоке Ами и хладнокровный Дэнни. Уже дома, промокнув до нитки, пара просто осела на пол в коридоре. Она разрыдалась — и он ее обнял. Октябрь 1981 Когда Лесли почти исполнились два года, Амалии казалось, что судьба все же решила оставить их в покое. Никто не знал о пророчестве, Эндрю учился в полнейшей безопасности в Хогвартсе на факультете умников. Дела в бизнесе шли лучше, чем они ожидали… Но нет — Пожиратели никуда не исчезли. И да — Амалия возненавидела пророчества и предсказателей на всю жизнь. Потому что увидеть разгромленный дом Поттеров своими глазами было хуже, чем сбегать от чистокровных фанатиков и бояться за будущее своего ребенка. Ами не кричала — она просто замерла на входе в детскую спальню, пройдя мимо трупа нелюбимого ею гриффиндорца, все равно выбившего из ее груди вскрик, и уставившись на еще живого ребенка со шрамом в виде молнии на лбу, сидящего в детской кроватке. И в этот момент, несмотря на разделявшие их двадцать три года возраста, она чувствовала себя так же, как и этот плачущий в истерике потерянный малыш, в слезах просивший маму. Она не была его крестной — Поттер бы никогда этого не позволил, пусть Лили и хотела. Это было простым инстинктом — взять маленького Гарри на руки и начать убаюкивать, не отводя взгляда от лежащей на полу Лили. Очнуться от своего транса только через пару минут, когда на лестнице прогремели шаги и в проходе показался темноволосый парень, знакомый ей еще с детских приемов и со школы. Тот самый, что, подобно многим другим чистокровным детям, должен был оказаться на Слизерине, но этого не сделал. — Ты… Наверное, глаза Сириуса Блэка в этот момент отражали ее собственные, но кое-что в них было Ами непонятно. Стыд. — Дамблдор велел Хагриду отвезти Гарри к его тете. Я… — парень нервно оглянулся, и его взгляд вновь застыл на теле его лучшего друга на лестнице за спиной. — Я должен… — Нас здесь не было, — успокаивающе, сквозь пелену слез подтвердила Амалия, осторожно обойдя Лили и остановившись на небольшом расстоянии напротив Сириуса. — Отдай его Хагриду, — она аккуратно протянула задремавшего на ее руках малыша Блэку, сглотнув ком в горле. Сириус был одним из тех немногих людей, кто знал об их с Лили дружбе еще со школы. Кроме него это было известно Дэнни, Джеймсу и Северусу Снейпу, и Амалия была уверена в каждом из этих мужчин, что те не проболтаются. И все же… Теперь это не имело никакого значения. Январь 1982 Она пропустила сочельник и не была на похоронах — ведь для общественности Амалия и Лили толком не знали друг друга. Ее родители послали лилии с небольшой запиской и пожеланием скорейшей поправки. Иногда Ами думала о том, каково маленькому Гарри было жить у маглов — но что она могла сделать? Магическое общество обвинило во всем Сириуса Блэка, от Петтигрю остался кусочек пальца, а Римус Люпин пребывал примерно в таком же состоянии, как и сама Амалия. Она понимала, что что-то в деле Блэка было нечисто, но какими доказательствами могла располагать какая-то чистокровная слизеринка на пару лет старше четы Поттеров? Весь магический мир выдохнул с облегчением — фанатик погиб в тот вечер, исчез. Навсегда — так они надеялись. И Ами казалось, что беды на их веку подошли к концу. И единственные потери, которые ей придется пережить, уже закончились. Она ошибалась. Июнь 1984 Быть Амалией Батлер значило продумывать все шаги наперед и серьезно относиться к своему будущему и будущему своей семьи. Не предпринимать лишних движений ровно до того момента, пока это не потребуется. Иногда она жалела о такой принципиальности, потому что именно из-за этого и все еще переживаемой скорби не уследила за потоком мыслей своего младшего брата. Ведь он даже не знал о ее способностях легилимента — список тех, кому это было известно, и правда был коротким. И Эндрю в нем не было. Поэтому, уже после его проникновения в Министерство Магии и Отдел Тайн, Ами зачастила в ковырянии в мозгах членов своей семьи, параноидально желая предотвратить новые проблемы. Да, Амалии было известно о существовании маховика. Она знала, что ее младший брат украл его из Министерства тогда — просто ничего не сказала на этот счет вслух. Ведь эта тайна принадлежала не ей — Ами умела держать язык за зубами, подобно прилежной слизеринке, каковой она и являлась. Да и если бы она сказала об этом родителям или Министерству, их бы осудило все магическое общество, и тогда бы не только Эндрю пришлось по-новой выстраивать свою жизнь. Но кто сказал, что она не трогала сам маховик? Сейчас — Декабрь 1996 года Началась ли новая череда проблем именно с этого устройства? В частности то, что случилось с Лесли? Именно то, от чего ее так стремилась оградить Амалия. Ведь прошлое преследовало их. Ее и Дэнни, и даже Эндрю, пока совсем не заставило его кануть в Лету.

Амалия не хотела такой судьбы для своей дочери и поэтому забрала маховик еще прошлой зимой, случайно обнаружив его в комнате Лесли во время ее отсутствия.

***

Ковыряя спагетти в миске, Лесли наблюдала за убирающейся Амалией. Рукава ее домашней кофты были задраны до локтей, а ладони то и дело выныривали из умывальника с посудой. Где-то после первого курса она спросила у матери, почему та моет посуду магловским способом. — Это успокаивает, — просто ответила Амалия, даже не повернувшись в ее сторону. Когда посудой занимался отец, то всегда просто наблюдал за делом магии и мог изредка вытереть посуду в самом конце, расставив все по своим местам. Лесли металась между обоими способами, иногда прибегая то к одному, то к другому. — Папа будет поздно? — спрашивает она у Амалии, отчего та замирает, поднимает глаза на окно над раковиной, открывающее вид в их сад за домом, а затем отвечает: — Да, ему пришлось задержаться на работе. Даже если ее мама все еще была необычайной красавицей, это не мешало видеть заметную усталость, засевшую в ее обманчиво хрупких плечах. Лесли была права насчет своих догадок касательно проблем с бизнесом: рабочий стол отца был завален бумагами куда хуже своего обычного состояния. Ее мама выглядела предельно измотанной и валящейся с ног, но умело скрывала это за усталой улыбкой. — Мам, я домою посуду, — говорит Лесли тихо, отставляя свою уже пустую тарелку в сторону. Амалия качает головой: — Не волнуйся, у тебя и так достаточно забот в школе. — Мам, — она легко касается плеча матери, сжав ткань розоватой кофты. Амалия косится на нее, а затем со вздохом соглашается: — Ладно, но не задерживайся. Папе я уже оставила еду в холодильнике, так что не нужно ждать его, — она оставляет уже помытую тарелку рядом с умывальником на разложенном полотенце и вытирает руки о его края. Затем поворачивается к Лесли и выдавливает из себя призрачную улыбку. — Спокойной ночи, Лесли, — мама целует ее лоб, почти притянув Лесли в объятия. Затем, вновь погрузившись в себя, она отстраняется и тихо скрывается в проходе в коридор. Лесли слушает, как под ее неспешными шагами поскрипывает лестница, а затем принимается за посуду. Таким же способом, как и Амалия — магловским. Ее родители всегда работали, просто иногда больше, иногда меньше. Папа часто говорил, что Лесли больше похожа на маму, но это никогда не были слова зависти — это всегда были слова гордости. Он с любовью называл их «своими девочками», иногда приходя совсем поздно. Все же, Дэниел Фоули являлся лицом корпорации по производству зелий и нескольких веток магловских препаратов. Именно он вел основные переговоры, встречался с партнерами, заключал договоры и… Принимал на себя основной удар последствий. Сколько раз Лесли жалела о принятых ею решениях? Целое множество или никогда? Ну, она не жалела о вновь отправленном в Невермор письме уже с двумя адресатами — надежда, конечно, уже умерла, но слизеринскую настойчивость никто не отменял. В сущности, каждый шаг, предпринятый Фоули, в ретроперспективе казался правильным и необходимым. Будь то письмо в школу отбросов или поход в Отдел Тайн. Конечно, бесконечные попытки вернуть Драко на круги своя со стороны выглядели как абсурдная помешанность с ее стороны, но ведь Лесли добилась своего? Малфой согласился. Поцеловал ее в третий (или какой уже по счету по крайней мере для нее?) раз, очень робко и неторопливо в отличие от двух предыдущих. Первого Лесли почти не помнила. Второй был жадной попыткой вкусить ее губы, по-другому Лесли это описать не могла. И все же, она считала это поцелуем, потому что Драко вдоль и поперек изучил поверхность ее шеи, пока не дал ей разрешение спросить о том, что девушка так отчаянно желала знать. О Метке, которой там не оказалось. В третий же раз Драко Малфой воспользовался предоставленным ему временем, не переступая личных границ. Он так и сжимал одну из ее рук, ту, за которую до этого втянул ее в проем, второй мягко оперевшись на каменную стену за спиной девушки. Ее кивок, еще до того, как он ее поцеловал, был скорее согласием на рукопожатие, ведь для нее именно это являлось «магловским способом скрепить договор», как это прозвал сам Малфой. Поцелуй же… Это было что-то куда более интимное, личное. И Лесли не могла сказать, что она была готова, впрочем как и во все предыдущие разы, даже если считать ее провокацию на пару с Тео. Этот раз и был чем-то куда… Большим. Начало января не радовало погодой. Почти все время шел промозглый дождь. За эти две недели они успели дважды пересечься мимолетно, почти не разговаривая. Просто обнимаясь под пустыми, кажущимися мертвыми ветками деревьев, скрываясь холодных зимних туч и ненужных наблюдателей. Будто что Драко, что она сама просто наслаждались этими моментами тишины перед самой бурей. Лесли надеялась… Нет, отчаянно желала, что буря не грянет. Что все будет в порядке. На ее высказанный вслух вопрос о Дамблдоре Малфой ответил кивком, таким же уставшим, какой она видела у своей матери парой минут ранее. — Ты же обратишься к нему, верно? Лесли слабо верилось, что их директор сможет изменить что-либо. Но он мог помочь в будущем — это она могла просчитать наперед. И если Гарри уже хотя бы немного оттаял по отношению к своему школьному сопернику, то это могли сделать и остальные. Все последующие шаги оставались за Драко, а она и так подтолкнула его к краю, вновь к той же точке, на которой он оказался в Отделе Тайн еще летом. Их встречи были не единственным событием за эти каникулы, немного более радостные, чем в ее прошлом-будущем. Каникулы оказались нейтральными только лишь для нее — молчание Драко на вопрос о его родителях и Мэноре кричало об этом больше всего вокруг. Герми написала письмо — и нет, вопреки ожиданиям Лесли, оно не содержало в себе объяснения касательно Нотта. Ее подруга не должна была рассказывать об этом, но самой слизеринке очень нетерпелось послушать о любовной истории, выросшей казалось бы из ниоткуда. Нет, Гермиона кратко и немного взволнованно поведала ей о нападении на Нору и причине, почему Гарри скорее всего не ответил на рождественское поздравление Лесли. Уже помыв посуду и проверив ключи в замке входной двери, Лесли поднимается наверх, вслушиваясь в царящую вокруг тишину. Из спальни родителей доносится тихое сопение матери, а отца все так и нет, хотя часы и показывают десять вечера. За окном впервые за все каникулы летят снежинки, и Лесли не испытывает прежней радости от редкого снега в Лондоне. Она просто забирает пижаму из комнаты и уже было поворачивается к двери в ванной, что находится в самом конце коридора второго этажа, когда замирает напротив длинного комода у лестничного проема, глядя на фотографию Эндрю. — Почему я, дядя? — спрашивает она у обездвиженного, магловского изображения, сдерживая дрожь в руках. Прямо как тогда, на пасхальных каникулах на пятом курсе. Не так давно, как в том прошлом-будущем, когда ее только спровадили в Невермор. Надо признать, ей было куда легче — теперь, с Драко под боком, дома на каникулах, с родителями. Но неизвестность пугала. Дамблдор, взяв с Лесли обещание служить Ордену, с ней ни разу не разговаривал с самого лета. Ее ненавидел собственный факультет, а за пределами школы происходило какое-то сумасшествие.

Война, Лесли. Называй вещи своими именами.

Она заходит в ванную, тихо закрывая за собой двери и беззвучно всхлипывая от безысходности. Потому что… Слишком много вещей навалились на нее за эти два года. Быть исключенной из школы, потерять своего самого близкого человека, вернуться в прошлое, изменить его, узнать клочок правды о своем пропавшем без вести дяде и неумолимо приблизиться к неизвестности. Лесли засыпала с параноидальными мыслями о том, что могло случиться завтра. О том, что уже когда-то случилось перед ее глазами и могло стать реальным даже в этой реальности. Что если все ее действия были напрасными? Или вдруг она сделала недостаточно, чтобы вытянуть Драко из передряги? Вдруг он все равно погибнет в июне на Астрономической башне, а она не сможет его спасти? Лесли раздевается догола, подходя к ванной и залезая внутрь. Она садится на холодную поверхности, подтягивая колени к груди и обнимая их своими руками. Лесли прожигает взглядом изящный, начищенный до блеска кран, а затем плавно скользит глазами по нескольким растениям у стен, множестве косметических средств, магловских и волшебных, аккуратно расставленных на многочисленных полочках. Все они принадлежат ее матери. Младшая Фоули сглатывает вновь рвущийся наружу всхлип. Лесли опускает плечи и из-под приоткрытых ресниц смотрит на свои дрожащие ладони сквозь пелену слез, даже не зная, что сидя в пустой ванной на втором этаже дома Фоули, закрывшись ото всех остальных, выглядит абсолютно так же, как когда-то только забеременевшая Амалия. Что мать, что дочь, с разницей в примерно 16 с лишним лет, боялись одного и того же. И глаза их блестели совершенно одинаково.

Каждая из них боялась (боится) будущего.