Чтобы все работало

Мир, лишившийся Владыки – как пес, лишившийся хозяина. Тычется носом в ладонь, пригибает голову, ожидая, пока его потреплют по затылку, заглядывает в глаза – ты он? «Нет, я – не он. Я такой же, как ты». Мир, лишившийся Владыки, тянется к нему огнем Флегетона и льдом Коцита, криками душ на Полях Мук и дурманящим запахом асфоделей. Голодной пастью Тартара. Неумолимостью Стикса. Тьмой. Изначальным, вековечным Мраком. «Кронид отказался. Мир не может существовать без Владыки». Он делает один – всего один! – шаг назад, но этот шаг ощущается, как бегство. В толпе у Дворца Судейств то и дело вспыхивали стычки: уставшие ждать приговора тени никак не могли поделить место в очереди, и площадная брань раздавалась далеко вокруг. Гипнос посмотрел на происходящее издалека и решил самому туда не соваться – «Еще крылья намнут». Толпу он просто перелетел: тени шарахнулись было, но, осознав, что это не тот крылатый, снова вернулись к своим спорам. – Тебя тут не стояло, иди в самый хвост, тебя Психопомп только вчера привел! – Да ты меня с кем-то другим перепутал, я уже не меньше месяца толкусь здесь! – Рассказывай мне тут, всех, кто месяц здесь толчется, я уже наперечет знаю! – Разуй глаза, если ты не можешь… Гипнос поднялся повыше. Во дворце Владык тоже была полная разруха: тени прятались где-то по углам, Эвклея не было видно, да и сам дворец пришел в явное запустение – очаги не горели, на полу валялся мусор. «Чем они тут заняты вообще?» – подумал Гипнос, но он и так прекрасно знал – чем. Тем же, чем и он сам. Тем же, чем и весь Подземный Мир – кроме Убийцы, наверное, этому-то без разницы, знай режь пряди, как и всю жизнь до того. Учились жить без Владыки. Перед дверью, ведущей в гинекей, Гипнос остановился, опустился на пол. Немного потоптался, подумав, надо ли оно ему, потом вспомнил толпу теней – и решил, что надо. В первый миг его не заметили. Персефона металась по своим покоям, заламывая руки, несобранные волосы медным облаком вились за ней. Геката стояла у очага и наблюдала: благодаря трем лицам, ей даже головой вертеть не приходилось. – Скоро мама потребует, чтобы я вернулась обратно на Олимп, и что мне тогда… Гипнос переступил с ноги на ногу, и Геката заметила его. Поджала губы, махнула рукой. – Тебе чего? Персефона остановилась, тоже повернулась к нему. Лицо у нее было такое, будто она вот-вот заплачет. – Радуйтесь, – буркнул он, хоть и понимал, насколько глупо это приветствие сейчас звучит. – Надо что-то делать. Аида больше нет, – Персефона и Геката переглянулись, но обе промолчали. – Перед Дворцом Судейств не протолкнуться, все эти тени надо куда-то отправить, хоть бы и на поля асфоделей всех разом. – А нельзя как-то… замедлить их прибытие? – спросила Персефона. Гипнос покачал головой. – Я говорил с братом, он сказал, что решает не он. Геката, послушай, я знаю, ты всегда была принципиальной сторонницей свободы подземного мира от Владык, но согласись – при Аиде это все, по крайней мере, работало. Мы должны что-то придумать. Геката пожала всеми парами плеч разом. – Сторонницей свободы я была… по другой причине. Признаюсь, мне никогда особенно не нравился Кронид, но он смог эту… причину… устранить на некоторое время, поэтому я не возражала против его правления. Сможет ли с этим справиться другой? Сомневаюсь. – Ты не помогаешь, – сказала Персефона, прижала тонкую ладонь ко лбу, словно размышляя, потом решительно заявила: – Хорошо, я займусь тенями. Я участвовала в судах раньше, я думаю, мое решение все примут. Это надолго, поэтому, Гипнос, у меня к тебе просьба: попроси Гермеса меня не беспокоить. Усыпи, если придется. Гипнос вопросительно вздернул брови и она, поморщившись, объяснила: – Мать через день его ко мне гоняет. Она чуть с ума от счастья не сошла, узнав, что я больше не замужем, и теперь все время пытается убедить меня вернуться под предлогом восстановления среднего мира после Гигантомахии. Я устала придумывать отговорки. – Так шла бы, – ехидно сказала Геката. Персефона ответила ей непонятным, долгим и укоризненным взглядом, и та картинно вздохнула. – Как хочешь. Гипнос, у меня к тебе тоже просьба: попроси своего брата ко мне зайти. Я пыталась его звать, но он не откликается, а убивать кого-то из стигийских – не настолько срочно он мне нужен. – На мои призывы он тоже не откликается, – буркнул Гипнос. – Но если вдруг встречу, передам. Персефона провела ладонью вдоль тела, облекая себя в темно-красный гиматий Владычицы, собирая волосы под золотой венец. Подняла взгляд – тот, несмотря на все попытки выглядеть сурово, оставался растерянным – словно она не до конца верила, что действительно делает это. – Геката, собери свиту. Мы отправляемся на суд. Поняв, что он здесь больше не нужен, Гипнос выскользнул за дверь. Геката перебирала склянки, пытаясь найти одно зелье – редкое зелье, применяемое только в особых случаях. Она думала, что оно больше не пригодится, и засунула его куда-то далеко, чтобы не натыкаться взглядом даже случайно – но сейчас хотела найти. Пусть будет под рукой. От двери повеяло холодом, Геката обернулась – и увидела Таната, без интереса рассматривающего ее покои. Заметив ее взгляд, он кивнул. – Радуйся, Трехтелая. Ты просила меня зайти? «Просила». Геката отметила выбор слова и еле удержалась от того, чтобы хмыкнуть. – Радуйся, Убийца, хотя ничего радостного нам не предстоит. Поговорить хотела. Не откажешь? Вместо ответа он вошел, сел на скамью рядом с очагом – там Геката обычно следила за готовящимися зельями. Железные перья царапнули пол. – Ты был другом Владыки Аида. Что ты думаешь о его уходе? – Я думаю, у него были причины. Геката убрала последний ряд склянок и нахмурилась. Зелья не было. Она ведь не могла потратить все? Или могла? – Я не о том спрашивала, и ты это знаешь. – Говори прямо, Трехтелая, – поморщился он. – Я не люблю загадок… и интриг не люблю. Геката посмотрела ему в лицо – и сказала прямо. Углы его губ дрогнули, это можно было бы принять за улыбку, если бы весь подземный мир не знал – Танат не умеет улыбаться. – Так значит, теперь тебе страшно, – сказал он. Геката немного подумала – и решила, что сейчас не время лукавить. – Мне давно уже страшно. Мне было страшно от поведения Аида в последнее время – ну, ты помнишь это все, – Танат болезненно дернул крыльями – похоже, удар по ним всей мощью Владыки он действительно не забыл. – Но сейчас, когда он решил оставить нас, мне еще страшнее, потому что я не знаю, чего ждать. – Разве? Мне показалось, только что ты высказалась вполне определенно. – Поэтому я и спрашиваю тебя – что ты думаешь? Он помолчал, глядя в очаг. В серых глазах отражалось пламя, и Геката вдруг подумала, что этот отблеск оживляет его, делает всегда угрюмое лицо более мягким. – Мир осиротел, он ищет себе нового хозяина – и очень скоро найдет. Ты тоже чувствуешь это, поэтому и боишься. Гекате вдруг захотелось схватить его за плечи, сильно встряхнуть, приводя в сознание, закричать в лицо – если бы у тебя в голове была хоть капля ума, ты бы боялся куда больше меня! Не сделала. Выйдя из Дворца Судейств, Персефона, не раздеваясь, упала на ложе в своих покоях и проспала целые сутки. Потом проснулась – казалось, совсем не отдохнувшая, осунувшаяся и серая. Геката заставила ее выпить укрепляющее силы зелье, а потом опустилась на колени и сжала руками ладони. – Ну что? – спросила Персефона, глядя на нее со смесью усталости и упрямства. – Чего еще ты хочешь? Геката помолчала. Прикоснулась губами к тонкой ладони, потом к запястью – Персефона затрепетала, но руку не отняла. – Ты великая правительница, – прошептала Геката. – Ты сможешь удержать в узде этот мир. Персефона горько, обреченно рассмеялась. – Ты хочешь сделать Владычицей Персефону, – констатировал Танат. Без «Радуйся», без долгих вступлений – просто появился в ее дворце и бросил в лицо эти слова – как обвинение. Геката пожала плечами. – Это некоторая гарантия. На женщину он не покусится: Нюкта ревнива. Это не защитит нас полностью, но даст отсрочку. – Почему тогда сама на трон не сядешь? – Твой брат сказал: «При Аиде оно, по крайней мере, работало», – Геката усмехнулась. – Пусть работает дальше при ком-то другом. Я хороша на своем месте. – Интриганка, – произнес он с непонятным выражением. Геката пошла вплотную, коснулась ладонью его щеки, провела пальцем по губам. Кожа Таната, в первый миг холодная, быстро согревалась от прикосновений чужих рук – это Геката помнила. – Ты обвиняешь меня в том, что я исполняю свое предназначение? Он молчал. Прикрыл серые глаза, отдаваясь ее неспешным ласкам. Когда-то они были любовниками – очень давно и очень недолго. Гекате любопытно было, действительно ли Убийца так ужасен, как малюют его тени нимф, а Таната полностью устраивало, что она не собирается лезть к нему в сердце и пытаться доказать, что оно не железное – и они оказались на одном ложе к общему, стоило признать, удовольствию. Позже они никогда не вспоминали об этом. Пока сегодня Геката не решила, что пришла пора воскресить эти воспоминания. Она увлекла его прямо на пол, уложила среди рассыпанных трав. Черные крылья раскинулись по полу, несколько перьев выпали и со звоном ударились о камень – Геката провела рукой по тонкой кости под железом. Эти крылья вечно мешали, из-за них сложно было подобрать удобную для обоих позу – но все-таки было в них что-то особенное. Две ее призрачные руки тем временем расстегивали фибулу на его плече, освобождали от одежд: Танат не помогал ей, но и не возражал – лежал, запрокинув голову и полностью отдавшись ее прикосновениям. Геката вплела пальцы в рассыпавшиеся русые волосы, на миг залюбовалась красивым лицом с тонкими чертами. Все-таки они были прекрасны, эти близнецы. Не так идеалистично-божественно прекрасны, как Мусагет, но если бы не ужас, сопровождавший Таната по пятам, и не все барьеры, которые он сам выстроил за века своего предназначения – он мог бы быть любим не менее Мусагета. Интересно, каким был бы мир, где воплощение смерти счастливо в любви? Геката прильнула к нему, потянулась губами к холодным губам. Его ладонь пробралась под подол хитона, скользнула по бедру телесного тела. Второй ладонью он дотянулся до ее груди, сжал ее через тонкую ткань, пальцем погладил сосок, заставляя его затвердеть. Геката прижалась губами к его шее, и он ответил тем же – легкими поцелуями в шею, ключицы, плечи. Когда-то Геката удивилась, узнав, что тот, которого называют Жестокосердным, на ложе нежен, но сейчас она закрыла глаза, чтобы сильнее чувствовать его ласки. Когда вызываемый ими трепет в животе стал совсем невыносим, Геката подобрала хитон, оседлала бедра Таната, направляя его внутрь своего тела. Он резко выдохнул, лицо исказилось – и это тоже подогрело ее кровь, что-то особенно возбуждающее было в мысли о том, что она, Геката, вот так запросто подчинила себе саму смерть, заставила ее переживать жар страсти и желания. Его ладони лежали на ее бедрах, Геката двигалась в быстром, рваном ритме – и очень скоро достигла вершины наслаждения, а вслед за ней дошел до пика и Танат. Геката слезла с него, легла на пол рядом. Она раскраснелась, никак не могла отдышаться, ее волосы растрепались, да и призрачные тела как будто не совсем подчинялись ей в такие моменты. А у Таната лишь слегка сбивалось дыхание. Это тоже раньше ее удивляло – как можно быть таким чувственным в момент соития и так закрываться сразу после. А потом она узнала его лучше – и перестала удивляться. Он пошевелился, грохоча крыльями, лег на бок, положив голову на согнутый локоть. Геката смотрела ему в лицо. – Ты знаешь, что ты – точь-в-точь юный Эреб? Танат не ответил, но его губы скривились в гримасе то ли отвращения, то ли боли. Геката еще немного помолчала. – Вы с Гипносом близнецы, но ты похож на отца куда больше… Честно говоря, я все ждала, когда Нюкта возьмет тебя к себе на ложе, но она выбрала путь ненависти. Она-то говорит, что это из-за твоего проклятого предназначения, но на самом деле – ты просто причиняешь ей боль тем, что напоминаешь о тех любви и счастье, которые она потеряла. – Зачем ты это сейчас мне говоришь? – спросил он. Геката вздохнула. – Эреб предпочитает захватывать тех, кто сидит на троне Подземного Мира… Но если там будет сидеть женщина, он может вспомнить о тебе. В какой-то степени это даже более выгодный для него вариант: возврат в собственную юность. Да и Нюкта с радостью променяет ненавистного сына на любимого мужа. – Я не смогу вместить мощь Первомрака, – отозвался Танат. – Отец это знает. – Уверен? – спросила Геката. Танат не ответил – и это был самый красноречивый ответ.