Dancing With Your Ghost

장난치지 마 거기 있는 거 알아 не играй со мной. я знаю ты где-то здесь 나타날 거 같아 마냥 기다리다 как будто скоро появишься, так что жду бесцельно 널 찾아가야 돼 가야 하는데 мне надо найти тебя, пойти и найти тебя 눈물 고여 점점 흐려져 слезы накапливаются и начинают размывать весь вид SEVENTEEN - Don't Wanna Cry

Лань Чжаню хотелось бы располовинить весь свой мир, все свое существо, поделив его на два, чтобы вторую часть отдать Вэй Ину. И вовсе не из-за того, что у юноши своего собственного в недостатке было, нет. Скорее как подношение Богу, как символ и факт, как преклоненные колени и склоненная до земли голова, чтобы лоб в ту упирался, выражая смирение и покорность. Безграничную верность. Практически по-собачьи. Это - вырванное из груди сердце. И молчаливое признание, которого юноша так долго и отчаянно избегал. Из-за себя и собственной же неуверенности. Страха стать копией отца, потому что яблоко от яблони всегда недалеко падает, и ничего с этим не поделать. Лань Чжань каждый раз заставлял себя отворачиваться от чужого лица, чтобы не видеть улыбки и расслабленного, нежного выражения, что сам потерял счет тому, сколько раз потом оборачивался обратно и проигрывал. Ведь чужое. «Господин Лань». И. «Лань Чжань». Мурашки по коже пускали. Заклинатель чувствовал, как воздуха в груди перестает хватать. Последнее было на какой-то постоянной основе, и Ванцзи этим чувством практически упивался, упиваясь тем самым и чужим обществом, чужой близостью, лицемерно и глупо вместе с тем отыгрывая раздражение и недовольство. Потому что за каждым глупым и бессмысленным «хватит, Вэй Ин» скрывалось «прошу, расскажи мне больше». За «уходи» стеснительно пряталось тихое «останься». А за «бесстыдник» более хриплое, надрывное и просящее «молю, прикоснись ко мне вновь». И вот как раз последнее - худшее из всего этого списка, потому что оно - темное и жадное, кричащее о том, что нужно Вэй Усяня всеми руками-ногами-конечностями обвить, к себе прижать, а потом дышать-дышать-дышать, чтобы легкие чужим запахом наполнились, чтобы собственное тело теплом Вэй Ина пропиталось и в голове окончательно появилась ярко-красная надпись, такого типичного вэй усяневского цвета, что это - конец, и дальше если и есть дорога, то лишь и только рядом с заклинателем из Юньмэна. Потому что он теперь воздух заменяет, обычный ядом кажется, и солнце светит лишь рядом с ним, а уж об улыбках и смехе вовсе, пожалуй, говорить не стоит, чтобы совсем глупо не звучать. По-влюбленному. И эта «влюбленность» хорошо так по мозгам давала. Настолько, что Лань Чжань многих очевидных вещей переставал замечать, либо же вовсе намеренно те игнорировал, предпочитая жить в иллюзиях. Однако вот она, реальность, любительница появляться внезапно и резко, давая по голове так, что потом перед глазами звезды разноцветные пляшут и чуть ли не песни поют. Возвращение из глупых грез мягким и приятным не бывает, это всегда происходит жестко и очень-очень больно, потому что заставляет задумываться. Потому что заставляет открыть глаза. И потому что по итогу ты осознаешь, каким непроходимым идиотом был. Ванцзи не был самым сильным, умным или способным. В его голове, словно пыльные книги на библиотечных полках, хранились знания, вызубренные когда-то. Но одно дело - вызубрить, чтобы вспомнить во время опроса на уроке, либо же на простой ночной охоте, происходящей под контролем более опытных заклинателей, которые не дадут им, обычным ученикам, попасть в беду. Это легко, привычно и доведено до автоматизма. Теория всегда легко соскакивала с вечно чуть ли не поджатых губ, заклинатель умел рассказывать ту как в подробностях, так и максимально кратко, доставая из памяти лишь и только нужные в данный конкретный момент детали. Однако совершенно иное - попасть в самую настоящую беду, в которой рядом не будет ни старшего брата, ни дяди, ни других наставников, и наконец открыть глаза, поняв, насколько же ты, Лань Чжань, тупоголовый и бесполезный. Полный кретин, просто так носящий титул «второго нефрита» ордена Гусу Лань. Тот достался Ванцзи слишком быстро, и парень наконец-то смог понять, что пока тот совершенно не заслуживает. Что ему предстоит очень долгий и тяжелый путь, после которого он вновь сможет обращаться к себе так. Потому что нефритом сейчас себя называть - самое настоящее самодовольство и идиотизм, по размеру сопоставимые с раздутым эго Вэнь Чао. А это уже об очень многом говорит, верно? Сыну Вэнь Жоханя уподобляться как-то совершенно не хотелось, от одной только мысли об этом живот скручивал спазм и появлялось навязчивое желание спрятаться за ближайшим деревом, чтобы опустошить желудок. Желательно, несколько раз. В пещере черепахи-губительницы заклинатель в полной мере осознал, насколько мало у него практики, что его мозг далек от понятия «гибкого», и из всех решений, предложений и идей лишь одно оказалось действенным. Из-за этого Вэй Усяню пришлось взять все на себя. Ему пришлось думать над тем, как поступить, чтобы они смогли выбраться из этой ситуации хотя бы живыми. Он работал за двоих, Ванцзи же был сродни украшению, что лишь раз смогло принести хоть какую-то пользу. О полной невредимости и речи тогда не шло, если бы к концу они смогли просто дышать - уже счастье и однозначная победа. И они смогли, ведь Вэй Ин справился, рискнув собственной жизнью, заставив тем самым младшего из братьев Лань судорожно глотать рвущиеся наружу крики, полные боли, отчаяния и животного страха за заклинателя из Юньмэна. Лань Чжань разом пожалел, что так долго того отталкивал, говорил абсолютно пустое и ничего не значащее «бесстыдник». Он понял, как много возможностей упустил. Как много времени, которое можно было бы провести вместе, потерял. И это осознание разом выбило весь воздух из юношеских лёгких, заставляя невольно сжимать Усяня в объятиях чуть крепче. Ванцзи тогда практически бездумно вливал в чужое тело духовную энергию, молясь всем богам, чтобы это помогло. Чтобы это позволило Вэй Ину продержаться чуть дольше. А затем, когда той стало уж совсем мало, заклинатель взялся за гуцинь. Тут пришло новое сожаление, ведь юноша прежде не уделял должное внимание изучению исцеляющих мелодий. Он думал, ему это не пригодится, что намного лучше потратить время на что-то другое. Что-то более полезное. Например, призыву, атакующим нотам. Это ведь всяко лучше всего остального, да? Однозначно принесет больше пользы на поле боя, ведь негоже «второму нефриту» отсиживаться и раненных лечить, он должен быть впереди планеты всей, сражаясь в первых рядах с врагами, всякой нечистью. Именно он должен рисковать собой, а уж о ранах и о лечении позаботятся другие, ему ни к чему переживать о подобном. Очередная ошибка. Лань Чжань уже честно сбился со счета, сколько тех он успел совершить. И он был готов иссушить себя до последней капли, буквально обменяв свою жизнь на чужую, ведь та уже давно стала приоритетной. Просто юноша загонял эти мысли подальше, боясь, что именно они приведут к катастрофе. Как оказалось, все было совершенно иначе, и Ванцзи уже давным-давно стоило пересмотреть свое поведение, послушаться совета брата, и подпустить Вэй Усяня. Позволить себе самому подойти к нему. Встать на чужую сторону полностью, без оглядки на все правила ордена и на орден в целом. Он зря старался абстрагироваться от этих чувств, этих мыслей, погружаясь в учебу и дела клана все сильнее. Юноша разбирал свитки в библиотеке, переписывал, сортировал, а затем изучал все, что под руку попадалось, не забывая ни о тренировках с мечом, ни об изучении игры на гуцине. Юный заклинатель попросту сделал так, чтобы в его дне не оставалось ни одной свободной минуты, а за посторонние мысли наказывал себя. Время не смогло ему помочь. Так, быть может, на это окажется способна строжайшая самодисциплина? Однако, как оказалось, она тоже была абсолютно бесполезной. Потому что непрошенные и часто грязные мысли все продолжали и продолжали забираться в разум, приводя в беспокойство не только его, но и сердце, которое сейчас мечтало лишь и только об одном конкретном человеке. О нем оно прибывало в беспокойстве большую часть времени, практически доводя Ванцзи до седых волос. Ему не стоило прислушиваться к словам дяди, ведь время на самом деле не лечит, оно лишь позволяет открытой ране загноиться, привыкнуть к боли и научиться с этой самой болью жить. С ней, а еще пустотой, выворачивающей наизнанку ребра, протекающей внутренности будто бы мечом. Это странно, неправильно, но уже привычно, и Лань Чжань смирился со своими чувствами, о которых вслух упоминать не стоило. А если говорить, то сводить все к дружбе и ничему большему. Его постоянное бегство не помогло избежать катастрофы. Оно к ней привело. *** В цзинши тихо, слышны лишь едва заметные вздохи, шорох страниц и легкий треск горящих благовоний. Их аромат смешивается с лекарственными травами, а еще запахом туши и чая. В этом месте нет ничего особенного, говорящего о его владельце. Есть подставка для меча, для гуциня, несколько шкафов для книг, для документов, рабочий и обеденный столы. На стенах не висит ни одной картины, а между официальных бумаг не затесалось чего-то инородного. Хотя бы книжки с весенними картинками! Как воскликнул бы точно Вэй Усянь, вызывая где-то глубоко в груди Лань Чжаня приглушенный хмык, который он потом будет прятать за театрально недовольным кашлем. Ведь не театрально на Вэй Ина злиться не получается. Здесь было холодно больше в переносном, чем в прямом смысле, однако жаловаться попусту было тоже запрещено. Поэтому Ванцзи этого и не делал. Ко всему прочему, юноша понятия не имел, как от этого холода избавиться. В домике его матери было наоборот тепло и очень комфортно, там лежали самодельные подушки, салфетки, вышивку на которых она делала тоже самостоятельно, а на книжных полках стояли маленькие рассказы собственного сочинения. Сказки. Которые мадам Лань с удовольствием зачитывала детям раз в месяц. Лань Чжань прекрасно помнит свой детский восторг, безграничный интерес, с которыми слушал эти истории. — А-Чжань? Ты очнулся? — сквозь темноту прорывается взволнованный голос. И заклинатель морщится, чувствуя, как внутри появляется глупая обида на говорящего. Тот хочет вырвать его из сна, в котором рядом были матушка, старший брат и… Вэй Ин В котором все улыбались и были счастливы, а Ванцзи мог за этим чужим счастьем наблюдать чуть со стороны, прямо не участвуя, но и не мешая тому. Самый идеальный вариант, в котором он не только не мог вдруг превратиться в помеху, разрушающую все, но и видеть улыбки дорогих людей, слышать смех тех, чувствуя, как собственное сердце на все это откликается и тянется-тянется-тянется, желая подольше греться в этих солнечных лучах. Конечно, избегание реальности - не выход. Лань Чжань это понял, осознал и буквально на костях себе выбил, однако, черт возьми, он был бы ужасным лгуном, еще большим, чем есть сейчас, если бы сказал, что ему не хотелось бы сейчас, в это самое полное жалости к себе мгновение, навсегда заснуть и больше никогда не просыпаться. Не открывать глаза. Чтобы не только не видеть, но и не слышать, утонув в омуте беспамятства и грез. Однако в этих самых грезах одним из главных героев являлся Вэй Ин, затем - старший брат. И оба были реальны, прямо сейчас они проживали свою жизнь, с проблемами, лишениями и многим-многим другим. Так разве может Ванцзи, который столько раз думал о защите близких, занимаясь самокопанием и всем-всем остальным, позволить себе отойти в мир иной, оставив тех двоих в этом? Оставить Вэй Усяня, не узнав его получше. Оставить брата, у которого сердце подобного поворота точно не выдержит. — А-Чжань… —и голос Лань Сичэня задевает те самые струны в душе юноши. Грустный, полный хорошо скрываемой боли и множества сожалений. Лань Хуань ведь тоже человек, он совсем не идеальный, с вечной бессонницей и улыбкой, за которой спрятано одно большое «мне жаль» для всего мира, потому что к себе самому у того требования слишком велики. Пожалуй, даже побольше, чем у дяди и у остальных старейшин вместе взятых. Он умеет себе кости выкручивать получше других, и один вид младшего брата, младшего брата, которого он защитить не смог, Лань Хуаня буквально душит, мужчина чувствует безнадежность. Полнейшее бессилие. От которого слезы глаза щиплют, и он те нервно рукавом вытирает, потому что у него, у старшего сына и «первого нефрита», нет права на слабость. Его у него нет даже в случае, когда хочется у чужой кровати чуть ли не жить начать и следить-следить-следить за дыханием Лань Чжаня, ведь страх, что то может вдруг остановиться, слишком велик. Открыть глаза - задача не из легких, ведь тело Ванцзи слушаться попросту отказывается. Кажется, словно внутри даже нет золотого ядра, то настолько ослабло, что ощущается как нечто очень-очень далекое и из другого мира. Заклинатель не чувствовал себя настолько слабым давно, и чувство это отдается внутри болью, синхронно со вдохами и выдохами ударяющей по солнечному сплетению. Юноша морщится, чувствуя, как его правую руку на миг сжимают сильнее, а затем, будто бы одумавшись, отпускают вовсе, и ему хочется протянуть свою собственную, схватить ту, чужую, а затем положить на прежнее место. Ему хочется обнять старшего брата, ведь Ванцзи тогда, в пещере черепахи-губительницы, не мог избавиться от мысли, что она станет для него концом. Тогда настанет конец, он не увидит больше не только Вэй Ина, но и Лань Хуаня. И если Вэй Усянь справится, точно справится, а после и вовсе забудет о ком-то, кого когда-то называли «вторым молодым господином Лань», то что будет со старшим братом? Свет неприятно режет глаза, стоит только те открыть, и Лань Чжань на пару мгновений вновь зажмуривается. Лань Сичэнь же подскакивает, не обращая внимания ни на общую слабость во всем теле из-за полного отсутствия сна, - сказывалось сначала волнение за Ванцзи, затем - бессонница, и первый пункт как-то быстро и незаметно наложился на второй, создавая прямо отвратительную смесь, - ни на разноцветные круги все по тем же причинам. Его руки мелко дрожали, когда он наливал в чашку целебный отвар, затем - ставил его на стол. В носу мужчины неприятно щекотало, на языке вертелись вопросы. Тех было целое множество, ведь хотелось узнать не только о том, как младший брат себя чувствовал сейчас, но и о произошедшем в пещере. Тогда, стоило найти держащегося на волоске Вэй Ина и на все том же волоске Лань Чжаня, который, несмотря на собственное состояние, все продолжал и продолжал по крупицам вливать в тело господина Вэя духовную энергию, Лань Хуаню показалось, будто бы земля ушла у него из-под ног. Потому что в голове была лишь одна мысль. Это может быть конец. Конец для Ванцзи. Для Лань Чжаня, который все не прекращал в бреду твердить об Усяне, полностью забыв о себе. Он просил, чтобы сначала осмотрели его. Чтобы помогли сначала ему. Ведь это именно Вэй Ин убил черепаху. Это именно Вэй Ин все сделал и рисковал жизнью, спасая сначала других заклинателей, чтобы те смогли сбежать из пещеры, а затем - их двоих. Лань Сичэню хотелось завыть прямо там, начать биться головой об стену от безысходности, ведь Вэй Усянь - последнее, что первого нефрита волновало и вообще могло волновать. Ему было плевать. Абсолютно. Плевать. На Вэй Усяня. Тот - не его семья. Не его единственный и драгоценный младший брат, который мог в любой момент отправиться к их матери. Однако… из-за все того же Ванцзи Лань Хуань не мог позволить заклинателю из Юньмэна умереть. Это стало бы огромной ошибкой, потому что о чувствах младшего брата мужчина прекрасно знал. Те не замечали лишь глупцы или… крайне невнимательные люди. Именно поэтому он отправил на помощь лекарям из пристани лотоса несколько своих людей. Именно поэтому те «несколько людей» были одними из лучших в своем деле. Это было сделано не из беспокойства о Вэй Усяне, не из каких-то там теплых чувств все к нему же. Какой бред. Это было сделано лишь и только ради Лань Чжаня, чтобы тот потом не винил себя. Сам Лань Сичэнь бы угрызений совести не испытывал, случись что-то плохое с мальчишкой из Юньмэна. Да, это именно он решил, что тому и его брату было бы неплохо подружиться, учитывая уровень болтливости и отсутствие какой-либо обидчивости у Вэй Ина. Однако тогда у Лань Хуаня были совершенно иные приоритеты, которые чуть сдвинулись лишь и только из-за волнения о брате, а не о собственной карме. — Не вставай главное! — голос у мужчины контролировать получается плохо, и слова выходят громче, чем планировалось изначально. Смесь чувств в них куда ярче, отчетливее видно абсолютно все. В том числе панику, чистую и ничем не прикрытую. Именно она заставляет Ванцзи открыть глаза вновь, прищуриться, а затем кое-как приподнять руку, желая закрыть те от слишком яркого пока света. И угораздило его проснуться, если верить внутренним часам, именно днем? Лань Хуань судорожно втягивает воздух, поняв, что вставать младший брат даже не планировал, и он умоляет собственные руки перестать так трястись. Сейчас те не удержали бы даже палочки для еды, а уж о мече тем более говорить не стоило. Он аккуратно берет Лань Чжаня за запястье левой руки, чуть то сжимает и, вздохнув, посылает по чужим меридианам духовную энергию, чтобы проверить их после пробуждения. Простейший осмотр, который даже обычные заклинатели, не лекари и целительницы, могут выполнить. Ванцзи все пять минут молчит. Нёбо щекочет вопрос о том, как там Вэй Ин. Сколько он спал? И пришли ли за это время вести из пристани лотоса? Если нет, юноша прямо сейчас был готов призывать бичэнь и лететь туда, чтобы извиниться, сказать, как он был не прав и спросить, хочется ли еще Вэй Усяню общаться с ним. Дружить?… Хотя. Казалось бы. В системе координат Ванцзи, дружба - дикость и пошлость, эта штука будет похуже всяких там весенних картинок. И нет-нет. Той он ранее действительно никогда не хотел, не мечтал о каких-то там… взаимодействиях с другими людьми. Обо всяких этих объятиях, хлопках по плечу, о смешках у самого уха и о шутках «лишь для двоих». Ну, или же для троих, но это - бред еще больший, что-то из разряда полнейшего сумасшествия, первое же так… легкое помешательство. В любом случае. Ванцзи правда не грезил, не хотел и не задумывался. До Вэй Усяня, некой отправной точки и рычаге, что весь мир перевернул, вылил на него краску, преобразив в нечто слишком яркое, от которого глаза слепит и голова болит. Но на которое Лань Чжань хочет все равно смотреть, не отворачиваясь ни на миг. И ради чего сейчас вовсе молить готов, буквально на колени упав и голову до земли склонив, лишь бы искренность свою показать. С выражением той все же у него всегда проблемы были, что сейчас, что в далеком детстве. А с подбором слов - тем более. Те постоянно в голове крутятся, напоминая осиный рой, однако с языка слетать совершенно не хотят. Произнести у юноши всегда получается лишь жалкую часть, когда это касается собственных чувств и переживаний. Сичэнь же тем временем облегченно выдыхает. Опасность для жизни брата еще присутствовала, но основная беда миновала. Можно было чуть расслабиться, выдохнув, и сосредоточиться на лечении. Сейчас - прием лекарств. Затем - кратковременная медитация. Потом - отдых. Примем лекарств, сон и так по кругу в идеале ближайшие два-три дня. Потом уже можно будет думать над тем, чтобы вновь взять в руки меч и продолжить идти по пути самосовершенствования. Если бы… если бы Ванцзи почаще его слушал, Лань Хуань бы вовсе попросил того отдыхать неделю минимум. Однако были мечты и желания с одной стороны, с другой - реальность, в которых особого времени для восстановления не было, ведь клан Вэнь прямо сейчас продолжал наращивать силы, и помощь Лань Чжаня в борьбе с ним была ордену очень нужна. Поэтому всем было все равно на то, насколько самому Лань Хуань этого не хотелось. Все равно на то, как сильно мужчина волновался и как ему было страшно за чужую жизнь, ведь та была на первом месте, затем - Гусу Лань и лишь потом уже он сам. И сейчас одного взгляда на лицо младшего брата достаточно, чтобы понять, о чем он думает. О ком, если говорить уж совсем конкретно. — Брат… — Ванцзи медлит. Ванцзи откровенно и глупо боится. Себя, своих чувств и того, чтобы честно признаться в тех Лань Сичэню, ведь в его сердце Вэй Ин давно перестал быть «тем, с кем мне хотелось бы подружиться. Он стал «тем, кого я хочу любить и защищать даже ценой собственной жизни». Он превратился в «того, кто резко отворил двери цзинши и расставил везде свечи». И «тот, за кем хочется следовать». Это совершенно иное, опасное и неизведанное, далекое от понятие «нормальности». Потому что Вэй Усянь - мужчина. И нет, Лань Ванцзи не стыдится ни его пола, ни собственных чувств. Он готов открыто сказать об этом на совете клана. Кланов. Перед всем чертовым миром и не только, однако… Старший брат всегда был для юноши чем-то особенным, очень близким и драгоценным. Поэтому увидеть отвращение в таких родных глазах Ванцзи было до ужаса страшно. Желудок сжимался внутри, а сердце подскакивало и замирало где-то в горле, стоило лишь открыть рот, чтобы продолжить. Однако продолжить не получалось, и парень лишь очень глупо закрывал тот, становясь похожим на лягушку, квакающую в ночи. Лань Сичэнь же не собирался никак брату в этой ситуации помогать, прекрасно представляя, о чем тот будет спрашивать и о чем просить. В той же степени мужчина знал свой ответ. Что отказать он не сможет, отправить просто так в путь - тоже. Что постарается максимально помочь, чтобы все прошло хорошо, даже если придется в лепешку от усилий превратиться. Поэтому, пожалуй, Лань Хуань мог позволить себе эту небольшую вредность, верно? Совсем крохотную и даже по детски глупую, граничащую все с той же детской обидой и еще более ужасной ревностью. Сичэнь ведь радоваться должен из-за того, что А-Чжань свои чувства, судя по всему, уже не просто осознал, а принял. Что те он больше избегать так не будет, господина Вэя, тем самым причиняя и себе боль,- в том числе. Так почему же это ощущение, будто бы изнутри режут, все никак исчезать не желает? Оно было похоже на некое дурное предчувствие, полнейшее нежелание Ванцзи куда-либо отпускать, хотя сделать это надо было. — Привстань. Выпей. — Лань Хуань берет успевший чуть остыть, чтобы младший брат вдруг не обжегся, целебный отвар в одну руку, другую он кладет на чужой затылок, помогая, и преподносит чашу к губам Лань Чжаня. Ванцзи не сопротивляется. Во-первых, сил у него слишком мало. Во-вторых, забота старшего брата юноше приятна. Та согревает его изнутри. Это чувство, похожее на то, когда там же лежат кролики, напоминает вместе с тем и очень-очень теплое одеяло. Уютно. Самое лучшее и идеально подходящее для описания слово. Лань Сичэнь был домом, был тем, к кому можно вернуться, с кем поговорить. Пусть даже говорил в этом самом смысле обычно именно брат, Ванцзи же изредка вставлял какие-то комментарии и просто слушал. Выслушивал чужие беспокойства и переживания, пусть и делился теми Лань Хуань часто очень нехотя и понемного, а Ванцзи не знал, как к тому правильно подступиться, чтобы разговорить. Какие слова сказать? И как к тому прикоснуться, чтобы показать, что вот он, он рядом, и всегда поможет. А еще, в-третьих, все это давало Лань Чжаню немного больше времени для подбора слов. Да, юноша трусливо тянул то, хватаясь за любую возможность, чтобы как можно правильнее выразить свои мысли. Сделав несколько глотков до ужаса горькой жижи, которую иначе язык не поворачивался назвать, заклинатель, приложив немало усилий, проглатывает ту, ведь первый порыв - выплюнуть эту дрянь, а чашу с остатками выкинуть в окно, чтобы глаза не видели, а нос не чувствовал запаха. Однако сделать так было нельзя. Как минимум это помешает выздоровлению, как максимум - недостойное для второго господина Лань поведение. Пусть здесь сейчас и был лишь один старший брат, который бы точно понял, принял и сходил к лекарю за новой порцией, захватив заодно и сладостей, чтобы уменьшить горечь. — Брат… тебе известно, что сейчас с Вэй Ином? — спрашивает Ванцзи, стоит Сичэню поставить чашу с отваром обратно на стол. Он незаметно для себя самого комкает одеяло, сжав то в кулак, и поджимает от волнения губы. Высказать прямо свои намерения Ванцзи пока не готов, поэтому начинает чуть со стороны, пытаясь в то же время понять, с чего лучше вообще начать. Со слов,что прямо сейчас Лань Чжань хочет отправиться в Юньмэн? Или же с объяснения, почему он этого хочет? То ведь уже не простая забота, не просто беспокойство о «друге». За друзьями так не бегают. К друзьям не хотят отправляться, стоит только глаза открыть. И за друзей не волнуются буквально до дрожи в теле, перекрывающей собственное плохое самочувствие. Заклинатель мог бы ничего не объяснять, потому что он знает, Лань Сичэнь бы понял, принял и не стал бы останавливать. Ведь это его старший брат. Такой добрый, умный и просто самый лучший. Однако такой вариант был бы самым обычным свинством с его, Лань Чжаня, стороны. Плевок в ответ на все ту же доброту, заботу и оказанные поддержку со вниманием. Разве это заслужил старший брат? Нет. Поэтому сейчас Ванцзи пытался вывернуть себя наизнанку, найти способ, чтобы обнажить каждый уголок души и показать, что именно он испытывает к Вэй Усяню. Что чувство это не простая привязанность. Не просто симпатия к другу. К человеку или уважение к другому умелому и талантливому заклинателю. Что это любовь. Что он, Лань Ванцзи, любит другого мужчину и не надеется на взаимность, однако сделает все, чтобы этого самого мужчину защитить и чтобы он добился всех своих целей. Лань Чжань хочет в дальнейшем идти с ним рука об руку, не избегая, не боясь и не кидая в лицо обидные слова, в ответ видя одни лишь улыбки. Он хочет любить Вэй Ина. Пускай тихо, острожно, но любить, показывая, насколько он прекрасен, насколько дорог и драгоценен, что в глазах Ванцзи Вэй Усянь - лучшее, что вообще могло произойти. Он хочет узнать заклинателя из Юньмэна. Тому нравится Улыбка императора, ловить фазанов и сидеть на ветке дерева, качая ногами. Он любит читать книжки с весенними картинками, смеясь и всплескивая руками. Ему нравится бродить в одиночестве ночью. И ему тоже нужен отдых от людей. Вэй Ин не любит нравоучений и когда ему мешают узнавать что-то новое, придумывать иные способы решения проблем. Когда ему запрещают изобретать. И пытаются его ограничить. Всех этих знаний Лань Чжаню очень мало, ему хочется узнать больше. Какой сорт чая Усянь предпочитает? Какое время года, помимо лета, у него любимое? Какие мысли крутятся в чужой голове? Над чем он сейчас работает? А еще многое-многое другое, сидящее сейчас внутри юноши и ждущее своего часа, чтобы с языка сорваться. — Нет, — честно отвечает Лань Сичэнь. Конечно же, они попросили отправить письмо, когда господин Вэй очнется, однако до сих пор, спустя уже три дня, не приходило ни одной весточки из пристани лотоса. Возможно, он, как и Ванцзи, только очнулся. Либо же гонец наоборот был уже в пути. — Но, думаю, с ним все хорошо, А-Чжань. В пещере черепахи-губительницы его так же осмотрели лекари с целительницами из облачных глубин. Благодаря тебе состояние господина Вэя стабилизировалось. Ванцзи медленно кивает, чувствуя, как внутри развязывается один из узлов. Все же его потуги чего-то да стоили. Он смог помочь Вэй Усяню. Вэй Усянь точно жив, ему просто не могли позволить умереть. Не после всего произошедшего. — Спасибо, брат… — шепчет юноша, окончательно усаживаясь на кровати. Он склоняет голову, уже через миг чувствуя на плечах чужие руки, давящие мягко, но требовательно, и Ванцзи поднимает взгляд, чтобы встретиться с таким же, однако недовольным уже Сичэня. — Лежи. Не вставай, иначе я прерву этот разговор и уйду, несмотря ни на что, — выходит достаточно строго, и Лань Хуань собой прямо гордится. Нет, конечно, правда в этих словах есть. Если уже сейчас А-Чжань начнет куда-то подрываться, мужчина действительно встанет и покинет цзинши, забрав бичэнь и наложив на чужие покои печать, чтобы младший брат из тех уйти не смог. Заклинатель хочет сойтись еще хотя бы на одном дне отдыха, лишь после он сможет отпустить Ванцзи, который, по чужому лицу это было видно, решил отправиться в Юньмэн, чтобы лично проведать Вэй Усяня. Юноша морщится, практически по детски, на взгляд Сичэня, поджимает губы, однако все же кивает, а затем возвращается в положение полулежа, позволяя тем самым старшему брату секундой позже укрыть себя обратно одеялом. Слабость, которую можно позволить себе лишь с ним одним. Ни с кем другим, даже с дядей, Ванцзи бы так себя не вел. Попросту не позволил бы о себе вот так заботиться, укрывать одеялом, поправляя то изредка, подносить к лицу отвар и чуть-чуть морщиться во время питья. Признаки незащищенности, открытости. Доверия. После этого короткого диалога воцаряется молчание. Лань Чжань до сих пор не знает, с чего начать и как вообще сказать о том, что происходит у него внутри. Лань Сичэнь же, ко всему прочему, слишком измотан волнением за брата, беспокойством из-за клана, делами, связанными все с тем же кланом и отсутствием сна. Даже сейчас его сознание отключается на пару секунд, а затем он, едва не вздрагивая, просыпается, радуясь тихо тому, что младший брат слишком погружен в собственные мысли, чтобы все это заметить. Ни к чему А-Чжаню переживать из-за него. Именно взрослые должны волноваться о детях, а не наоборот. На плечах Ванцзи и так уже было слишком много забот, его тяготило безумное количество мыслей. Сичэнь сомневался, что ему было известно хотя бы о половине тех. И это, откровенно говоря, Лань Хуаня расстраивало. Ванцзи сглатывает, а затем быстро, отчего пред глазами на несколько мгновений темнеет, поворачивает голову и произносит: — Я люблю Вэй Усяня, — это выходит резко и очень прямо. Без вступления, чтобы смягчить последующие роковые слова. Без нервного и доверительного «брат, я бы хотел тебе кое-что сказать…». Лань Чжань думал о таких вариантах. Принимал их во внимание. Однако по итогу они казались одним большим фарсом, что лишь бы отсрочивал неизбежное. Лань Сичэнь разочаруется в нем? Так тому и быть. Да, это будет больно. Буквально до слез. До разбитого в дребезги сердца, однако итог, как ни говори и как ни изворачивайся, все равно будет один. Тем более, что Ванцзи никогда не обладал потрясающим даром красноречия, как тот же Вэй Ин, чтобы превратить неприглядную и, возможно, отвратительную для большинства правду, в нечто терпимое или даже нормальное. Так что сейчас даже пытаться не стоило этого всего делать. Самый лучший вариант - прямо сказать, кое-как попытавшись объяснить, что вообще он, юноша, чувствует. Показать, что каждое произнесенное слово - правда, а намерения его серьезны как никогда раньше. — Я люблю Вэй Усяня, — повторяется он, будто бы у Лань Хуаня могли вдруг появиться проблемы со слухом, как было у того же дяди, когда они они произносили что-то из ряда вон выходящее. — Я более не хочу ни убегать, ни сторониться его. Наоборот. Желаю быть рядом, защищать и помогать. Я хочу, чтобы Вэй Усянь и дальше улыбался. Я не буду… признаваться ему в своих чувствах, он… — невольно Лань Чжань грустно усмехается, чувствуя болезненный укол в самое сердце. — Любит девушек. — Надежды такого плана - ужасная глупость, у Ванцзи их честно нет, однако это не значит, что в его голове не было тех самых образов. Картинок, где заклинатель держит Вэй Усяня за руку. Где целует его. И Вэй Ин отвечает взаимностью. — Я хочу быть ему другом. Прошу, брат, отпусти меня в Пристань Лотоса. Мне нужно увидеться с Вэй Усянем. Умоляю тебя. И, вопреки чужим словам ранее, Ванцзи не просто садится. Он сначала встает с кровати и чуть покачивается, чувствуя во всем теле тянущую вниз слабость. Сичэнь протягивает руку, желая подхватить младшего брата под локоть, однако от той он уворачивается и практически падает на колени. По цзинши разносится неприятный стук. Юноша, уперевшись ладонями в пол, склоняется в земном поклоне. — Прошу вас, брат, — произносит он, переходя на более формальную речь. — Позвольте мне сделать это. Клянусь, что не опорочу намеренно имя наших родителей, ваше или же клана. Что не буду потакать злым умыслам, забыв, чему меня учили вы и матушка. Я буду верен Вэй Усяню из Юньмэна, не навлеку на него беды и буду защищать даже ценой собственной жизни. «Ценой собственной жизни». Это было логично. Правильно. Однако слова все равно выбивают из легких Лань Хуаня весь воздух, потому что вот, всего лишь три дня назад, он уже держал на руках практически мертвецки холодное тело младшего брата. Перед глазами мужчины до сих пор стояло чужое бледное лицо, посиневшие губы и одежды, чуть ли не насквозь пропитавшиеся кровью. От одной только мысли, что однажды Ванцзи умрет, исчезнет под толстым слоем земли, заклинателю становится дурно, а тошнота подступает к горлу. Сичэню хочется повести себя эгоистично, воскликнуть «нет», запретить, сказав множество грубых, жестоких слов. Он ведь может, он с самой настоящей легкостью подберет те, чтобы поставить Лань Чжаня на место. Даже еще более грубо, чем это сделал бы дядя. И эффект это все имело бы точно потрясающий. Лань Хуань мог бы сделать все, чтобы Ванцзи даже думать больше не смел о человеке по имени Вэй Усянь. О Вэй Усяне, из-за которого однажды может еще сильнее пострадать. Или же умереть. Однако это будет неправильно. Так бы поступил их отец. А уж своим отцом Лань Хуань становиться не планировал, делать Лань Чжаня несчастным, превращая в жалких призрак себя настоящего, - тем более. Однако это вовсе не означает, что последующие слова дались Сичэню легко. Нет, они были похожи на нож, режущий горло. Каждый звук - гвоздь в тело мужчины. И удар по сердцу, ведь потерять брата, пожалуй, единственный и самый главный страх заклинателя сейчас. — А-Чжань… — голос Лань Хуаня звучит хрипло, надрывно, не выдерживая в самом конце. Пожалуй, они оба сейчас напоминают два маленьких деревца, нещадно дрожащих на осеннем ветру. Сичэнь пытается держаться, быть сильным, однако тело его совершенно не слушается, а слезы уже щиплют глаза. Кажется, одна слезинка вовсе по щеке скатиться успела, оставляя постыдную мокрую дорожку. — Встань. Ни к чему это, — шепчет он, ведь на большее сейчас попросту не способен, аккуратно кладя руку и сжимая плечо младшего брата. То сейчас кажется очень маленьким и еще более хрупким, будто бы Ванцзи вновь пять лет и того надо защищать буквально от всего мира. Потому что кто еще это сделает? Кто подует на колени А-Чжаня после падения? Кто обнимет его после ночного кошмара? Или наоборот, когда тут куксится, призывает к приличию, но не отстраняется, потому что понимает, что эти самые объятия были ему нужны? Кто, гуй помилуй, просто будет прислушиваться к нему? Слышать. Видеть. Лань Сичэнь не знает, ему страшно, что Вэй Усянь - не тот человек, что он совершил ошибку, решив однажды их подружить, однако отступать уже поздно. Менять что-то - тоже. — Вставай, хорошо? И мужчина чуть тянет младшего брата на себя. Не заставляет, лишь показывает, что продолжать чуть ли не валяться на полу нет смысла. Тот холодный, а он, Ванцзи, только-только очнулся, его еще даже лекари осмотреть не успели, а он уже решил лбом землю вскопать. Но Лань Чжань эти слова явно мимо ушей пропускает. Его сейчас волнует вовсе не это, совершенно иное, потому что юноша ждет реакции на свои слова. На признание в том, что он - мерзкий обрезанный рукав, над которыми смеются и глаза закатывают, стоит лишь о существовании вспомнить. Другие парни Ванцзи не привлекают. Лишь Вэй Ин, но сути дела это не меняет. Поэтому он вскидывает голову и, едва ли не плача, вновь вопрошает: — Брат, скажи же, что ты думаешь? — буквально молит Лань Чжань, хватаясь за полы чужих одежд. Его единственная семья, поддержка и опора. Советник. Друг. И тот, на кого заклинатель всегда равнялся и будет. Лань Хуань - идеал, настоящее воплощение всех заветов клана Лань, приносящий спокойствие чуть ли не одним фактом своего существования, заставляющий сердце в груди ровнее биться одной лишь улыбкой. И, кажется, еще секунда, и Ванцзи заплачет, ведь сдерживаться от напряжения становилось все труднее с каждой секундой. Лань Хуань открывает рот, прикусывает буквально до крови щеку изнутри, чтобы было как можно больнее. Чтобы боль эта отрезвила разум, поглощенный волнениями и печалью, потому что даже миг промедления - удар для Лань Чжаня. Своим молчанием мужчина тому совершенно не помогал. — Отпускаю, — наконец произносит заклинатель то, что может стать приговором. — Я отпускаю тебя в пристань лотоса, А-Чжань, — шепчет он, аккуратно касаясь чужой уже ставшей мокрой от слез щеки. Он ведет по той большим пальцем, желая вытереть хотя бы несколько соленых дорожек, чувствуя, как Ванцзи прижимается плотнее. Он видит чужой взгляд. Преданный. Любящий. С облегчением и в то же время остальными вопросами. Этим. «Брат, а как же все остальные мои слова?» «Брат… ты же меня не ненавидишь?». Ванцзи читать легко. Тот напоминает открытую книгу, нужно лишь правильно взглянуть. — Я люблю тебя, А-Чжань, — сразу же отвечает на самый главный из всех вопросов Лань Хуань. — Любил. И буду любить. Несмотря ни на что. Что бы ты не сделал, ты будешь моим маленьким и драгоценным младшим братом. Моей единственной семьей, от которой я никогда не отвернусь и которую буду всегда защищать. Мне все равно, кто мил твоему сердцу. — Сичэнь замолкает, а затем опускается на колени рядом с Ванцзи, отчего тот вздрагивает всем телом и всхлипывает так, что у Лань Хуана сердце в груди сначала замирает, а затем сжимается до каких-то поистине крошечных размеров. — Я в любом случае был и буду на твоей стороне, А-Чжань. Слышишь? — Мгм. — единственное, на что Ванцзи вообще хватает, потому что перед глазами сейчас лишь плотная белоснежная пелена. Он видит ровно ничего из-за непрекращающихся и так резко появившихся слез. Юноша ведь не хотел плакать, не планировал этого. А что по итогу? По итогу он все продолжает сидеть на коленях, жмется к чужой ладони и хватается за одежду старшего брата, боясь и к себе притянуть, чтобы обнять, и в то же время отпустить. Из груди раз за разом вырываются всхлипы, и Лань Чжань кусает губы, совершенно не в силах те остановить. Он любит. Безгранично сильно любит своего старшего брата. — Ну-ну, — продолжает шептать Лань Сичэнь, кладя вторую руку на плечо юноши. Он чуть сжимает то, а затем, подумав миг, притягивает Ванцзи к себе, полноценно обнимая. Мужчина перемещает левую руку на спину младшего, начиная медленно и аккуратно ту поглаживать, потому что, кажется, А-Чжаня решила накрыть полноценная истерика, связанная абсолютно со всем, что в нем накопилось. И Лань Хуань действительно будет с ним рядом, готовый забыть о себе. Как старший брат. Как опора и поддержка. Как человек, у которого всегда, что бы ни случилось, можно попросить о помощи. Рука, нога, да хоть все тело - плевать. Сичэнь сам вырвет, отрежет от себя каждый кусочек, если то будет нужно Лань Чжаню. — Все хорошо, диди, — с бескрайней нежностью произносит заклинатель, слыша в ответ шмыганье носом. — Я поддержу и помогу. Отправляйся в Юньмэн и не беспокойся о клане, старейшинах или дяде. Я сам поговорю с ними и со всем разберусь. Главное пообещай мне, что постараешься быть в порядке, хорошо? Обязательно отправляй весточки о своем самочувствии. И помни, что облачные глубины всегда будут твоим домом, что бы ты не сделал, какого бы человека не выбрал себе в спутники на тропе самосовершенствования. — Спасибо… — Ванцзи не находится с ответом. Чужие слова значат слишком много. Лань Хуань вообще дает ему сейчас самое настоящее «слишком». И юноша попросту не понимает, как ответить. Как нормально показать, насколько сильно он ценит каждое сказанное старшим братом слово. То, что он рядом. Потому что все известные ему выражения с красивым переплетением иероглифов вдруг теряют всякий смысл. Кроме одного. — Я… я люблю тебя, гэгэ, — шепчет Лань Чжань, надеясь, что этого будет достаточно. Что все его мысли смогут уместиться в эти четыре слова. И они умещаются, потому что на сей раз пришла очередь всхлипнуть уже Сичэню. Уже он прижимается крепче к младшему брату, зарываясь аккуратно пальцами в его волосы. — Знаю… И я тебя.