Dancing With Your Ghost

Промокшая под дождём и замёрзшая ночью Хотя бы ненадолго я хотела оказаться рядом с тобой Тепло, которое я хочу почувствовать До завтра Тебе не нужно говорить это Не нужно говорить это В конце концов оно исчезнет Monochrome - BABYMETAL

Что есть счастье и что - несчастье? Какого человека можно назвать достойным, а какого - нет? Только ли тех, кто следует предписанным правилам? Можно ли считать того, кто от них отрекается ради хорошего дела, плохим? Любовь. Какой она бывает? Мальчик задавал себе эти вопросы изо дня в день. Он спрашивал себя, почему отца, часто выходящего из себя дома, считают благовоспитанным мужем? То было лишь из-за того, что при других он играл подобного человека? Такое поведение ведь точно было самым обычным спектаклем. Одним из тех, что разыгрывают люди на улицах Гусу. Просто делал Цинхэн-цзюнь это намного-намного лучше, если никто ничего не заподозрил, верно? — А-Чжань, мой милый, маленький малыш… — женщина мягко проводила рукой по темным волосам, а затем целовала ребёнка в макушку, едва уловимо пахнущую после долгого времяпровождения на улице сандалом. — Мама правда очень сильно тебя любит, знаешь? И тебя, и твоего Хуань-гэгэ. И она бы очень-очень хотела проводить с вами вместе побольше времени, но из-за проблем со здоровьем не может. А-Чжань…— мальчик поднимает взгляд, едва не хлюпая носом. То ведь вранье, а он вовсе не маленький. Почему не сказать правду? За что… зачем… мама продолжала из раза в раз обелять отца? Ванцзи видел. Все слышал. И знал. И оттого сердце его разрывалось. Внутри ребёнка, простого шестилетнего мальчика, с каждым днем появлялось все больше дилемм. Он метался, будто бы зверек в горящем лесу, от одного дерева к другому, не в силах найти выход. Вбитые в голову правила, принципы сталкивались с реальностью, совершенно с той не сочетаясь. Лань Чжань не понимал, почему в книгах было одно, а на деле - совершенно другое? Почему слова мамы, дяди и остальных членов клана, да и просто заклинателей, не были похожи на действительность? И почему они тогда все лгали, если это было запрещено правилами? Лань Чжань любил своего старшего брата, своего дядю. Но особенно сильно - маму. Ту он буквально обожал, считая центром своей жизни. Она была такой яркой, словно солнышко. И теплой-теплой, непохожей на всех остальных из клана. Конечно, не учитывая Сичэнь-гэгэ. Тот тоже был таким же. Остальные же были холодными, словно имеющийся неподалеку источник с водопадом. От чужих взглядов часто хотелось плакать, но слезы из глаз не лились. Возможно, Ванцзи их попросту успел все выплакать из-за беспокойства за маму? Из-за ненависти к отцу. Уже начавшей зарождаться такой противоестественной неприязни к клану. Так ведь не должно было быть, да? Клан - это семья. Они - самые близкие на свете люди, которые поддерживают и защищают. И ты, как член этого самого клана, наследник, родившийся в основной ветке, должен делать аналогичное. Должен чтить правила. Уважать старших родственников. Однако Лань Чжань понимал, что ни первого, ни второго он на самом деле не испытывает. А все его «почтение», все его «уважение» - просто игра. — Отец! — Ванцзи не привык повышать голос, поэтому горло тотчас же начинает болеть. И вот оно, мерзкие слезы слабости, щиплют глаза. – Я не хочу уходить. Я не уйду сейчас. Позвольте… Мне остаться с мамой, – он старается выговаривать каждое слово четко, буквально чеканя те, однако все равно слышна дрожь. Слышен этот страх жалкого травоядного перед огромным хищником, стоит ли вообще объяснять, кто здесь кем был? Вот он, маленький и слабый, ведь что вообще может ребёнок в жалкие шесть лет? Мальчик умен, ему не нужно разжевывать по сто раз многие вещи, и этим он искренне гордится. Поэтому и понять, насколько велика пропасть между ним и всеми остальными, для него не составило труда. Жаль только, что ярость внутри, на самого себя и всех вокруг, это лишь питало. И его простое желание лишь побыть с матерью побольше, потому что одной жалкой встречи в месяц по часу было попросту недостаточно, восприняли в штык. Отец ненавидел неповиновение, когда его действия считают неверными, что их вообще возможно оспорить. Женщина же, к собственному же сожалению, характер своего, – ей мерзко об этом даже думать, – мужа прекрасно знает. Поэтому паника распускает свой пушистый хвост внутри, ожидая то самое. Что? Непонятно. Ведь чужие действия просчитать очень сложно. Она вот даже подумать не могла, что человек, которому Жуань Цюньмин просто отказала, однажды решит воспользоваться ситуацией и похитит её. Тогда еще девушка была готова понести наказание. Да, ею был убит человек. Но спросил ли хоть кто-нибудь, хоть один представитель этой шайки праведников, скрывающихся за огромным камнем, где тех уже точно больше тысячи, за что? Правильно, нет. Этого вопроса задано не было, других - тоже. Следствие было проведено лишь в их головах, украшенных белоснежной лентой, суд - тоже там. Поэтому они не пошевелили и пальцем, когда она кричала, сопротивляясь заточению здесь. Каждый из представителей этого клана просто закрыл уши, чтобы не слышать криков. Каждый выбрал сторону наблюдателя в этом акте насилия. Она же сама потеряла любые человеческие права, обрела в буквальном смысле оковы, и своего личного тирана, которому сейчас даже противостоять не могла. Но это ведь не означает, что женщине запрещено пытаться делать хоть что-то, верно? Цинхэн-цзюнь откидывает от себя руку сына, жестко дергает его, будто бы провинившегося котёнка, за шкирку, и приподнимает над полом. Мальчик ведь весит для столь умелого заклинателя целое ничего. Даже легче пушинки, и Лань Чжань невольно замирает, каждой клеточкой своего тела чувствуя исходящую от родителя опасность. Та распространяется, посылая невидимую рябь, она подобна воздуху в самый разгарах зимы, и кожа Ванцзи покрывается мурашками. Кажется, еще немного, и он начнет дрожать. Кажется, еще миг, и он действительно заплачет, потому что пальцы слушаться уже отказываются, и ребёнок вцепляется мертвой хваткой в полы собственных одеяний. Не в силах вдохнуть, не в силах выдохнуть. Лань Чжань лишь смотрит полными слез и ужаса глазами на своего отца. Ужас этот не за себя, ужас сей был за мать, что сейчас буквально падала с кровати. На её руках и ногах были нефритовые браслеты с металлическими вставками, что не только полностью блокировали поток внутренней энергии по меридианам, но и год за годом разрушали золотое ядро. Ванцзи знал об этом, ведь однажды случайно подслушал разговор старейшин. И его внутренности скручивала одна лишь мысль о том, как маме сейчас было больно. Как та страдала, живя здесь, видя каждый день лицо отца. Ребёнок боялся, что та и к нему могла испытывать неприязнь. Он ведь не только её, но и его сын. — Лань Шэнь! Прошу тебя! — женщина хочет закричать. Хочет, как в былые времена, когда еще не находилась в заточении у этого человека, дернуть мужчину со всей силы на себя. Врезать ему хорошенько. Она ведь может. Умеет. Да, у женщины не было ордена, но она все равно являлась прекрасной заклинательницей. Победительницей подпольных боев, умелой наемницей, меч которой был продолжением её же собственного тела. Что уж там, какой меч! Жуань Цюньмин и без него бы любому голову свернула, хоть голыми руками, хоть любым иным подручным средством. Даже простые палочки для еды стали бы в ее руках самых грозным на свете оружием. Однако сейчас все было иначе. И вместо прежней легкости осталась одна лишь тяжесть. Руки и ноги, что отказывались слушаться свою хозяйку, а еще муж, не скупившийся на насилие. Она была слаба, но в то же время до краев наполнена ненавистью. И именно эта ненависть давала ей силы броситься вперед, буквально подкинув свое тело, чтобы то с оглушительным грохотом упало на пол. Ушибленные колени сразу же заболели, а боль из них распространилась и по всему остальному телу. Она тревожила синяки, усыпавшие некогда загорелую кожу. Сейчас же та была похожа на холодный белый камень с разлитыми случайно голубыми и фиолетовыми чернилами. По помещению раздался звон нефрита с кусочками металла, и госпожа Лань вцепилась в одежды Лань Шэня, своего чертового мужа, лишь бы выдернуть из чужой хватки одного из своих детей. Они были для женщины лучиками света в кромешной темноте этого места. Единственным счастьем в нескончаемой череде падений, что буквально перемалывали как снаружи, так и изнутри, не оставляя после себя ничего. — Просишь меня? — мужчина нахмурил брови, вновь встряхивая ребёнка. Лань Чжань вжал голову в плечи, однако ногами все равно заболтал. Ему нужно было вырваться из чужой хватки. Нужно было броситься вперед, защитить маму, по лицу которой уже скатилось несколько слезинок. Маму, что прямо сейчас всячески старалась переключить внимание отца на себя. Та прижалась к его ноге, будто бы утопающий к спасительной веревке, изо всех сил впиваясь ногтями. Она водила ими по белоснежной ткани, не в силах ту даже немного надорвать, но все равно не прекращала этого ни на миг. — Да! — воскликнула Цюньмин, поднимая взгляд покрасневших глаз. - Я прошу… умоляю тебя, Лань Шэнь, отпусти А-Чжаня! — шептала женщина, стараясь не смотреть на ребёнка. — Муж мой… — и обращение это обожгло язык настолько, что тот откусить сразу же захотелось. Настолько мерзким то было. Горьким, противным и жалящим не хуже змеи одновременно. Пожалуй, теперь это слово было для Жуань Цюньмин самым ненавистным на свете. То несло в себе лишь боль, лишения и отчаяние. Однако оно сработало. Лань Шэнь хмыкнул, правый уголок его губ приподнялся, явно удовлетворенный тем, что сейчас произошло. Возможно, ему стоит начать давить на свою дорогую возлюбленную через детей? И как же он не додумался до этого раньше? Цинхэн-цзюнь даже удивлялся сейчас собственной глупости. От этих бесполезных существ могла наконец-то появиться хоть какая-то польза! Все же какой-то любви к собственным же отпрыскам мужчина не питал. Все его сердце было отдано одной-единственной женщине, места для кого-то еще там попросту не нашлось бы. Ко всему прочему, ему самому это не надо было. Кто-то другой или другая. Мужчина разжимает пальцы, и теперь уже ребёнок с грохотом падает на пол. Его сердце колотится в груди очень-очень быстро, а паника, накатывающая волнами, вовсе мешает дышать. Лань Чжань делает резкие, рваные вдохи, ведь на большее у него попросту не хватает сил. Будто бы внутри у него не было ничего, даже того намека на духовную энергию и маленький росточек золотого ядра. Лишь пустота, мешающаяся с диким желанием то ли забиться в самый дальний угол, то ли спрятаться в объятиях матери, заодно закрыв её своим телом. — Пять минут. А потом он сразу же уходит, – и голос у Лань Шэня довольный, пусть и холодный, замораживающий даже кости. Мадам Лань эти нотки разучилась различать, и сейчас её нутро с новой силой пронзает отвращение. И госпожа Лань кивает. Кивает, не в силах ни сказать, ни сделать что-то еще. Она делает это, невольно радуясь и сожалея, что в этот раз А-Чжань пришел один, без старшего брата. Тот ведь смог бы, если что, помочь? Смог бы защитить Ванцзи от рук отца. Потому что Цинхэн-цзюнь - трус. Жалкий. Трус. Способный нападать лишь из-за угла. Пользоваться грязными приемами. И поднимать руку на детей, когда те того даже не ожидают, а она, такая эгоистка, не может этому противостоять. Эти походы раз в месяц нужно было прекратить давным-давно, но Жуань Цюньмин попросту не смогла. Ей не хватило сил сказать об этом, она не смогла затушить огонек внутри себя, что разгорался всегда лишь сильнее, стоило увидеть Лань Чжаня и Сичэня. Мальчик тяжело сглатывает колючий комок в горле, а затем, дрожа, словно лист на ветру, кое-как идет к продолжавшей сидеть на полу матери. Он не может дышать, ведь легкие словно цепями сковало, а в голове слышит лишь оглушительный звон. Перед глазами его плотный туман, белоснежная пелена, но зрение тут и не нужно. Ванцзи помнит и понимает, где сейчас его мама. Та попросту не сможет никуда отойти от кровати, у нее не будет на это сил. Она сейчас, можно сказать, встала с нее, и это уже было потрясающе. Ребёнку хочется кричать, рыдать, но из горла вырывается лишь тихий хрип. Тот едва слышен за шорохом ткани, когда мальчик опускается на колени рядом и прижимается крепко-крепко, но в то же время чертовски аккуратно к чужой груди. Он не хочет вдруг причинить боль или дискомфорт. Ему просто, очень сильно просто нужно побыть в чужом обществе еще немного. Хотя бы чуть-чуть. Пока слезы, все же начавшие скатываться по щекам, немного не высохнут. У его мамы были нежные руки. С тех давным-давно исчезли мозоли от меча, от прежней жизни остались лишь бледные полосы шрамов. И Лань Чжань льнет к тем. Он жмется щекой к чужой ладони, чувствуя, как та дрожит, будто бы резонируя с дрожью его собственного тела. С той резко образовавшейся пустотой внутри, что решила забрать из совсем юного заклинателя и все силы. Наверное, они сейчас были похожи на две дешевые соломенные куклы, готовые сломаться при даже малейшем неаккуратном движении. Мадам Лань гладит щеки сына. Такие мягкие и по детски большие. Она оглаживает те пальцами, стирая соленые дорожки снова и снова, чувствуя, как рукав простого белого ханьфу медленно пропитывается влагой. – Мой малыш А-Чжань, – шепчет женщина, вкладывая в это обращение всю свою любовь. Все те чувства, что ей хотелось бы выразить, но она попросту не может. Часто у нее не бывает сил даже на то, чтобы просто руку поднять. И в таких случаях Жуань Цюньмин остается лишь лежать, молясь всем существующим на этом свете богам, чтобы она закрыла глаза и более никогда те не открывала. Как можно заметить, боги к этим молитвам оставались глухи и слепы. Хотя это даже не удивительно, какое им дело до кого-то столь жалкого? До той, что даже от детей ради их же блага отказаться не может, не способная ни любовь им подарить с заботой, ни защитить. Она скорее выступает в роль камня, привязанного к ноге и тянущего стремительно ко дну. – Мальчик мой, можешь пообещать маме, что больше не будешь так делать? Сердце Ванцзи от этих слов начинает болеть лишь сильнее. Как он вообще мог пообещать подобное? Как он мог… не желать спасти свою маму? Защитить ту? Чтобы наконец-то вместо слез увидеть улыбку широкую и искреннюю. Ту, что сейчас была на чужом лице, мальчик тоже любил, однако он не был слепым, прекрасно замечая, как дрожат уголки губ. И оттого брови ребёнка хмурятся. На лице появляется то самое капризное детское выражение, однако вместо истерики, какой-то тирады насчет происходящего Лань Чжань лишь качает головой. Его губы упрямо поджаты в немом укоре этому миру, потому что разве его мама заслужила такое? Разве заслужила она, что этот самый весь мир будто бы забыл о её существовании, вспоминая кое-как лишь раз в месяц? На какой-то жалкий час. – Я хочу быть с мамой, – шепчет ребёнок дрожащим от эмоций голосом. Пережитые стресс, страх и непролитые до конца слезы. Они мешаются и рвут его душу в клочья. Лань Чжань кусает губы, щеки изнутри, однако помогает это мало. Точнее вообще не, ведь лучше как-то не становится, а боль совсем не отрезвляет. – А мама хочет быть с тобой. – Мадам Лань поднимает левую руку и кладет ту на макушку сына, начиная аккуратно поглаживать. Та дрожит, а пальцы женщину слушаются плохо. Тремор перестал покидать их, отчего зачастую даже палочки держать становится огромной проблемой, ведь те постоянно падают, а вместе с ними и еда. – Ведь ты у меня такой умный и потрясающий. Тебя невозможно не любить, Чжань-Чжань. И Цюньмин склоняется, оставляя невесомый поцелуй на лбу мальчика. Тот же вздрагивает всем телом и, не выдержав, тихо всхлипывает. Потому что нет, это ведь было совершенно не так. Он - сын своего отца. А если главные балки в доме кривые, то и остальные подкосятся. Так говорил дядя. Так говорили учителя. Поэтому легко можно было понять, что никакой любви Ванцзи не заслуживает, являясь таким же монстром. И его лицо, будто бы отвергающее всякую эмоцию, - тому прямое доказательство. Его нельзя любить, ему других - тоже. Эти чувства, ребёнок понял уже сейчас, он никогда не выскажет, чтобы вдруг не стать бременем или, что еще хуже, погибелью. Лань Чжань не должен позволить себе поступить со своим… со своим любимым человеком так же, как отец, принося в чужую жизнь лишь страдания. Поэтому он качает головой, делая это резко и рвано, отчего даже налобная лента чуть развязывается. Сверху же слышится вздох, полной невысказанной боли и беспомощности. Мадам Лань была лишь призраком, заточенным в этом месте. Бестелесная, чей голос не услышит никто. Однако именно в этот момент, видя, до чего она довела собственного сына, женщина вдруг поняла, что ей нужно делать. – А вот мама не согласна. – Жуань Цюньмин, собрав все силы, подхватывает ребёнка на руки и сажает себе на колени, игнорируя все. Боль, слабость и даже судорогу, появившуюся в ноге. Она лишь улыбается как можно безмятежнее. – Потому что любит тебя очень-очень сильно. Приходи в следующий раз с братом, хорошо? И это - ее последнее эгоистичное желание. *** Лань Ванцзи сидел, низко опустив голову. Ему не было оправдания, потому что он позволил чувствам взять над собой вверх. Попросту не совладал с ними, не сумев отвадить от себя Вэй Усяня. И сейчас юноша не понимал, что ему делать. Как поступить, чтобы ненароком не отравить чужую жизнь? Он ведь был ядовитой змеей, что лишь пока не выпустила клыки и не впилась в человеческую руку. Обычной неблагодарной и невоспитанной псиной. Потому что наслаждался каждым моментом, проведенным с заклинателем из Юньмэн Цзян. Все они были ценны. Все согревали Лань Чжаня изнутри. И оттого он лишь сильнее понимал, как сильно не подходит этому человеку. Насколько сильно… паразитирует на нем, наслаждаясь чужим светом и теплом. – А-Чжань… – Сичэнь напряжен, словно перетянутая струна гуциня. Еще миг, одно движение… и та со звоном порвется. Он слушал молча, не прерывая и даже не двигаясь. Губы мужчины двигались медленно, разлипаясь откровенно нехотя, и тому нестерпимо хотелось выпить воды. Вот только ничего подобного рядом не было. – Ты не причинишь боль господину Вэю. Однако Ванцзи с этим утверждением может с легкостью поспорить. Поэтому он наконец-то вскидывает голову, отрывая взгляд от сжатых кулаков с побелевшими костяшками пальцев. У юноши есть сто аргументов к этому. “Я ведь практически копия отца, брат!” Или. “Брат, я ведь даже говорить с людьми не умею”. А еще. “Мама тоже сначала доверяла отцу. К чему это привело? Вэй Ин сделает так же. И это станет его погибелью. Я уверен”. И каждый - новый надрез на и так израненном к шестнадцати годам сердце. Новый виток боли от осознания собственной ущербности, эгоизма и непонимания, почему… как вообще Вэй Усянь может находиться с ним рядом? С жалким подобием настоящего человека. И ему до какого-то маниакального безумия хочется, чтобы брат со всем этим согласился, перестав смотреть глазами избитого и брошенного под дождем щенка. – Брат… – выходит слишком жалобно. Ванцзи в тупике. И ему до все того же безумия страшно причинить Вэй Ину боль. Он впивается ногтями в ладони до крови. Он выматывает себя на тренировках и дает дополнительную нагрузку везде, где только можно, однако… все, черт возьми, равно, стоит Усяню появиться в поле зрения, юноша каждый раз пропадает. Падает в эту бездну и не знает, как выбраться. Лань Чжань перехватывает чужой взгляд и чувствует, как умирает. Как захлебывается. И молится, чтобы однажды его глупое сердце наконец-то не выдержало, разорвавшись в клочья. – Я… не понимаю… не знаю, как поговорить с ним… как оттолкнуть от себя… - и с каждым новым словом говорит Ванцзи все менее разборчиво, чувствуя, как на губах появляется соленый привкус, а на плечах - чужие руки. Сильные, крепкие и такие родные, что делают лишь хуже. Они заставляют юношу всхлипнуть, и воздух обжигает грудь, комок закручивается в желудке, отчего ко всему прочему появляется и мерзкая тошнота. А Сичэнь тоже похож на выброшенную на берег рыбу. Потому что плачущего Лань Чжаня он не видел уже много лет, в последний раз тот проливал слезы, когда ему сказали наконец-то о смерти матери. Когда отец это злобно выкрикнул ему в лицо перед окончательным уходом в уединение. Лань Хуань никогда не считал своего брата холодным человеком, способным выдержать все на свете. Однако в той же степени и не знал, насколько тот уязвим. Ровно до этого момента. Потому что чужое тело сейчас сотрясает неконтролируемая дрожь. И, кажется, будто бы еще немного и у младшего брата начнется паническая атака. – А-Чжань… – Лань Сичэнь крепче прижимает Ванцзи к себе, едва ли не до хруста у того костей, чувствуя, как пальцы диди впиваются в его ханьфу и плечи. То едва ли не трещит по швам от такого обращения, на коже же точно синяки останутся. – Ты - не наш отец. Потому что Цинхэн-цзюнь никогда бы не задумался о таких вещах. Потому что его не интересовало благополучие нашей мамы, лишь собственная нездоровая любовь, с которой никто не захотел иметь дела, – шепчет Лань Хуань, проводя ладонями по напряженной и дрожащей спине. Каждый всхлип, срывающийся с чужих губ - личный дисциплинарный хлыст для заклинателя. – И ты заслуживаешь быть любимым. Господин Вэй это понимает. Он видит, какой ты прекрасный, чуткий и добрый человек. Ему все равно на то, из какого ты клана. Кто твои родители. И он никогда не осудит тебя за боль, ведь сам не понаслышке с ней знаком. – мужчина ненадолго замолкает, шумно сглатывая. Он ведь и не представлял, что за мысли обитали в голове младшего брата. И высказанное сейчас - лишь малая часть тех. – Я люблю тебя. И вижу, сколько в тебе прекрасных черт. Если другие не замечают тех - они просто глупцы и слепцы. “А еще недостатков”, – не может не закончить за брата Лань Чжань, утыкаясь мокрым лицом в его плечо. Он ведь знает в этом плане себя лучше. Юноша помнит все свои желания. То, насколько ему хочется чужого внимания. Насколько сильно он жаждет прикоснуться к Вэй Ину. Обнять. Поцеловать. И быть рядом. Он жаден, однако на эту жадность у него нет совершенно никакого права. Поэтому он лишь коллекционирует чужие прикосновения, улыбки и взгляды, не в силах отвести свой собственный.