Невыговоренное

Это случилось в пьяном угаре, на адреналиновом драйве, на постконцертном отходняке – Князь ни с чем не мог сравнить ощущение, когда покидаешь сцену – а вслед тебе заведенная толпа тысячей голосов орет слова твоей же песни. Доставляет? Вставляет? Размазывает... Горшок был вмазан чем-то своим – и Князь удивлялся даже, как он держался на ногах весь концерт, потому что у самого Князя на приходе поселялась тяжелая муть в голове, и хотелось только свернуться клубком на холодном полу. Однако Миху вроде вставляло даже после концерта, он с гоготом налетел на Андрея, толкнул его плечом, отчего Князь шарахнулся к стене, пропуская мимо остальных участников группы. Миха затормозил в полуобороте, окинул Князя взглядом, типа: «Ты чего, я ж не сильно?», однако вдруг в его взгляде мелькнуло веселье, и Горшок хохотнул: «Андро, да у тебя встал». Андрей с трудом удержался от закатывания глаз. Да, он возбудился, носясь по сцене. Потому что вся эта энергетика... возбуждала. И не надо пиздеть, будто никогда не видно на записях, что и у мировых звезд случается стояк. И все было бы ничего, но Горшок то ли решил проверить, не обманывают ли его глаза, то ли просто доебаться – он шатнулся к Андрею и вполне целенаправленно положил руку ему на пах. Убедившись в своих словах, Горшок снова заржал, а в следующую секунду подвис, что ли – действия угашенного Горшка было невозможно предсказать, скорее всего, тот просто утратил ощущение времени. Однако Андрей был трезв и понимал, что руку Миха не убирает. Секунды тянулись вязко и вяло – Князь осознал, что и сам как будто время перестал воспринимать, чужое прикосновение оказалось настолько шокирующим, что он не чувствовал ничего, кроме широкой ладони на своих кожаных штанах. Наверное, у Андрея покраснели даже уши. Любому другому он бы за подобное сиюминутно, рефлекторно дал бы в морду. Но это был Миха. Андрею казалось, что он способен стерпеть любую хуйню, какую Миха отчудит, настолько они всегда были... близки? Дороги друг другу? Да и в принципе Князь знал, что никаких тормозов в башке у Горшка нет, и от него можно ожидать абсолютно чего угодно. Чего угодно, пожалуй, вот кроме этого. – М... Мих? – выдавил из себя Андрей через несколько бесконечных секунд. Миша еще какое-то время смотрел на него совершенно невменяемым взглядом. Горячая ладонь на паху лежала и, пожалуй, слегка давила, будто облапывая. Вдруг Горшок сжал пальцы, нащупывая член сквозь натянутую кожу штанов, Князь изумленно выдохнул жалким стоном, и Горшок как будто бы отмер – в глазах у него появилось понимание происходящего, он пьяно заржал, крикнул Князю в ухо: «Че, понравилось?», убрал, наконец, руку, дружески хлопнул по плечу, отшатнулся, теряя равновесие, выровнял походку уже посреди коридора и, продолжая ржать, ушел догонять группу. Князь остался стоять, распластавшись по стене, чувствуя, что ноги его не держат, что он весь взмок, что у него мурашки по коже, и заходится сердце, и тело выдает совершенно дикую реакцию на доебы обдолбанного Горшка – Князю оставалось только задать себе вопрос: какого хуя с ним только что было?

***

Пожалуй, стоило меньше бухать, или меньше торчать, потому что кто, блять, отдает себе в невменяемом состоянии отчет, что он делает? Князь совершенно забил на то странное происшествие после концерта – ну, то есть, ему было настолько неловко, что он постарался поскорее об этом забыть. И да, ему все еще бывало неловко, хотя, казалось бы, неловкость – последнее, что могут чувствовать оторванные панки или люди, которые, как они с Горшком, видели друг друга в любых состояниях и ситуациях. Но произошла мелочь, которую Горшок вообще не заметил, а Князь теперь старался поскорее выбросить из головы. Скорее, он просто сделал себе отметку в памяти: «Горшок в невменозе способен выкинуть вот подобную хуйню, причем с таким ебальником, как будто это все в порядке вещей». Гораздо больше волновало, почему он, Князь, не обиделся, не возмутился, не почувствовал отвращения или хотя бы желания доходчиво объяснить Горшку, чтоб тот никогда подобного не повторял. Князь почему-то злился больше на себя, чем на Горшка. Он на Горшка и за более неадекватные выходки не мог злиться. У них ведь была такая дружба – ну, типа... сразу и не опишешь. Когда и творить легче, потому что вдохновляешься рядом с человеком, и время проводить хочется, потому что с Горшком веселее и интереснее, чем без Горшка, а его бесноватая энергетика как будто заряжает всех вокруг и делает мир ярче – куда эффективнее, чем Горшковская наркота. Князь действительно только теперь понимал, что его творчество стало... полным. Воплощенным так, как и представлялось в его голове. Завершенным. Такими произведения выходили только в тандеме с Горшком. И он не знал даже, что важнее: найти друга, с которым весело идти по жизни, валяя дурака, или вот это вот – возможность доводить музыкальные задумки до совершенства благодаря другому человеку. Короче, каким бы ебанутым Горшок ни был – Князь на него злиться не мог. Горшок был ему нужен – в группе, и вообще, поэтому он готов был его вытаскивать из запоев, загулов и наркотических трипов снова и снова, сколько бы ни понадобилось. Но в следующий раз, если Миха рискнет отчудить что-то подобное, в нос ему, конечно, дать стоит. Для профилактики тупых шуток. Просто Князь в ступор впал от неожиданности, потому и не отреагировал. Вот и все. На этом с рефлексиями было покончено, и Князь снова влился в привычную колею жизни среди пьяного угара и ебанутых выходок.

***

В отелях после концерта группа чаще всего подтягивалась к кому-то одному в номер, устраивая там феерический пиздец. В итоге, в номере у Князя было засрано и надымлено, как на худших питерских квартирниках. Они выпили ящик пива и дохрена бутылок вискаря, кто-то курил траву, кто-то нюхал фен, Князь, определенно, употребил что-то из этого, и не мог вспомнить, что, да еще шлифанул сверху пивом. Мир приятно кружился, в голове играла музыка – или это играли в номере? – однако ноги уже не держали, Князь завалился на диван и был уверен, что скоро отрубится, даже несмотря на звуки восставших из ада, которыми было заполнено пространство. Рядом приземлился Горшок, не прекращая пиздеть. Причем вначале он затирал свою чушь кому-то из гостей, а потом грохнулся на диван и продолжил вещать то ли в потолок, то ли не слушающему Князю – Горшка такие мелочи, как наличие аудитории, не волновали. Под этот нескончаемый бубнеж над ухом, под звуки голосов, гитары и звуки музыки в своей голове Князь крепко и моментально заснул. Проснулся резко, посреди ночи, как будто его саданули по голове. Горло слиплось и ощущалось таким сухим, что невозможно было сглотнуть слюну. Наверное, именно сушняк Андрея и разбудил. Он, щурясь в темноте, огляделся. В номере никого не было, только Горшок спал под боком, а сейчас сонно ворочался, матерясь. – Мих, ты чего тут? – просипел Князь. – Где все? – Все, блять, кто мог стоять, ушли, потому что тут шмон такой, спать невозможно, – пробубнел Горшок и целенаправленно переполз к столику у дивана, на котором оставались разлинованные дороги фена. Князю гораздо больше хотелось пить, поэтому он встал и пошел в душ, пить из-под крана – искать воду в пустых банках или чайнике не хотелось. Когда он вернулся, напившись и смочив волосы водой, легче не стало – башка трещала неимоверно. – Причастись, – Миха кивнул на фен, видимо, считывая по лицу Андрея в полутьме, насколько тому хреново. Князь вяло поразмыслил. Снюханная дорога уберет головную боль, но спать он, скорее всего, не сможет до утра – хотя весь его режим сна уже давным-давно улетел в пизду. Он раздраженно принюхался, соображая, может все же свалить в номер Горшка, который, по идее, пустует – ну, пахло травой, алкоголем, блевотой, чем-то жженым – нет, ему было впадлу даже дойти открыть форточку, не то что перебираться в другой номер дальше по коридору. Если занюхать фена – апатия, конечно, уйдет, но и всякие запахи раздражать перестанут. Князь пожал плечами, подобрал лежащую там же на стеклянном столике купюру, зажал ноздрю и наклонился, втягивая в себя белый порошок... Спустя полчаса – или десять минут – или часа четыре – ощущение времени Князь совершенно утратил: он сидел на диване, бурно жестикулируя, и выдавал идеи для песен, мешая собственные фантазии, сюжеты ужастиков и страшные сказки. Миха, которого от настолько слабой штуки, как фен, сильно не плющило, меланхолично курил, стряхивая пепел прямо на обивку дивана, но выглядел уже бодрей и не сильно страдающим похмельем. – Не, подожди, – зарубил Горшок какой-то сюжет Князя про мертвую невесту. – Она ж стремная. Мертвая женщина, которую все боялись – это круто, да. Но дохлая невеста, и чеб в нее влюбился герой... Давай вампиршу тогда какую-нить... Князь сбился и утратил нить разговора. Зато внезапно вспомнил ту дурацкую выходку Горшка после концерта. Мысли у него скакали, как стая бешеных тушканчиков. Он открыл рот и выпалил половину фразы, и потом только сообразил, что вообще говорить про такое не стоило: – А помнишь ты меня к стене прижал... – ляпнул Князь и испуганно заткнулся. А у Горшка на лице проступило понимание – хотя Князь не уточнил ни время, ни место. – И че? – Миха хохотнул чуть настороженно, но пьяно. – Че, обиделся? – Нет, я... просто... – Князь опять испугался, потому что надо было сказать – «да, обиделся». Если не обиделся – это как-то странно. – Че на тебя вообще нашло? – кинулся он в атаку, чтоб отвлечь Горшка от собственного проеба. – Да ниче, в первую секунду было просто смешно, – фыркнул Миха, присасываясь к фильтру почти докуренной сигареты. – Видел бы ты свое лицо! «Иди ты нахуй с такими приколами!» – должен был сказать Князь, но вместо этого заторможено переспросил: – А потом? Че, потом было не смешно? – А потом у тебя такое лицо сделалось... – задумчиво резюмировал Горшок, выдыхая кольцо дыма. – Как будто нравится, знаешь... – Да пошел ты! – взревел Князь, кидаясь на Горшка, и они покатились с дивана в одной из привычных своих драк. Оба были угашенные, поэтому скорее возились на полу и пихались локтями, вцепившись друг другу в горловины футболок, словом, просто пьяно мутузились. В какой-то момент Горшок оказался сверху и, глумливо ухмыляясь, зажав бедра Князя своими бедрами, прижимая его за руки к полу, вдруг сделал поступательное движение навстречу, скалясь в беззубой ухмылке: «Че, не нравится, скажешь, нет?» Князь знал Горшка, как облупленного, и предположил, что того просто в очередной раз клемануло на идее доказать свою правоту – не важно, какой ценой. Но из-за этого еблана Андрей опять оказался в идиотском положении – притирание чужого паха к паху на него, определенно, действовало. Горшок гоготнул, повторяя движение снова и снова, и самым сюрреалистичным в происходящем было то, что он тоже возбуждался, но, кажется, еще не осознавал этого в своей тупой, угашенной феном и азартом башке. Князь не знал, как выйти из ситуации, сделав хорошую мину при плохой игре. Он мог бы столкнуть с себя Миху, мог бы заорать на него, мог бы укусить придурка за нос – но он распластался на спине, позволяя удерживать себя за запястья, и просто лежал, широко распахнув глаза, глядя на ерзающего на нем Горшка, охуевая от испытываемых ощущений и в то же время со страхом ожидая момента, когда же до Михи дойдет. – Блять, – сказал Горшок, склоняясь над Князем, и в его расширенных зрачках угадывалась уже не просто обдолбанность, но и возбуждение. Останавливаться он, кажется, не собирался, хотя выглядел обалдевшим. Только навалился на Князя всем телом, дыша куда-то в изгиб шеи – впрочем, оно и к лучшему. В сложившейся ситуации Князь больше не мог смотреть Михе в глаза. Ощущения оказались охуительными до мандража, и это было крайне хуево. Князь все прикосновения Горшка воспринимал как что-то родное, правильное и естественное. То есть, ему в принципе прикосновения Михи были всегда приятны. Поэтому сейчас то ли тело его подвело, отказываясь признавать омерзительность и недопустимость данных действий – то ли черт его знает, Князь не мог ничего объяснить. Это было так же охуенно и... ну, нормально, как любое другое прикосновение Горшка. Даже лучше. Потираться друг о друга в джинсах, на самом деле – детский лепет, и Князь вообще не поверил бы, что может от такого кончить, но это продолжалось довольно долго, и Миха даже не думал с него слезать, и влажно дышал в шею, а в какой-то момент еще просунул руку под голову, поглаживая по волосам на затылке, отпустив, наконец, его запястья – и Князь тут же свои освободившиеся руки пристроил Горшку на бедра, пытаясь контролировать его ритм – верх тупости, конечно. Когда Андрей спустил в штаны – это было, правда, позорно. Как и вся ситуация в целом. Однако Горшок содрогнулся на нем со странным сухим стоном – и, кажется, позор Андрея он повторил. А потом затих, утыкаясь Князю в плечо взмокшим лбом. Оба лежали, нервно и тяжело дыша. Сказать было нечего. Слова казались невозможными в данной ситуации. Потом Горшок резко с Князя скатился, распластавшись на спине, но оставив на его груди свою руку. И легонько так ударил тыльной стороной ладони в универсальном жесте: «Ну фигня ж это все, да?» Князь еще минут пять полежал, затем, когда желание сбежать стало невыносимым, он заставил себя подняться, мазнув взглядом по растрепанному, лохматому, явно почти отключающемуся на полу Горшку. – Иди на диван, тут холодно, – вот первое, что он смог сказать после произошедшего, а сам кинулся в душ – засыпать в обкончанных штанах как-то не хотелось. Чуть позже, уже обмываясь прохладной водой, он всерьез подумывал тут утопиться. Или запереться и не выходить до утра. Или... он хотел бы свалить и никогда в жизни больше не смотреть Михе в глаза, но «Король и Шут» – это было слишком серьезно, чтоб все бросить из-за тупых похмельных истерик. Успокоившись – хоть в какой-то мере, дрожа после холодного душа, Князь заставил себя вылезти и отправиться в кровать, прежде убедившись, что Миха мирно сопит на диване в обнимку с бутылкой пива. Спасибо хоть не с зажженной сигаретой. Еблан обмыться так и не додумался, видимо, заснув все в тех же штанах. Наутро ему обеспечена неприятная стянутость от засохшей спермы в паху. Князь бы позлорадствовал, если б мог. В конце концов он ушел в кровать, проворочавшись там и с трудом забывшись поверхностным тревожным сном. Проснулся Князь резко – снова, как от удара – ощутив на себе чей-то пристальный взгляд. Миха стоял в проеме двери, привалившись плечом к косяку, с мокрыми волосами, явно после душа, с неизменной бутылкой пива в руках. Из коридора раздавались голоса Балу и Реника. Горшок смотрел трезво и задумчиво, но не в глаза, а как-то шаря взглядом по завернутой в одеяло фигуре Князя. – Эй, Княже, – позвал он полувопросительным-полупримирительным тоном. – Ночью ж была какая-то пьяная хуйня, да? Забыли? Князь прокашлялся и кивнул, стыдливо отводя взгляд. Действительно, у всех же бывает в жизни пьяная хуйня. Забыли.