Невыговоренное

«Так испортить свой мир тоже надо уметь» Элизиум

Если вдуматься, безжалостная жестокость «последнего раза» заключается в том, что зачастую человек не знает, что «последний раз» был последним. А потом остается только катать воспоминания в голове по заезженной, думая, что по-другому бы все сделал, или сказал, или... или, или, или. Князь прекрасно помнил ночь, когда они с Горшком были вместе в последний раз перед срачом из-за «Тодда». Ну, то есть, решение ставить «Тодд» уже приняли, но ситуация еще не полетела в окончательный штопор конфликтов, и они с Михой на тот момент, ну... разговаривали, хоть и ушли в глухое неприятие позиции друг друга. Короче, Князь еще не уехал в сольный тур, который разрушил все окончательно. Это был обычный день после репы, когда они умудрились не разосраться, и от этого пребывали в настороженно-оптимистичном настроении, и Горшок, закинув руку ему на плечо, вдруг шепнул Андрею в ухо, мазнув губами по скуле: «Поехали, снимем номер?» Андрей вздрогнул и, конечно же, кивнул. Едва переступив порог номера, они сцепились в агрессивных поцелуях – недопонимания последних дней давали о себе знать. Горшок толкнул Князя в стену, отчего тот ударился лопатками, Андрей в ответ вцепился ему в шиворот и потеснил в другую сторону комнаты. Непонятно было, то ли это прелюдия, то ли они вот-вот подерутся. Начать опять что-то предъявлять друг другу, благо, ни одному из них в голову не пришло – они оказались здесь не за этим. Жадно целуя Горшка, Андрей вдруг поймал себя на мысли, что именно говорить-то он с ним уже не хочет – настолько... им было нечего друг другу сказать? Однако прикосновений Михи Андрей все еще жаждал. Посредством физического контакта они все еще могли общаться. Потом, сорвав друг с друга одежду и оказавшись в постели, они перестали пытаться пнуть друг друга побольнее и прикасались уже нормально – Миха шарил по его телу руками, целовал шею, как любил делать, Андрей обхватывал его ногами за поясницу, цеплялся за плечи, отросшие волосы Горшка падали ему на лицо, когда Миха нависал сверху... И когда Миха вошел в него и вбивался в рваном ритме, то дико и голодно, то размеренно, Андрей, наконец, снова чувствовал это, что перестал чувствовать при их общении – что они спаяны, связаны, что они единое целое. Горшок внутри него, тяжесть чужого тела, соприкосновение кожи к коже – наверное, в мире физических вещей уже нельзя быть ближе, чем вот так, наверное, поэтому они хотели друг друга, как бы нездорово или по-пидорски это ни было. За это вот чувство единения Андрей отдал бы все, простил бы все, ему было так хорошо, как вообще не бывает – но у них есть и продолжается уже много лет. Горшок ничего не бормотал во время секса, как это обычно с ним случалось, но когда он кончил – то прижался своим лбом ко лбу Андрея, глядя в глаза и дыша часто – расфокусированный поплывший взгляд и легкое касание вспотевшим лбом – и из той ночи именно эти секунды Андрей впоследствии вспоминал чаще всего. – Я... – выдохнул было Миха, но оборвал фразу, прикрыл веки, сполз и уткнулся Андрею в плечо, расслабляясь. Андрей бездумно гладил его по спине. Наверное, все должно было наладиться, потому что... потому что вот это у них еще оставалось. Потом Андрей выполз из-под Михи и встал покурить, уверенный, что сейчас просто заснет, повернувшись к Горшку спиной, потому что один раз за ночь – вполне достаточно для людей, готовых при личном общении все время сорваться в ссору из-за затянувшихся недопониманий. Он ощущал себя растянутым и раскрытым, и даже чувствовал, как хлюпает между ног, неловко потоптался, морщась, и пока делал шаг к тумбочке за сигаретами, ощутил, как из него вытекла сперма Михи, вязко капая по внутренней стороне бедра. Миха посмотрел жадным взглядом, шумно сглотнул и вдруг свесился с кровати, ухватил Андрея за запястье, дергая обратно. Горшок снова завелся, Андрей даже удивился его привставшему члену – в их-то возрасте, у закодировавшегося Горшка. Миха текуче и быстро вскочил с кровати, поменяв их местами, толкая Андрея в лопатки, отчего тот полетел животом вниз на простынь. Горшок навалился сверху – и, видимо, его снова понесло в разговоры – Андрей даже не успел уловить, что так сильно возбудило Горшка. Впрочем, уже через секунду Миха ему это озвучил: – Как мне нравится... что я выебал тебя и что-то в тебе оставил... отметил тебя, что ты мой, понял? Надо будет выебать тебя перед следующим концертом... чтоб ты был на сцене с моей спермой внутри... «А концертов-то у нас в ближайшее время нет, только твой ебучий «Тодд»», – зло подумал Андрей, но после того только, как смог справиться со смущением от грязных разговорчиков Горшка и почувствовал, что перестали краснеть уши – нет, на сцену он выебанным не пойдет. Выебанным он пойдет только в душ, Миха может оставить свои безумные фантазии при себе. – Я хочу, чтоб все знали, что ты мой. А этого-то, блять, и нельзя, – рыкнул ему в ухо Горшок и легко вошел в растянутого, еще скользкого Андрея, раздвигая ему коленями ноги и наваливаясь всем весом сзади. Второй внезапный трах оказался не таким, дарующим единение, а как будто Горшок действительно клеймил его собой – но Андрей был не против. Он даже подмахивать не мог, или прогнуться в пояснице, потому что Миха вжимал его, распластав по кровати. А Андрей, чувствуя, как его часто таранит член, по возможности все же отставив задницу для лучшего погружения, думал между толчками, поставляющими ему удовольствие будто сразу в мозг: «Значит, нужен я тебе все-таки? Хоть говоришь, что не нужен. Песни мои тебе больше не нужны. Ну, хоть так». Грязные разговорчики Горшка его, все же, тоже завели, хоть он и не планировал делать что-то такое перед концертами. Но Андрей хотел, чтоб Миха хотел, чтоб он, Андрей, принадлежал ему – хотя желание это было болезненным и подавляемым, ведь все последние годы Андрей убил, чтоб сепарироваться, строить свою жизнь и внушить себе, что он сам себе и принадлежит. В какой момент они докатились до того, что Андрею эту мысль приходилось силой вдалбливать себе в голову? А сейчас он вот лежал под Горшком, придавленный его весом, щекой в простыню, наслаждался резкими поступательными толчками внутри себя, абсолютно парализованный чужим тяжелым телом – Горшок в завязке здорово поднабрал. И он готов был будто и так, и так: и быть одним целым с Михой, как в их сексе за полчаса до этого, и принадлежать Михе – вот только без Горшка он не мог. То есть, учился, медленно и болезненно, с постепенным успехом – но чувствовал себя при этом, как инвалид. Как будто ему, Андрею, ампутировали часть души. И хотя из той ночи Андрей чаще вспоминал мимолетное соприкосновение лбами и чужой прямой жаждущий взгляд, вот это чувство – принадлежать Михе – он вспоминал тоже. А еще то, что в ту ночь Горшок думал, что они продолжат выходить вместе на сцену. Неужели действительно это Андрей все разрушил?

***

Наутро они оделись и свалили из номера – не то чтобы сконфуженно, но в непривычной тишине. Как будто если откроют рот и начнут базарить – обязательно доломают что-нибудь. Андрею даже не хотелось спросить «когда пересечемся», потому что они если пересекутся, то на репетициях ебучего «Тодда». Андрей не стал бы признаваться, но именно то, что Михе больше не интересен их мир, ранило его больше всего. Как будто ему, Андрею, больше нечего Михе предложить. Как будто Михе больше ничего от него не надо. Горшок вырос из текстов Князя, хотя именно то, что Горшок с его вопиющей инфантильностью – вырос – и казалось самым абсурдным в происходящем. Не вырос Миха, конечно, – просто ему больше не интересно. Пожалуй, даже, Андрей подсознательно принял решение «сделать паузу» в их совместном творчестве, потому что боялся, что Горшку он остопиздит окончательно. Если человеку что-то надоело – стоит от этого отдохнуть, чтоб была возможность вернуться с новыми силами. Иронично, до пизды иронично – ведь Князь действительно хотел как лучше. Он не любил конфликты, а в группе уже все колобродило и шаталось, чьи-то мнения передавались испорченным телефоном, и лучше было дистанцироваться, чем разводить срач. Андрею действительно казалось, что он принял нормальное решение, способное удовлетворить всех: Горшок пусть занимается «Тоддом», а он – сольником, все счастливы, нет причин бодаться. И Андрей уехал в тур со спокойной душой, полагая, что Миха будет только рад передышке от его, Князя, сказок – которые Миху в его неожиданном личностном, блять, росте больше не вдохновляли. Ну и, в общем-то, все. Что-то такое вертелось в голове Андрея, когда он увидел пустые залы и афиши гастролирующего одновременно с ним КиШа. Это полный и бесповоротный конец. Так думал Андрей, и еще, наверное: Да что я тебе сделал? Все сделал, все отдал, что мог, душу наизнанку вывернул, все песни, все тексты, все порывы, все свои нервы, все моральные силы, умение быть терпеливым и понимающим – он же, действительно, оставил Михе все. Что еще Горшку было нужно? Князь в вечном рабстве – если ему уже даже тексты Князя не нужны. Горшок хотел оказаться собакой на сене? Степень ахуя, постигшего Андрея, настолько было не передать словами... Он даже не особо верил, что это все действительно с ним происходит. Как будто смотрел со стороны. Слишком нелепо, чтоб быть правдой. Странно, но мудачизм Горшка Андрей был готов оправдывать чем угодно: белкой, шизофренией, приходами... Как будто бы говорил себе, что это не человек, которого он любит, все исполняет, а какие-то внешние воздействующие на него факторы. Влияние группы, подковерные склоки, нашептывания, манипуляции Горшком... Все, что угодно, лишь бы не признавать, что его Миша может быть вот таким вот человеком. Он и сейчас не верил, он... просто... не верил. Вера – очень упертая и нелогичная хуйня. Слепая вера никогда не подкрепляется фактами – она не нуждается в фактах, она их отрицает. Да наверняка кто-то в группе нашептал Михе против Андрея. Пойти и поговорить лично... Андрей сглатывал горькую, скопившуюся во рту желчь. Пойти и поговорить лично по окончанию тура? Он еще думал об этом, пока в гостинице они не столкнулись с Михой нос к носу. И вот тогда по глазам Горшка Андрей, наконец, понял, что это все правда. Миха еще, как всегда, выглядел свято уверенным в собственной правоте. Что это не он творит хуйню, раздирая в ошметки сердце Андрея – что это Андрей враг, которому надо просто открыть глаза. Творчество Андрея ведь ничего не значит, просто отстой, на который его сиятельство Горшок не желает, чтоб Андрей тратил силы. Вот когда Князь это осознает и вернется – тогда все будет хорошо. Этого Горшок и хотел в конечном итоге? Чтоб Князь принадлежал ему безраздельно, даже когда тексты его не нужны, но потом, когда снова понадобятся (по мановению изменчивых настроений Горшка) – Князь был где-то вот тут, под боком, у его ног? И вот в этот момент внутри Андрея что-то со скорбным звоном лопнуло. Терпение иссякло? Сердце разбилось? Любовь умерла? Скорее, все же, первое – терпение его лопнуло, несмотря на то, что любовь, сука, оставалась, а сердце болело. Когда Горшок полез в драку, Андрей его только оттолкнул и ломким голосом огрызнулся: «Думаешь, мы с тобой подеремся сейчас, а потом пойдем выпьем по-дружески?» Мысленно он еще добавил, глядя Горшку в глаза: «А потом будем трахаться ночь напролет совсем не по-дружески», – надеясь, что их полумистическое умение читать мысли друг друга сработает, и Горшок его без слов поймет. – Только так не будет, – отрезал Андрей, и веселья во взгляде Михи поубавилось. – Друзей так не топят. Ни в этом мире, ни в том, который у нас с тобой был. В понятие «мира, который у нас был» Андрей сейчас вложил все – и творчество их, и фантазии, и все вместе проведенное время, и секс, и любовь, и единение душ. Только «был» он сказал в прошедшем времени. А теперь уже Горшок смотрел ему вслед, как будто степень ахуя Горшка не передать словами. Как будто Миха не верил в происходящее – как еще совсем недавно сам Андрей не верил, что Горшок может оказаться таким мудаком. И в тот момент, когда Андрей уходил, чувствуя прожигающий лопатки взгляд Горшка – он даже самую малость испытывал злорадство.

***

Злорадство улетучилось, когда Князь понял, в какой жизненный пиздорез он попал. Если бы не Агата, если бы не его группа – он бы, наверное, не вывез, даже несмотря на свою закаленную годами и Горшком «стрессоустойчивость» и здоровую психику. Верилось все еще с трудом. Что все фанаты «Короля и Шута», их группы, где фронтменов всегда было двое, и он, Андрей Князев, написал большую часть текстов, а Михаил Горшенев создал большую часть музыки – что эти фанаты с радостным воем заклеймят его, Князя, предателем, жаждущим наживы, что он моментально станет персоной нон грата в панк-рок тусовке, что все вокруг будут захлебываться криками о том, какой он бездарь без Горшка... Горшок как с цепи сорвался, когда Князь ушел из КиШа, даже не явившись заявить об этом лично, а просто оставив сообщение на сайте группы. Горшок гасил его на интервью, натравливал фанатов, строил пересекающиеся с Князем графики – или не Горшок, а директор их, или вся группа скопом, или кто там у Михи теперь за все отвечал, Андрей не ведал. Спасибо Агате за то, что она была рядом. Моральное давление моральным давлением – но, кроме того, Андрей потерял основной источник дохода. Он не представлял, что может заниматься чем-то, кроме творчества – а творчество резко перестало приносить деньги. Как глумливо высмеивал Горшок в одном из своих интервью: «Да на концертах у Князева не соберется и пятидесяти человек». Ох, нахуй Андрей вообще смотрел эти интервью... Знал, что ничего хорошего не услышит, но почему-то не мог остановиться. Еще и пялился на Миху, мучая себя и понимая, что никогда больше... Никогда больше не увидит его над собой, не прикоснется, не разделит удовольствия, улавливая в глазах напротив осоловелый шок от оргазма. Как будто мало было, что от Андрея все отвернулись. Как будто мало было, что финансово он едва держался на плаву. Нет, окончательно его добило именно то интервью. И не потому, что Горшок нес околесицу, какой из Андрея хуевый лидер, и что КиШ это всегда был Миха, он один – хуй бы с этим. А потом Горшок посмотрел прямо в камеру и произнес: «Люблю ли я Андрея Князева?» Андрей истерично втянул в себя воздух, сжимая взмокшие пальцы на бутылке виски, и распахнул глаза, боясь моргнуть, боясь вдохнуть. Долгие годы, впитывая все, что Горшок городил в порыве страсти, Андрей жаждал услышать именно те самые три слова, именно в том самом смысле. Он же... Почему? Теперь-то? Добить? За что? «Молчи-молчи-молчи, заткнись, ну пожалуйста», – мысленно умолял Андрей, предчувствуя, что не переживет произнесенного с экрана «нет». Горшок смотрел прямо в душу. Прямо на него. И выдохнул после долгой театральной паузы: «Чтобы любить – надо быть близкими людьми». Андрей взревел раненным зверем и въебал бутылкой в телевизор. Потом, пьяно рыдая у прибежавшей Агаты на коленях, Андрей несколько раз повторял заплетающимся языком: «Я же люблю его, я же так его люблю», Агата гладила его по голове и отвечала: «Я знаю», и качающимся на волнах боли подсознанием Андрей хотел уточнить убийственную истину: «Ты не понимаешь, мы трахались», но, к счастью, речевой аппарат его не слушался, и Андрей только всхлипывал в ночную рубашку жены. Он сдержал нетрезвые откровения каким-то чудом, потому что свались на него сейчас еще развод с Агатой – Андрей бы этого точно не пережил. В голове заезженной пластинкой заели слова Горшка, и завывающий у Агаты на коленях Князь действительно абсолютно серьезно и наивно думал, что переживает худший момент в своей жизни.