Исчезающая

*** — Неужели больше ничего нельзя сделать?.. — Мне очень жаль, миссис Уинтон. Высокая температура держится уже десять дней, и я ничем не могу ее снизить. Ничего не помогает. Ее организм очень ослаблен и не сможет больше сопротивляться. Боюсь, теперь нужно готовиться к худшему. Мэделин отвернулась, пряча лицо на плече мужа. Чарльз обнял ее; лицо у него было уставшее, землистое — как бы сам не захворал от горя, с тревогой подумал Шепард. Не хватало еще семье потерять отца вслед за дочерью. Доктор перевел взгляд на стоявшую неподалеку от них Стефанию Грэй, старшую сестру Мод. О ней давно сплетничают в деревне: старая дева, да ещё и одна из этих новых «медичек», как их называли, из недавно открывшегося женского отделения медицинского университета в Лондоне. Ее губы были плотно сжаты, на бледном лице — выражение безнадежности. Доктор Шепард уже знал, что она неплохо разбирается в медицине — несмотря на то, что женщина — и оттого понимает, что его диагноз точен. Скрипнула дверь, и на пороге комнаты появилась младшая из девочек Уинтонов — четырехлетняя Аделаида. — Мама, — испуганно сказала она. — Мама, ты здесь? Мне страшно. Стефания тут же вышла к ней, и, взяв ее за руку, поспешно увела из комнаты, где умирала ее сестра. Собрав свои вещи, доктор оставил на прикроватном столике микстуру, облегчающую кашель и снимающую боль, и, тихо попрощавшись с четой Уинтонов, вышел. Его ждали другие пациенты. *** Весь день Мэделин никак не могла заставить себя уйти из этой комнаты. Ей казалось, что, стоит ей выйти хоть на минутку, ее дочь тут же умрет, и она не успеет даже попрощаться с ней. — Мод, дорогая, тебе нужно отдохнуть. Пойдем. Чарльз мягко, но непреклонно увел ее, оставив с дочерью медицинскую сестру. Ему тоже было страшно, но где-то в глубине души он уже смирился с тем, что у них отныне будет только одна дочь. Священника известили ещё днем. Как жаль, что господь не дал им больше детей!.. Мод с трудом смогла выносить Аду и едва не умерла от родов. После этого она хотела ещё детей, но больше ничего не получалось. Они были у лучших докторов королевства, во Франции, Германии, Швейцарии, и везде им твердили одно и то же — она больше не сможет иметь детей. Медицина бессильна. И вот теперь их первенец, прекрасная умная девочка, которая никогда ничем всерьез не болела, умирает. За что бог так наказывает их?.. Горничная подала Мод стакан с растворенным в воде сильным успокоительным. Чарльз смотрел на жену с острой жалостью: она сильно похудела за эти дни, осунулась, под прекрасными голубыми глазами залегли черные тени. Это расплата, подумал он. Его отец всегда говорил: нельзя слишком привязываться к детям. Они часто болеют и умирают, а если и нет — они вырастают и покидают дом, забывая о родителях. Он всегда знал, что их семья необычна; они все любили друг друга — слишком сильно, по мнению всех их знакомых и родных. Но как иначе?.. Чарльз никогда бы не забыл, с каким упорством он добивался руки Мод: кем был он, внук фабриканта, незнатного, не очень богатого, чьим имуществом был лишь хлопковый завод на севере, не слишком обильный банковский счет и старый дом в Кенсингтоне — а кем она, дочь сэра Уильяма Грэя, потомок древней, хоть и несколько обедневшей теперь семьи? Конечно, то, что его бабушка и мать были родом из хороших семей, играло определенную роль, но не настолько большую, чтобы он мог претендовать на руку одной из самых красивых и известных невест Лондона. Ему показалось чудом, что Мод благосклонно приняла его чувства и согласилась подождать пару лет, пока он не добьется большего достатка. Он работал как проклятый, и сумел добиться успеха: несколько умело проведенных сделок, кропотливый труд длиною в восемнадцать месяцев, пара удачных вложений в новейшие разработки — и вот он уже один из самых заметных женихов Лондона, с ежегодным доходом в десять тысяч фунтов, и ее отец куда благосклоннее принимал его в доме, и, разумеется, позволил сделать ей предложение. Их свадьба была такой роскошной, что в свете о ней говорили ещё лет пять. Как могло быть иначе? Он сделал бы все, чтобы она чувствовала себя настоящей сказочной принцессой в этот день. Он выполнял любое ее желание, любую прихоть. Мод была счастлива. После свадьбы они целый месяц путешествовали по Европе, вернувшись затем в Англию. Он привез ее в «Линден Гроув», купленный им сразу после свадьбы в качестве подарка. Он надеялся, что имение ей понравится, хоть оно и было небольшим по сравнению с Грэй-Холлом: со вкусом обставленный дом, очаровательный ухоженный сад, несколько акров лугов и полей, и липовая роща по соседству. Как они были счастливы там! И как сильно любили друг друга… Через месяц после возвращения в Англию Мод, краснея, шепотом призналась ему, что ждёт ребенка. Он, разумеется, хотел сына — продолжателя своего дела и будущего владельца своих фабрик, но, когда родилась Эви, впервые взяв ее на руки он понял, что не променял бы ее ни на какого, даже самого прекрасного, мальчика. Они вместе придумали ей имя — необычное, имеющее значение только для них: Эвер — от Forever и -лин, как кусочек имени Мод. «Навсегда Мэделин». Навсегда. А теперь она умирает. Убедившись, что Мод уснула, он ушел в библиотеку. Спать не хотелось, а возвращаться в комнату Эви было страшно. В отличие от Мод, он боялся не того, что дитя умрет в одиночестве, а того, что видя ее агонию, сойдет с ума от ощущения собственной беспомощности. Всю ночь он медленно пил коньяк, рассеянно глядя в огонь камина, сбросив с себя пиджак, жилет и галстук — ему казалось, что одежда душит его. Перед самым рассветом он раскрыл окно, чтобы немного освежить голову, и сразу же увидел исчезающую в предрассветном тумане сада тонкую детскую фигурку, одетую в белое. Суеверный страх заставил его моментально протрезветь: неужели это призрак? Или это душа его дочери, которая уже умерла и уходит на небо?.. Накинув халат, он быстро поднялся в комнату Эви. Медсестра крепко спала, пригревшись в кресле у камина, а постель дочери пустовала. — Боже мой, — пораженно произнёс он. — Миссис Хиддлс! Где Эверлин? Медсестра тут же проснулась, испуганно озираясь: — Бог ты мой! Неужто я уснула?.. Как такое… поверьте, сэр, за всю мою жизнь со мной не бывало подобного!.. — Я вам верю, — нетерпеливо отозвался он. — Но где моя дочь? Она ушла, значит, это ее я сейчас видел в саду? — Святые угодники! У нее всю ночь был жар и бред, и вот только недавно она заснула! Как она умудрилась встать, у нее ведь и сил-то не осталось!.. — Сообщите Стивенсу и другим слугам. Я иду искать ее. Он стремительно вышел, направившись в библиотеку. Кое-как напялив на себя пиджак вместо халата, он почти бегом вышел из дома, и пересек сад, подойдя к заднюй калитке, ведущей к роще. Куда могла пойти девочка с высокой температурой, ослабевшая от десяти дней лихорадки? Его мысли мутились от бессонной ночи и алкоголя. — Папа! Он нервно обернулся. Его догоняла Ада, босая, одетая лишь в ночную сорочку. — Что ты здесь делаешь? Да ещё и босиком?! Живо в дом! — Папочка, я видела Эви во сне! Она ушла через реку, в туман. От ужаса он едва не сел на землю. Неужели Ада видела, как ее сестра уходит в загробный мир?.. — Иди в дом. — твердо сказал он, завидев торопящегося к ним Стивенса, несущего два горящих фонаря. — Немедленно. Стивенс, где мадам Полин? Почему Аделаида ушла одна? — Прошу прощения, сэр. Я немедленно отведу мисс Аделаиду в дом. — Сама дойдет. Ты слышала, Ада? Ступай. — Да, папа. Но Эви… — В дом! — прервал он ее. — Мы скоро найдем твою сестру. Иди. Ада нехотя повернула к дому, навстречу бегущей к ним няньке-француженке. Вместе со слугами они обыскали практически каждый ярд сада и прилегающих к дому полей, заросших луговыми травами, ячменем и пшеницей. В отчаянии Чарльз добежал до липовой рощи, но и в ней не нашел свою дочь. Он оперся о ствол старой липы. Уже почти утро. Скоро Мод проснется и обнаружит, что Эви исчезла. Чарльз боялся представить, насколько сильно разнервничается и без того взвинченная жена: как бы она не слегла вслед за дочерью?.. Когда он услышал тихое пение, поначалу решил, что сошел с ума. Солнце всходило над рощей, пронизывая туман и кроны деревьев золотыми лучами, освещая каждый листочек, каждую травинку, что он видел. Он чувствовал себя так, будто вознесся на небеса. Не имея в голове ни единой мысли, Чарльз пошел туда, откуда звучал этот чудесный, ангельский голос. Подойдя ближе, он узнал голос Эви. Разумеется, он не знал о дорожке выступающих из воды камней, и потому пошел вброд, промокнув почти до пояса. Вспугнутые его появлением птицы с резкими криками умчались прочь. Раздвинув высокую траву, он увидел свою дочь лежащей на странном круге, сложенном из кусков мрамора и резных плиток. Эви лежала, закрыв глаза, и пела странную, незнакомую ему песню, произнося слова на чужом языке. — Эви, доченька, — позвал он тихо, и она открыла глаза, отчего-то ярко-голубые, а не зеленые, как всегда. — Папа, — улыбнулась она. — Папа, ко мне феи прилетали. Они пели мне песни и светились. — Конечно, — согласился он, снимая с себя пиджак и укутывая ее. — Пойдем домой. Твоя мама будет волноваться, если ты останешься тут. — Папа, я видела тут такие странные водяные пузыри. — продолжала она, когда он поднял ее на руки и понес через реку. — Они светились и летели вверх. И шепотали. — Шептали, — автоматически поправил он, прижимая к себе худенькое тельце, — И что же они шептали? — Что все будет хорошо и я теперь буду здорова. Это же были феи, да, папа? — Конечно, феи. Кто же ещё?.. Глаза ее уже стали прежними, и Чарльз теперь не поручился бы за то, что действительно видел их голубыми. Быть может, ему привиделось из-за усталости и бессонной ночи? Когда он поднялся на холм, там уже была Фанни, которая, хоть и запоздало, но все же сообразила проверить остров посреди реки. Быстро ощупав лоб и шею племянницы, она неверяще поглядела на мужа сестры: — Жар спал. Может быть, она просто замёрзла?.. — Не знаю. Скорее, идем в дом. Вызванный к ним доктор Шепард долго прослушивал и осматривал Эви: смотрел глаза и рот, слушал пульс и легкие, и наконец, был вынужден признать: — Здорова. Очень слаба, разумеется, но абсолютно здорова. Что произошло?.. — Она ушла на рассвете на речной остров и там лежала. — Искупалась в реке? — Нет, ее одежда была сухой. Доктор недоуменно покачал головой: — Впервые такое вижу за тридцать лет своей практики. Может быть, это кризис… но будем надеяться на лучшее. Мисс Грэй, день-два последите за ней, и, в случае резкого ухудшения, сразу вызывайте меня, в любое время. Чарльз сам проводил его до входной двери, откуда-то зная, что вызывать его уже не придется, так как жизни дочери больше ничего не угрожает.