Невыговоренное

Жизнь делится на «до» и «после»? В зависимости от определенного выбора? Кажется, когда-то на эту тему разгонял Горшок. Жизнь Князя весьма стабильно катилась по колее «после». И даже, пожалуй, начала потихонечку выправляться. Сильная вещь «обида» подтапливала пламя костра «не думать о Горшке». Да и вообще, когда ты занят исключительно тем, что пытаешься выплыть, некогда особо заморачиваться чем-то другим. В общем, если Горшок полагал, что Князь долгими вечерами рыдает, почитывая его интервью (иначе нахера он в интервью так упорно его гнобил?) – Миха глубоко заблуждался. Впрочем, Миха тоже вряд ли об этом думал. Он же получил свой вожделенный мюзикл и полную автономию в группе. Наверное, наслаждался жизнью. Просто они разошлись в разные стороны. Андрей старался максимально Миху не трогать – ему казалось, чем меньше Горшок будет о нем слышать, тем быстрей у него пройдет период «неконтролируемой агрессии», черт знает почему начавшийся. В целом, Князя не должно было бы ебать, какие там периоды длятся у Горшка – но Андрею, если честно, хотелось, чтоб они относились друг к другу хотя бы нормально – после всего, через что они вместе прошли. После всего, что у них было. После всего, что между ними было. Но раз нет, то нет. Свои шаги навстречу он сделал. То есть, не шаги навстречу – сделал все от себя зависящее, чтоб Мишу не обидеть, не подпитывать вражду. Откуда взялось клеймящее его со всех сторон «предатель» – Андрей упорно не понимал. В общем, максимально эффективной стратегией было – отгородиться от всего этого. От всего этого ушата говна. А, следовательно – и от Миши. Жизнь шла, и не то чтобы Андрей пытался занять позицию: «Посмотри, как мне без тебя хорошо». Но жизнь его кое-чему научила, и он старался окружать себя теперь людьми, которые в него верили. Жизнь ли... Или его этому научила Агата? Те, кто не верил в группу «Княzz», задвигали их и предпочитали принять ультиматум «Короля и шута» – могли идти нахер. Продюсеры, организаторы, хозяева концертных площадок и прочие заинтересованные личности. Андрей, кажется, презирал их всех, кроме Михи. Вот в чем заключалась прореха в его идеальной жизненной позиции: после всего, что Горшок ему сделал – Князь так и не смог Горшка по-настоящему возненавидеть. Он не мог заставить себя даже сказать что-то, что теоретически сможет причинить Михе боль. Представлял, что Горшку станет больно или неприятно от его действий – и затыкался. В конце концов, Горшку и так тяжело жилось: Горшок везде и всегда носил с собой себя. А вот Агата здорово злилась. Нет, она по-прежнему хорошо относилась к Михе, но была человеком вспыльчивым, и реки говна, изрыгаемые Горшком, ее, конечно же, выводили из себя. – Ты же все ему отдал, все оставил. Че ему еще надо? Чего он бесится? – взрывалась Агата и искала встречи с Горшком, чтоб все тому высказать в лицо, потому что молчать не могла. Агата, конечно, рука об руку с Андреем хлебнула лиха, поэтому возмущаться имела полное право. Андрей даже в какой-то момент подумал, что жена начнет вот-вот зарабатывать больше, чем он, а ему придется идти побираться или... осваивать новую профессию? Он подумал это мельком, в момент отчаяния, потому что в целом пытался настроить себя на позитивный лад и запрещал себе не верить в свою группу. Через полтора года Горшка, вроде, слегка попустило. Что ж, невозможно полыхать вечно. Он по-прежнему срывался и злился, когда журналисты задавали вопросы о Князеве, но сам уже гавкал в сторону Андрея меньше. Кажется, у Михи разладилось с Ольгой. Кажется, Михе надоел «Тодд», и он предлагал Леше себя подменить. Не то, чтоб Андрея интересовали эти новости – но они против воли до Андрея долетали. Все ведь считали себя обязанными мимоходом донести до Андрея Князева, как поживает Михаил Горшенев. А ведь это было ожидаемо, что Горшок слегка поостынет в своей бесячке. Андрей лишь хмыкал, в очередной раз убеждаясь, насколько он хорошо Миху знает. Тот, конечно, наворотил делов сгоряча. Но запала ему надолго не хватало. Нет, в данном случае запала хватило весьма-а-а надолго, но, конечно, как всегда, продолжать злиться ресурс уже заканчивался. Чего не скажешь об Андрее. Ему кто-то передал через десятые уши, что «а пошел бы ты на сближение – Миха, пожалуй, уже бы простил». У Андрея едва ли не полыхнуло от такой формулировки. Князь считал именно себя пострадавшей стороной и категорично постановил, что первым к Горшку не пойдет. Кто тут еще перед кем должен извиняться? Но пока Андрей лелеял обиды, Агата все-таки доебалась до Горшка, в свой, причем, день рождения. В принципе, неудивительно: жена могла весьма упорно бегать за кем-то и доказывать свою точку зрения, ее не пугало даже, что это Горшок – не самый сдержанный и адекватный человек на земле. Андрей, конечно, не знал, что жена сунулась к Михе. Знал бы – не пустил, хоть ему в жизни не приходило в голову куда-то любимую «не пускать». Но, в виду всей ситуации, Князь просто боялся того, как Горшок может отреагировать на Агату. Позже жена сказала: в какой-то момент ей показалось, после долгих гляделок, что Горшок ее ударит. Нет, вот этого бы Миха не сделал ни за что и никогда. Но наговорить... наговорить он мог много чего. Андрея передергивало от мысли, что Горшок и Агата общались наедине – потому что у Андрея было «рыльце в пушку», и самый болезненный и длительный в своей жизни роман он от жены скрывал. Однако, в итоге, Агата примчалась к Андрею расстроенная, едва ли не заплаканная, и начала лепетать, что он должен Горшка простить. Та самая Агата, которая все эти полтора года бесилась и считала, что Горшок охуел. Та самая Агата, которую от интервью Горшка короебило едва ли не сильнее, чем Андрея. Да как... да какого хера? Иногда у Горшка прорезалось какое-то гипнотическое влияние на людей. Андрей прекрасно знал, почему сам не может Михе ни в чем отказать, не может долго на него злиться (за исключением этого раза) – было в Мише детское обаяние и настроение человека, который действительно проебывается случайно и никогда не со зла. Но почему это действует не только на Андрея, но и на остальных?.. Андрей еще пытался сопротивляться. Почему, почему это опять происходило: едва Андрей собирался навсегда исключить из своей жизни Миху, не думать о нем и не мучиться – судьба будто впихивала ему Горшка обратно. «Возьмите, вы обронили, это ваше». Больше всего Князя, конечно, проняло от слов Агаты: «Миша очень, очень плохо выглядит. Они угробят его». С одной стороны, это было как история про мальчика с волками. Горшок столь упорно и перманентно собирался сдохнуть, что все уже смирились с мыслью, что Мишу могут в любой момент потерять. Это как жить в долгом, постепенно подтачивающем нервы ожидании смерти. Миша все собирался помирать – но все еще был жив. С другой стороны, Андрей вдруг подумал, что Миха, кажется, остался сам. Если правда у него разладилось с Ольгой... Агата, когда успокоилась, еще и пересказала дословно их разговор. «У меня ж никого нет, Агатка. Он оставил меня одного, с чужими оставил». Какое же, сука, у Горшка, как всегда, видение в моменте. О том, как выживал Андрей, когда его травили со всех сторон – Горшок, наверное, не задумывался. Агата права: ребенок, обиженный ребенок. Раньше, в юности, Миха дико Андрея обожал – целиком, бесспорно, со всеми его стихами, точками зрений и мыслями. А теперь, в последние годы – он так же люто и бескомпромиссно Андрея ненавидел. Он ведь искренне говорил на тех интервью: что творчество Андрея – хлам, что давно от Андрея надо было избавиться – как будто забыл, что когда-то так же искренне его творчеством восторгался. Человек, который может сосредоточиться только на "здесь и сейчас" и не видит картину их жизни целиком. Слепые пятна у него, ебать-колотить. В общем, Андрей очень не хотел Мишу прощать. Вот совсем. Последний год показал, что Князь вполне способен жить без Горшка. Не общаясь, не пересекаясь, не упоминая. И Андрей был абсолютно уверен, что Миха счастлив наконец без ненавистного Князева, но у Агаты буквально губы дрожали, когда она рассказывала: «плохо выглядит», «угробят», «с чужими меня бросил». И Андрей, в общем... думал... и чувствовал, что, наверное, простит. Не сразу, постепенно, нужно время. Но... в голове у него сформулировалась осторожная мысль: можно ведь выстроить отношения с человеком заново? Когда разбилось уже совсем все? Честно говоря, Андрея ведь тоже попустило чуть-чуть. Сразу после того интервью, после отмененных концертов и отказывающихся от него организаторов – ни за что бы не простил. А теперь... Он чувствовал: можно попробовать все исправить, если осторожно. И, опять же, не собирался он делать первые шаги. Раз Михе так плохо и одиноко... Больно было об этом даже думать – он ведь та самая легенда, кумир, не мог же он остаться совсем без никого. Они должны оба попытаться сделать шаги навстречу друг другу. Андрей чувствовал себя мерзко, но все же предположил, что донести до Горшка эту мысль тоже попросит Агату. Раз Миха так радушно к ней отнесся, раз разоткровенничался с ней... Удивительно, за время знакомства Горшок все же почувствовал в Агатке близкого по духу человека и проникся – это он-то, который сперва ревниво рычал: «Кто эта телка?» Теперь «эта телка» была Мише ближе, чем Андрей. Князь усмехнулся: его Агатка все же умела уламывать людей. Андрей еще думал... тянул... ждал чего-то. И, стоя утром на кухне с чашкой кофе и сигаретой, вспоминал... Пытался выкопать в себе то, что поможет ему простить Горшка. Пытался выкопать хорошее и светлое – ведь оно было, и его было много. Почему-то первым в голову полезло, как совсем еще юный Горшок носился с его тетрадкой со стихами в Эрмитаже, трепетно прижимая к груди, и тыкал в нос каждому встречному, предлагая причаститься к знанию, какой Андрюха гений. Шурка тогда спросил: «Влюбился ты в своего Князя, что ли?» И Горшок, подвиснув, даже серьезно обдумал данный вопрос. Миха ведь любил тогда его – в творческом и дружеском, разумеется, смысле – любил искренне, порывисто и до глубины души – Горш все в те годы делал искренне и порывисто. Они курили ночью в открытую форточку, взобравшись на подоконник, и нескладный, паукообразный Миха махал своими руками, как ветряная мельница, пепел летел с сигареты на пол, а Миха не замечал, полностью погруженный в фантазии – и тогда Андрей понял, что выдумывать что-то вместе и воображать для них почти так же захватывающе, как переживать приключения в реальности. А сколько в реальности они чудили? Та самая неразлучная парочка друзей, у которых один мозг на двоих. Километры, пройденные по городу ночами, засунув руки в карманы, пиная мелкие камушки и – разговаривая, разговаривая, разговаривая. Можно было поискать чей-то забытый косяк за водосточными трубами, курить и смотреть в небо сквозь слетающий с губ дым. Князь никогда не боялся старости, как Горшок, да и предполагал, что будет чувствовать себя молодым еще лет двадцать – но сейчас он подумал, что это, наверное, и есть «почти старость» – когда ловишь себя на мысли, что лучшие годы прошли. Что самое светлое и счастливое осталось в прошлом. Что впереди еще что-то будет, но такого уже не будет никогда. Потому что с Мишей они разосрались – не склеить. Или можно попытаться? Совсем заново, с нуля? И следующим Князя накрыло воспоминанием, которое он забивал глубоко в себя последние годы. Тот месяц после первого рехаба на съемной Княжеской хате. Как Миха сидел на кровати с акустической гитарой и бездумно перебирал струны, выплавляя из хаоса звуков новую мелодию. Как Андрей лежал у него на коленях, а Миха курил и время от времени подносил тлеющую сигарету к губам Князя, давая затянуться. Как они разговаривали, затыкались, между ними царила умиротворенная тишина, им было хорошо и молчать, и говорить, и валяться на одной кровати, и заниматься своими делами – когда другой бродит где-то тут же в квартире. Как они целовались-целовались-целовались, взатяг, взахлеб, или долго, тягуче и нежно – потому что могли, и никто не стал бы им мешать. Вообще, в той квартире, тогда, Миха вел себя свободно – у них было все время мира, и никому не было до них дела. Как они пили растворимый горький кофе по утрам на кухне, потому что жрать Горшку не хотелось, да и просыпался он с трудом, а потом сидел на расшатанной табуретке с чашкой в руках и пялился на Андрея, привычно для себя «вывалившись» из реальности. – Че смотришь? – как-то раз «быканул» Андрей, но в глазах его плясали смешинки. Горшок вздрогнул и ответил, видимо не до конца включившись, пребывая все еще в своих мыслях: – Такой ты пиздец красивый. Каждое утро на тебя хотел бы смотреть. Всегда, до конца жизни. Андрей тогда отставил свою чашку, подошел, положил руки Михе на плечи, наклонился, мягко поцеловал в губы и ответил: – Я тоже, Мих. Я тоже. В реальности, в современной квартире Князя что-то протяжно хлюпнуло в туалетном бачке, и Андрей вздрогнул, вырвавшись из воспоминаний. Отхлебнул кофе – дорогой, сваренный в турке, и подумал: они ведь хотели тогда этого. Оба. В детской смеялась уткнувшаяся с утра в мультики Алиска. Гундосый голос Скруджа Макдака что-то вещал с экрана, как всегда про золото. Годы и шансы были безвозвратно проебаны. И все же... Андрей вздохнул. Да, пожалуй, он попытается с Горшком помириться.

***

На фестивале «Окна открой» кто-то мельком сказал: «Горшок хотел тебя видеть». Андрей этому значения не придал – он не настолько преисполнился, чтоб выполнять по первому зову хотелки Горшка. Впрочем, в мыслях противно скреблась фразочка: «Миша очень плохо выглядит, очень». Знать, что они находятся в одном пространстве, на одном фестивале, в последние полтора года было нервно до мандража. Андрей всегда, когда Княzz и КиШ оказывались заявлены в одном мероприятии, подсознательно ожидал, что Горшок явится бить ему морду. И когда в спину знакомым голосом крикнули: «Андрюх!» и Андрей обернулся – он почти поверил, что группа решила устроить ему «темную» прямо при свете фонариков, среди шатров и людей. Хотя в первую секунду он не думал об этом – в первую секунду он увидел Миху. Сердце болезненно сжалось и пропустило удар. Миша выглядел действительно хреново. И при этом был таким... измученным, родным – он был его, Андрея – захотелось подойти и крепко прижать поседевшую голову к груди. Миша выглядел хреново, но полыхал нервным энтузиазмом. Приблизился – к счастью, его болванчики из группы остались позади – заговорил почти заискивающе, быстро, перескакивая с темы на тему. Андрей вдруг понял: Миха, возможно, думает, что Князь его просто пошлет. Андрей поймал себя на том, что смотрит на Горшка диким взглядом – как на привидение, блять. Но – они же столько избегали друг друга. Впору было теперь охуеть. Горшок заговорил, и сказал про «переиграть», и Андрей даже вздрогнул от этого слова. Да, он очень много и очень часто думал про «переиграть». Но имел в виду не только героин, а все в целом. Ту квартиру. Тот месяц. Их первые поцелуи еще до женитьбы Горшка. Хотя, конечно, главное и основное, что Михе в жизни стоило переиграть – это героин. Остальное – второстепенно, и пусть бы уже сам решал, что ему нужно. Горшок на фразе «Переиграть» посмотрел таким многозначительным взглядом, что Андрей подумал: может, и Миха имел в виду не только героин? А еще то самое "нас"? – Нельзя уже? – Миха горько кривовато усмехнулся. А Андрею в голову ударило: «Переиграть – нет, но начать заново – ведь можно?» – Мих, ты выглядишь херово. Надо подлечиться, – сорвался с языка гениальный комплимент после двух лет молчания. Впрочем, Горшок всегда нормально воспринимал прямолинейную правду. Андрей бы на него смотрел и смотрел – как бы Миха ни выглядел. Но подошел Яша и сказал «надо идти», а Андрей, как заторможенный болванчик, подтвердил, похлопав Миху по плечу: «Надо идти». Тот вздрогнул под ладонью, и Андрей осознал, что прикоснуться к Мише, пусть даже через кожу косухи – все равно, что перейти Рубикон вспять. А Миша дальше заговорил, как будто они не ссорились, или он позабыл, что ссорились: «Ты звони. Надо цирк сделать. Тексты нужны, Андрюх». Типичная тактика Горшка, в общем-то: не признать свои ошибки, а вроде как их проехать и замять. Впору бы понять, что ни-хре-на у Михи не меняется, но Андрей вместо этого разулыбался, как дурак. Андрей ему: «Съезди с Олей на Кипр», а Миха: «Тигры, закодируемся вместе». И Андрей уже ощущал, что щеки от улыбки чуть не трескаются, хоть и плохо выглядит этот еблан, но это – его еблан, и вот так весь горит от идеи снова работать вместе. А Горшок совсем, совсем не мог от него уйти, хоть за спиной уже надрывался Яша, подзывая. Миха вроде пошел, и тут же опять обернулся к Андрею – смотрел сияющими глазами: – Мы ж помирились, да? Давай я сейчас «Прыгну со скалы» спою? И Андрей в ответ ему улыбался, как идиот. Подошел, протянул руку. Их ладони соприкоснулись. Кожа Горшка была горячая, чуть вспотевшая в теплом воздухе. – Пой давай. Пой, – сказал Андрей и позволил себе прижаться к Михе всем телом – как душу отвести, как они должны были соприкасаться всегда. Вот бы так простоять... Час, два... Вечно... Держа друг друга в объятиях. Держа друг друга. Но они мимолетно похлопали друг друга по плечам и... расцепились. Горшок пошел к группе, то и дело оглядываясь, а Андрей, пробормотав тихонько: «Береги себя» (ну, ладно хоть крестом в спину не осенил), полез в карман за сигаретами. И в этот момент, закуривая, улыбаясь, счастливо, глупо, влюбленно улыбаясь, он подумал: Да нет, нихрена. Все возможно. Когда разбилось, развалилось и сломалось вообще все, можно построить отношения заново. Главное, аккуратно. Главное, не пережать. Как будто раззнакомиться с нуля. Да, Миха еще будет брыкаться и вставать на дыбы. Можно просто возобновить общение. Так, года через четыре, глядишь, и новый материал запишут. Каждый от своей группы, но вместе. И поиграют еще. А там... А вдруг... Андрей прикрыл глаза, лелея самую сокровенную мечту. Как говорится, старость – то время, когда все от тебя отъебались. Да и нравы меняются. И когда Андрей станет еще старше, Алиска подрастет – Агате он уже, возможно, будет не так нужен. Возможно, она спокойно примет развод, им удастся сохранить хорошие отношения. Возможно, Горшка, изжившего юношеские загоны, если буйство его характера с годами уляжется – будет легче терпеть. Андрей стоял сейчас, счастливый дурак, и на полном серьезе думал: они могли бы на устоявшемся взрослом этапе своей жизни по-настоящему сойтись. Встретить старость вместе. Когда всем уже будет на них насрать: фанатам, женам, общественности. Да и им самим на всех будет насрать с вершин жизненного опыта. Уедут нахер из города, купят дом, студию себе обустроят. Будут, блять, просыпаться вместе, чтоб, как Миша сказал давным-давно в прокуренной съемной однушке: «Смотреть друг на друга каждое утро». Андрей понял, что да: это то, чего он хочет. Это то, к чему он теперь будет идти. Без загонов, отрицаний и увиливаний. Прогибая Мишу потихоньку, как один только он умел. Главное, делать все очень, очень постепенно. Для начала, действительно, позвонить. Просто позвонить, поболтать. Вернуть себе статус приятелей, способных проговорить целый час, вываливая друг на друга подробности своей жизни. Отстоять снова свое влияние. Мягко, но настойчиво посоветовать Горшку все же лечиться, а то совсем себя загнал. И не мчаться куда-то в сумасшедшем гастрольном графике. Но это все – позже, со временем. А пока: разговаривать, разговаривать просто. Не собачиться, не бередить прошлые раны. Андрей почему-то был уверен, что отношения заново с нуля он бы смог выстроить по-другому. Без пиздеца, через который они прошли. На то он и второй шанс, чтоб не повторять прошлых ошибок. Миха хочет переиграть? Сыграем заново и еще лучше. Это Горшок всегда считал, что после тридцати жизнь заканчивается, Андрей же верил, что что-то начинать никогда не поздно. Сольную карьеру, например. Или по-настоящему отвоевать себе Горшка навсегда. Он стоял, смотрел в темное небо над тепло светящимися фонариками, курил и действительно поверил в свою мечту. И когда с главной сцены фестиваля заиграла «Прыгну со скалы», Андрей ввинтился в толпу, расталкивая зрителей плечами, все с той же дурацкой счастливой улыбкой на лице. Горшок пел ее совсем по-другому. Не прикалываясь, не дурачась. Горшок пел с надрывом, с каким-то даже рычанием раненого зверя, как будто лирический герой действительно дошел до пика в своем отчаянии и собирается со скалы прыгнуть. И когда в подтверждение пропетых слов этот его драгоценный еблан разогнался и, взвившись в прыжке, сиганул в толпу... ...Андрей продолжал смотреть на него с улыбкой, от которой чуть не трескались щеки. С трепетом в сердце. С влагой на глазах – почему-то. И здесь, в толпе, подняв голову к сцене, в восхищении, с которым он всегда на этого человека смотрел, окрыленный самим же придуманными надеждами, Андрей сказал, глядя на подхваченного толпой Горшка, то, что так и не выговорил ему лично за все эти годы: – Мишка, я так сильно тебя люблю.