Ad impossibilia nemo obligatur.

Любая вещь, существующая в своей физической форме, ломается громче ядерного взрыва, но люди предпочитают этого не замечать. Тем более в таких городах. Если в мире есть что-то, хоть малость подобное на этот ад. Не влезая в чужие проблемы, ты не будешь создавать своих. Пускай могла быть спасена от жестокого избиения та милая девушка, его соседка, не готовая бросить парня. Это не проблемы Лиама, или кого-то ещё, это сугубо её проблемы. Кровать скрипнула, ступни коснулись прохладных и стертых досок. Где-то справа громко завопил женский голос, он перевёл безразличный взгляд на серую стену, за которой стало пронзительно тихо. «Всё ещё плевать», напомнил внутренний голос и Лиам с ним согласился, протянул руку к спинке кровати, натягивая на тело кофту. Ткань неприятно колола кожу. Голова была тяжелой, даже хуже, чем обычно. Ноги держали так себе, в глазах потемнело, как только он поднялся с кровати. Пока мозг пытался оставить его в нужном положении, Лиам прикинул дату. Выходной. Тяжёлый вздох сорвался громко и резко. Лучше гнить вместе с кем-то, чем в одиночку. А если ещё и наблюдаешь каждый день за этими идиотами, то даже не так противно. Джинсы он нашел на потрепанном кресле, совсем близко из-за неуютных размеров комнаты. Окончательно проснулся на кухне, с чашкой отвратительного напитка, который кто-то назвал кофе. Бодрило только за счёт мерзости, но нельзя сказать, что так не должно быть. Сравнивать ему не приходилось. Вид за грязным окном не менялся, только, кажется, от детской площадки отвалился ещё кусок металла и какой-то ребенок весело с ним игрался. Облака уныло тащились отсюда прочь, словно город их тормозил. Дороги непонятно перемежались, местами сходя на нет. Машин тут почти не ездило, только ближе к западу, у района Соверхорда. На заправке в северной части города целый склад ржавых, прогнивших машин, шин и других деталей. Часто такие разбирали алкаши и таскали продавать, кому угодно, за какие угодно деньги. Небо только начало светлеть, единичные птицы молчали. Теперь присутствие ребенка на площадке показалось лишним. Трава под каплями ночного дождя, без того повышенная влажность, в целом здешний ужасный климат. Ребенка просто оставили там одного. Бросили умирать. На самом деле он не лишний, он очередной козел отпущения. Как его родители, любой другой человек из этой дыры. Ада не существует, потому что всех грешников отправляют сюда. Лиам подумал, чем мог так сильно провиниться в прошлой жизни. Силуэты полысевших деревьев неспеша светлели. Лиам до скрежета сжал челюсть. Ему было плевать на ребенка. Вся его злость вызвана испугом и чистым эгоизмом. Он здесь заперт, не по своей воле, но заперт. С чего бы ему жалеть случайного ребенка, которому даже повезло? Он умрет быстро, не пожив и года. Ничего не поймет. А Лиаму стоило переживать за себя и только. Потому что жизнь - это единственное существующее, но очень крупное наебалово.

***

В такие дни Лиам предпочитал обхаживать улицы с утра до поздней ночи. Вглядываться в одинаковые дома и расплывчатые силуэты людей. Страх держит людей, держит сильнее любой смирительной рубашки. Их ошейники впиваются под кожу и прорастают гнилыми корнями по яремной вене, медленно разрастаясь под черепом, охватывая все отделы мозга. Они питаются дурацкими домыслами о хорошем и плохом, а исход у подобных зараз всегда один — неминуемое отупение. Эти люди трахаются без применения контрацепции, говорят, что это дорого и всё обойдется. Потом уверяют, что убивать этих детей на начальной стадии развития — отвратительно. Отвратительно — создавать новое поколение раз за разом. Какая разница между тем, что бы убить ребенка до его рождения и тем, что его убьет кто-то другой прямо посреди улицы? Эти люди верят в светлое будущее, удивительно накрепко цепляясь за эту идею. Такими же были его родители. Тир и Кирстен, милая молодая пара помешанных на Боге придурков, слепо верящих в то, что он подарит снисхождение этому городу. Уши от этой болтовни вяли с детства, но он ничего не мог поделать. Мама водила его в кирху с капающей крышей на другой конец города каждый день после школы, оборачиваясь каждые полтора метра. Она без устали объясняла, что не стоит грешить, даже если это не опустит его перед Богом. Лиама больше волновала капающая на голову затхлая вода цвета ржавчины, но никак не статус Иисуса Христа в лютеранском обществе. Его детский мозг не мог воспринимать факт того, что Бог всё знает и всё видит, но ничего с этим не делает. В голове это просто не укладывалось. Бог скорее безжалостен и эгоистичен, чем добр и бескорыстен, осуждать за это Лиам не мог, все же для этого места позиция достаточно верная. Детская наивность не давала увидеть ему полной картины, он думал о чужих страданиях и смертях, глядя на это почти обвалившееся зданьице. Жалость кипела в его светло-голубых глазах прозрачными слезами, люди этого не заслужили. Кирстен сильней сжимала бледные ладошки в своих руках и, улыбаясь, называла это слезами радости. — Бог поможет тебе и этому городу, обязательно поможет. Я вижу, как ты счастлив, — даже будучи ребенком, он считал эти слова как минимум абсурдными, но разочаровать мать не хотелось. Каждый день они возвращались домой поздно вечером, не считая тех дней, когда у Лиама не было учебы, тогда эти прогулки переносились на раннее утро. Отец сидел в кресле у их общей кровати и читал газеты или книги, оставшиеся с допотопных времен, мама радостно щебеча отправлялась в узкую кухоньку, думая, что придумать на запоздалый ужин сегодня, потому что жужжащий холодильник был почти пуст. Отец с сыном оставались наедине и могли просто подолгу сидеть молча. У Тира были густые и жесткие волосы, которые всегда торчали в разные стороны и могли нещадно уколоть, мозолистые грубые руки, которыми он сжимал обложки книг и достаточно высокий рост с плотным телосложением, чтобы местные хулиганы к нему не лезли. Лиам изредка задавал несколько ничего не значащих вопросов о том, как прошёл день или что пишут в новостях. С ними в храм он ходил только в выходные, потому как в остальные дни работал почти весь день. Иногда Кирстен с сыном не обнаруживали его дома по возвращению, хотя короткая стрелка часов пересекала отметку полуночи. И, в общем, как разговорчивый человек не запоминался. Если верить его грубым заявлениям, то его скупость на эмоции не означала того, что он ненавидит свою семью. Они не оставили после себя особо плохих воспоминаний, следов от побоев. Это были просто родители с немного завышенными требованиями от своей веры. Но и хорошего осталось мало, не считая, конечно, ветхой квартиры. Как и большую часть населения Хеллвета их головы поразило гнильём, тоже их и погубило. Нет ничего плохого в том, чтобы бояться чего-то, особенно когда ты боишься своей смерти или смерти близкого человека, но страх должен быть твоим цепным псом, а не наоборот. Пока страх утягивает строгий ошейник на их глотках, кто-то думает над очередной кражей, что бы прожить здесь ещё денёк. И в этом тоже нет ничего плохого. Каждый выживает так, как может выживать.

***

Лиам, не смотря на свое детство, не проникся верой в Бога. Он мог понять поведение Иисуса Христа в отношении этого города, если тот вообще существует, но это вовсе не значило, что понимание станет уважением и почтением. Раз за разом он возвращался в ту же самую кирху из своих воспоминаний, чтобы наблюдать за её постепенным разрушением. Кирх в городе было достаточно, соверхорд не запрещал их строить, так что эта пришла в окончательное запустение. Дыры в потолке стали больше, из них каплями и тонкими струями вытекала всё та же ржавая, затхлая вода, окрашивая пол. Она не успевала высыхать из-за того, что солнцу не удавалось пройти сквозь грязные окна, если оно вообще решало выглянуть из-за нависающих туч. Рядом со скопившейся водой валялись прогнившие балки и куски древесины, издающие резкий, неприятный запах. Лиаму всегда хотелось взглянуть на лица святых, на которых держалась любая религия, но такой возможности не представлялось в целом. Так что ему оставалось довольствоваться видом на уткнувшиеся в небо ели, достаточно контрастные на фоне туч. Пару раз он подумывал подойти ближе к маячащей границе, чтобы поискать наличие ограждения города или вроде того, но не решался на такой риск. Он не слышал историй о том, как кто-то сбегал через северную, восточную или южную границы прямо в лес. Возможно таких беглецов разорвали бурые медведи. Хотя если физическая граница и существовала, то вряд ли была очень надежной. В некоторые сезоны смертность в городе повышается из-за набега диких рысей. Их агрессивная настроенность к местным чем-то напоминала соверхорд. Лиам ещё раз оглядел дряхлое помещение, прежде, чем выйти. Если он обойдет круг через западную центральную площадь, то вернется домой к вечеру.

***

В таких городишках, как этот, спрятаться не сложно. Для того, чтобы быть незаметным достаточно просто быть. Почти не выходить из дома, не общаться с людьми без острой надобности, даже, если это твои хорошие знакомые, и не заводить новых знакомств, как бы на этом не настаивали. Рай для интроверта, хотя здесь других, по всей видимости, и не водится. Прогресс к две тысячи шестнадцатому году шагнул достаточно далеко, может ещё немного и люди наконец поднимут машины на десять сантиметров от асфальта, заставив двигаться. Однако, не смотря на все достижения науки, человечество так и не усвоило один из основных указов Библии. Некоторые, чего хуже, не просто отказывают в помощи нуждающимся, они создают новых нуждающихся. Основными «создателями» наверняка можно считать соверхорд. Иногда Трэвису начинало казаться, что он проникается состраданием к этому городу и его жителям. Они как призраки, стараются бесшумно сделать все свои призрачные дела, чтобы исчезнуть до следующего Хэллоуина. Если ты их замечаешь, а они замечают, что ты их замечаешь, то ваш диалог выглядит так, словно никто никогда не умирал.

— Привет, лучший-друг-что-умер-восемь-лет-назад.

— Привет!

И вы расходитесь на этом, продолжая делать вид, что ничего не было. А потом он вспоминал, что страдания тянут его к сигаретам. Здесь курение считается признаком достатка, либо просто лишней тратой денег. Достаток — яркая, редкая черта. Таких запоминают и ещё долго обсуждают в местных помойных углах. Нет, ему это не нужно. Он одёргивает руку на полпути к пачке в кармане. Всё тело непроизвольно дёргается следом из-за неприятных ощущений. Ткань одежды максимально отвратительная, легче носить забитую иголками кольчугу. Прогресс идёт очень быстро, опережая своё время. А люди все никак не обратят внимание на ядерный взрыв за собственной спиной. Ядерным взрывом в данном случае выступал Хеллвет. Трэвис не был слишком набожным, но готов был поклясться на коленях перед каждой церковью страны, что этот ядерный взрыв точно не заметят. Как и его последствия. Такие города оставляют после себя достаточно, когда все таки исчезают. Территория обрастает легендами, мхом и обломками домов. Даже после отстройки никто сюда не явится. Кто-то скажет о войне, кто-то о призраках, а кто-то обязательно поверит и в одно, и в другое. Он не знал, что конкретно задумало самоназванное правительство и как они будут достигать своих целей, но справлялись они хорошо. Отсутствие закона, конечно, минус, но для чего-то оно нужно. Это не просто лень и «трудно уследить». Сегодня Трэвис провёл целое утро в одном из кафе, до которого добирался полчаса. Всю дорогу приходилось петлять через дворы и скромные бульвары, чередуя, дабы избежать напастей. К этому он был готов. Подходя ближе к зданию, если это можно так назвать, натянул самую стеснительную улыбку в мире. Девушка, судя по всему официантка, вцепилась в него своими тускло-зелёными глазами, как в добычу. И тоже улыбалась, может даже ему. Было в ней что-то цепляющее и таких «что-то» становилось все больше, пока она с ним разговаривала. Она не была уродливой, не была ослепительно красивой, не тупая, но далеко не умная. Может она понравилась ему только аккуратной фигурой и доброжелательностью, в этом плане она наверняка нравилась всем посетителям-мужчинам. Она спрашивала какой напиток ему принести с невинной улыбкой желтеющих от сигарет зубов (сектор: бесполезная трата денег), он отвечал ей без запинок, но думал о том, что её образ навсегда отпечатается в голове. А потом она принесла ему последнюю часть заказа, больше он её не видел, в этот день наверняка, и он сразу забыл про неё. Она была настолько невзрачной, что ласкала глаза одним своим видом, но как только исчезала больше, чем на десять минут — испарялась из головы. Вот оно, настоящее мастерство местных жителей. Трэвис ещё какое-то время сидел за своим столиком, попивая этот отвратительный кофе, слушал как старики и люди помоложе спорили про соверхорд. Потом один из участников-старперов перешёл на шепот и он его не слышал, однако тишина наступила гробовая. Ему оставалось только удивляться тому, как невзрачно и по-особенному выглядит каждый из посетителей. Они, каждый отдельно, впечатывались намертво своими цепкими руками, но стоило от них отвернуться и... Всё. Ближе к полудню он покинул кафе, не желая больше терпеть глупые шутки и слухи под ужасный кофе. Почти все разговоры, к которым он прислушивался, остались в голове, но их участники — нет. Трэвис не запомнил ни одного из работников или посетителей. Только у двери временно позаимстванного жилья он вспомнил кого-то особенного. Этот выглядел как призрак, который знатно устал от всего этого дерьма. Глаза горели, но, по каким-то причинам, этот огонь был прикрыт мутным толстым стеклом. Лицо было бледнее мела и ничего само по себе не выражало. Сначала он посмеялся, пожелал удачи этому парню, потому что у него навык скрытности развит не так хорошо. И смеялся ещё два дня подряд, разгуливая по разным частям города. Пока на третий и четвертый этот образ не стал главным героем всех его ночных кошмаров. Трэвис не слышал его голоса, но скрипучее эхо отражалось от черепной коробки в разные стороны. Он чувствовал себя так, словно сходит с ума. И когда садился в машину после тщательного осмотра на выезде и сотой проверки документов, громко хлопая дверью и выжимая педаль газа в пол, пообещал себе сеанс психотерапевта и больше никогда в жизни даже близко не подбираться к этой дыре.

***

Лиам стоял в углу и от стены его отделяла только шатающаяся стойка за спиной. Он барабанил пальцами по собственной тазобедренной кости сквозь неприятную черную ткань рабочего фартука, разглядывая скудные лица посетителей. Некоторые были ему смутно знакомы, некоторых он знал уже не первый месяц. Кофемашина справа громко кряхтела и Фидель подстраивался под её ритм своим надоедливым свистом. Астридр только зашла с улицы, неся за собой запах дешёвых сигарет и еле волоча дрожащие от холода ноги. — Сегодня по-особенному холодно, вам не кажется? — она говорила с тихим стуком зубов друг о друга. Фидель пожал плечами, Лиам смотрел мимо неё и на вопрос никак не среагировал. Девушка с недовольством фыркнула, махнула сероватыми волосами и гордо прошла в сторону подсобки. — День начинается хорошо, — спустя две минуты к нему подошёл Фидель, хлопнул по плечу, натянуто улыбнулся и вернулся обратно к кофемашине. У девушки была особая чуйка на новых посетителей, как только распахнулась входная дверь она словно возникла из воздуха, сверкая своей жёлтой улыбкой. День начинается так же, как и вчера. Не смотря на то, что сейчас был только октябрь, солнце упрямо стояло за горизонтом; буквально вчера оно всходило уже к шести утра, а сегодня появилось только к половине восьмого. Потому под потолком горели тусклые жёлтые лампы, мигавшие время от времени. В серой полутемени улицы облака словно сияли, в далеке маячили грустные здания. Лиам наблюдал за этим через самое дальнее окно, отвлекаясь только тогда, когда замечал на столе бумажку с заказом. Наспех выполнял его и возвращался к стене. Старики, что заходили позавчера и сыпали секретами про соверхорд, не заставили себя долго ждать. Они снова сели за стойку, попивая мерзкое пиво, но в этот раз провокационных тем не развивали. Косились на Лиама время от времени, его это не особо смущало. Только под вечер, уже собираясь уходить, они подозвали его. — Мальчик... Будь аккуратнее в этом городке, вам молодым ещё на ноги его ставить. Он сухо кивнул. Слышать это приходилось не впервые, да и не только ему. Как только дверь за шаркающими ногами дедушек закрылась в зал вошёл ещё один мужчина. Такой поток был чрезвычайной редкостью, а Астридр едва не подскочила от радости. к огромному сожалению Лиама она тоже была поглощена этим ядом отупения, который все называют лютеранством. Полегче его матушки конечно, хотя и кирху посещала регулярно. Она так же свято верила, что однажды этот город превратиться в настоящий рай, вылезет из всего дерьма и она будет этим горда. Главным фактором развития, в её понимании, был конечно увеличенный поток клиентов в эту забегаловку. Фидель поддерживал её скорее из вежливости, чем из такого же воодушевления. Он ненароком вспомнил, как свободно она некогда относилась к преступлениям. Возможно, в какой-то скрытый от всех период своей жизни, Астридр самостоятельно нарушала «общий» закон и до сих пор испытывает вину за это. Лиама смущала только одна деталь, касающаяся того, как правительство отказывается реагировать на события, здесь происходящие. Это могло бы смущать его и дальше, но он вспомнил и то, как игнорировал недавние мольбы о помощи своей юной соседки. И теперь в его голове творилась каша из попыток соединить между собой его поведение с тактикой правительства. Почему ему в действительности не хотелось помочь? Отговорок могло быть много, начиная с банального наплевательства, заканчивая нежеланием пострадать. Лиам не мог до конца понять, что конкретно его остановило и, что заставило не обращать внимания. Ответы самому себе могли дать ему понимание о чужих головах, за пределами этой дыры, а значит подарить пару идей о том, как отсюда сбежать побыстрее. — Лиам! — Астридр впечатала листок со списком заказов так резко и громко, что он инстинктивно отпрянул, кривясь в таком отвращении, словно она вылила на него литр прокисшего пива. Её лицо выглядело достаточно убедительно, чтобы молча приступить к работе. В следующий раз она подошла к нему только через пятнадцать минут, в явно лучшем настроении, чем ранее. Он продолжал почти полностью её игнорировать, делая вид, что очень занят работой, но она без умолку трещала о ком-то в зале. Из её ну очень насыщенного монолога ему удалось уловить только поверхностную суть. — Ты меня слушаешь? — она звучала оскорбленной, ему просто пришлось поднять голову от натирания стакана. — Нет. Её ответный взгляд был в крайней степени злым. — И тебе ни капли не интересно? — Нет, — Астридр уже какое-то время говорила о мужчине в зале, который, по её мнению, очень уж выделялся среди остальных. Лиам считал, что больше всего в этом городе могут выделяться только иностранцы, которых тут не бывает, а если и бывают, то о них трещат все без умолку. У местных была своя отличительная черта внешности, по которой можно сразу отличить чужого. В их глазах была вселенская пустота, засевшая, словно необратимая болезнь, в самые дальние уголки сознания. Он привык списывать это на помешанное лютеранство, хотя сам обладал этой чертой не в меньшей степени, чем другие. — Но если тебе так интересно, то подойди и спроси. — Во-первых я так не могу. Во-вторых он… Вроде как тоже отсюда, просто выделяется. В-третьих, я думала у тебя есть хоть небольшой интерес к людям, — она ткнула его локтем. Он снова скривился, не привык к такой излишней тактильности. — С каких пор мне вообще что-то интересно? Астридр больше не начинала разговоров, только неотрывно смотрела куда-то перед собой. Лиам с раздражением тер стакан, муть с которого уже никто никогда не вытрет до конца, и тот чуть ли не трещал в его руке. — Ты хотя бы глянь, и я сразу уйду. Ему эта идея явно понравилась. Больше, чем терпеть этот щебет дальше. Она слишком долго стояла к нему впритык. Он поднял голову, в надежде побыстрее найти кого-то в действительности необычного и сразу отвернуться, вряд ли там будет хотя бы доля удивительного. Взгляд Лиама моментально зацепился за мужчину в самом дальнем углу зала. Ничего необычного в нем на самом деле не было, но от чего-то возникло чувство, что девушка имела ввиду именно его. Мужчина не смотрел в ответ, хотя сидел полубоком к ним, даже так в голове начинало жужжать напряжение. — Шикарный, правда? — она ткнула его снова. — Нет, — неприязнь, возникшая при одном только быстром взгляде, вызывала головную боль, а от общего напряжения начинало тошнить. Астридр своё обещание сдержала и, цокнув языком, ушла. Дышать стало чуточку легче и остаток рабочей смены его больше никто не доставал.

***

Он с большим удовольствием стянул грязный фартук через гудящую голову. Руки еле поднимались, хотя ничего особо трудного он не делал. Тёмные тучи над городом сгустились хуже обычного, в его желудке зарождалось чувство тревоги. Связать такое состояние было не с чем, так что Лиам его игнорировал. — Подождешь меня? Есть разговор, — Астридр оторвала его от окна, уперевши руки в бока. Она редко говорила о чем-то серьезном, так что поводов отказывать было достаточно. Но он кивнул, отходя к двери, опираясь спиной на ближнюю к выходу стену. Через пару минут она закрыла кладовку на ключ и кивнула на выход. Фидель уже ушел, небо окончательно стемнело и затянулось. Безопасность их разговора близилась к отметке в минус двадцать четыре. Ещё какое-то время они оба молча шли по улице, Астридр — напрягаясь от каждого шороха. Лиам согласился на разговор, но это всё ещё было не в его интересах. Астридр словно пыталась настроиться или подобрать слова. — Так вот. Я рылась дома в старых книжках и нашла кое-что, мне она не пригодиться точно, — она полезла худощавыми руками в сумку, которую никогда до этого не носила в целях безопасности. Всё же квартира немного более надежное место хранения вещей. — Только не надо сразу говорить, что это бесполезный мусор, а? Она достала потрепанную толстую книгу, протянула ему, второй рукой сразу закрывая сумку. С виду ничего особенного не скажешь. Просто грязно-желтая обложка, стертая временем, с вычурно написанным названием в углу. Разобрать буквы в темноте не вышло, он покрутил её туда сюда и спросил: — Зачем? — История о человеке, который ценой жизни пытается сбежать из заточения. В общем очередная сказка, но звучит… как хорошая идея. Не так ли? — она улыбнулась. Её ответ никак не стыковался с его вопросом, поэтому он промолчал. Её глаза неловко забегали вокруг. — Ладно. Философия — не моё, так что сам уж додумывай. Моё дело отдать тебе книжку, дальше решай сам. Лиама сильно смущали её слова. Она далеко не самая умная и не самая догадливая девушка в городе, а он никогда не обсуждал с ней идею о своем побеге. Догадаться сама она не могла. — Тогда почему бы тебе не прочитать её самой? — он фыркнул, упуская часть фразы, где упоминается, что книги пошли бы ей на пользу. В целом ему сразу подумалось, что выдуманный рассказ вряд ли поможет сбежать отсюда. — Я верю в людей, которые будут бороться. Но ты не из их числа, уж извини. Я не виню тебя в этом, хоть это далеко от правильности и моралей, — девушка пожала плечами. — Да и читала я её уже. С каждой главой только больше понимала, что это не мой выход. Мне не хватит сил решиться, а про воплощение я и вовсе молчу. — А мне хватит мозгов, чтобы не решаться. Могла не распинаться. — Ты хам. Он пожал плечами, вторя её жестам и молча повернул за угол, в сторону дома. Книжка тянула руку к земле и ощущалась настолько тяжелой, что придавливала его самого. Голова только сильнее болела. В конце концов он так и не смог додумать причины своего поступка, касательно соседки. Это было необходимо решить как можно скорее, но все попытки сводились к миллиону развилок. Скорее всего Лиам просто необратимо глуп для осознания таких вещей. Или слишком глух. Всё вокруг звенит, пищит, буквально вещает о своей разрухе. Ему просто не дано это услышать, как и многим вокруг. Книга с глухим стуком свалилась на пол около его кровати, где собралось ещё столько же хлама, сил больше не было. Он моментально завалился в кровать, стараясь уснуть поскорее, а тучи сгущались. Через полтора часа тщетных попыток пошел дождь. Ливень крупными каплями стучал по окнам, сливаясь с труб непонятным визгом о помощи и от этого становится только хуже. В конце концов ему удалось отключиться, благодаря общим стараниям нервного напряжения и неясной физической усталости, и к этому времени к ливню добавился грохот со вспышками света. Город накрыло неминуемо плохой погодой. Последней мыслью было что-то ярче молний за мутным окном. Ему не было плевать на соседку и не было страшно за себя, просто сработал рефлекс любого дикого зверя. Пока не трогают тебя, всё в порядке. Но у него не хватило сил ухватиться за эту мысль, так что к утру она была благополучно забыта.