Dancing With Your Ghost

Ты так хороша И это сводит с ума Я рядом с тобой Опять теряю контроль ДУРНОЙ ВКУС - WITH YOU

Лань Чжань произносит «Вэй Ин» с тысячей различных интонаций. Умоляюще и просяще. Надрывно и хрипло, срывая голос, в котором волнами, как заключительная щепотка соли, плещется и пенится, словно море, беспокойство. Тихо. Аккуратно. Буквально шепотом и на самое ухо. Так, что у самого мурашки по коже бегут и сердце в груди заходится от этой чертовой интимности, которой не должно быть. Не бывает такого между друзьями, а они - друзья. Ванцзи - друг. Может быть, даже хороший, верный, преданный такой, чуть ли не в рот заглядывающий и готовый из каждой задницы вытащить, но друг. Возможно, лучший. И он тянется-тянется-тянется, вьет из себя веревки, а потом насильно останавливает, понимая, что смотрит слишком долго. Слишком пристально и нежно, будто бы Вэй Усянь - солнце, луна и вообще вся Вселенная. Хотя какое уж там будто? Так оно и есть. Потому что Вэй Ин - стопроцентное совершенство в глазах Лань Чжаня. Чертова личная катастрофа, маленький апокалипсис и каждодневная смерть. Медленная, в таком кипящем масле, ведь все тело - один сплошной нерв, комок, желающих лишь одного: прикоснуться. *** — Вэй Ин. — выходит строго. Даже с ноткой легкого осуждения, учительского такого. Ванцзи смотрит на Усяня, развалившегося на столе и грызущего кончик кисти. Очень методично так грызущего, словно это поможет ему решить поставленные задачи. — Сядь нормально. — Лань Чжань, выключи своего дядю! — заклинатель поднимает глаза, щурится, будто бы свет в комнате слишком яркий, либо же за окном резко решило появиться солнце, заменив собой луну. Но нет, мужчина просто играет, откровенно веселится и второй нефрит искренне не понимает, почему вообще согласился. Почему пришел в чужие покои ночью. Почему решил, что они действительно, вот прямо в самом деле, будут работать? Точнее что Вэй Усянь будет работать, а не решит в очередной раз что-то там для себя вместо этого. Что именно сейчас творится в чужой голове Лань Чжань не знает, даже не представляет. Однако все равно мысленно корит себя за слабость перед чужим взором и просьбами. Перед этим. «Лань Чжань, пожалуйста!». И. «клянусь! Обещаю! Только помоги мне, ладно?» А еще. «Ты ведь мой друг, ну?». Не из-за того, что все в этом мире, мире второго господина Лань уж точно, к этому человеку сводилось. И не из-за «Лань Чжань, ну! Вэнь Цинь иначе точно убьет меня». И «прошу тебя», конечно же нет, не отбило абсолютно все возражения, что уже крутились на языке у мужчины. Потому что согласием он бы точно собственноручно себе под кожу иглы загнал, ногти из пальцев выдрал и сердце в клочья разорвал. То ведь и так живет на каком-то добром слове уже… уже целых десять лет. Поэтому люди, говорящие о том, что со временем чувства ослабевают, меркнут или вовсе исчезают под гнетом рутины - идиоты. А в том, что госпожа Вэнь может кого-то убить, причем способом крайне жестоким и мучительным, Ванцзи не сомневался. В той же степени он не сомневался в том, что эта участь точно обойдет Вэй Ина стороной. Обходила и будет обходить и дальше по многим причинам. Как минимум из-за того, что не для последующего убийства женщина Усяня с того света множество раз вытаскивала. Как максимум же, тот является главой клана Илин Вэй и терять того вот так - сущий идиотизм. И, да, конечно же, еще и из-за того, что Ванцзи в общем и целом Усяню отказывать умеет плохо. Это на лице каменное выражение, он уверен в нем, а в мыслях уже сто и один вариант того, как бы помочь. Незаметно так, чтобы казалось, будто бы он и не согласился вовсе, а это так, само как-то вышло. Сам по себе Лань Чжань и не при делах вовсе. Понимаете, да? Потому что вот уже семь лет как заклинатель рядом с Вэй Ином. Семь лет как они - друзья, идущие рука об руку по пути самосовершенствования. И уже как все те же семь лет Ванцзи коптится в масле под названием собственные чувства, понимая, что легче не становится. Что те лишь крепнут день ото дня, лишь сильнее корни в землю пускают, чтобы не вырвать затем было, как не старайся и не пытайся. Итог один. Вэй Усянь вот. Прямо в сердце. И в том же сердце за ниточки дергает, одной своей улыбкой Лань Чжаня воли лишая. — Я его и не включал. — заклинатель почти хмыкает, однако в последний момент себя останавливает. Ему нужно было быть серьезным. Эта серьезность - последний оплот того, что они хоть что-то этой ночью сделают. Потому что иначе Вэнь Цин убьет не только Вэй Ина, о нет, она придет и по его, Ванцзи, душу. Ведь этот артефакт - ее личный заказ, просьба и, по сути, идея. Их же задача - идею в жизнь воплотить, доработать, а затем в руки заказчице вручить. — Но сделаю это, если продолжишь в том же духе. И да, это - откровенная угроза. Однако когда Вэй Ин вообще все его угрозы всерьез воспринимал? Старейшина Илин уже понял, что за каждой такой скрывается забота, ошеломляющее количество нежности. И даже приставленный к горлу меч в попытке загнать в кровать - притворство. Что второй нефрит скорее собственноручно себе горло перережет, чем на полном серьезе наставит оружие на Усяня. — Я устал! — Вэй Ин всплескивает руками и, по детски надув губы, кладет те сначала на стол, затем уже на них - голову. Он просто смотрит, а Лань Чжань даже из-за такой мелочи чувствует зуд в ладонях от желания прикоснуться. Провести по чужим волосам, зарыться в те пальцами и начать перебирать непослушные длинные пряди. Мужчина хочет почувствовать как они, будто бы самый дорогой шелк, скользят по ладоням, чуть щекоча, чтобы на руках потом еще какое-то время оставался чужой запах. — Лань Чжань! Ванцзи не отвечает. Он показательно опускает глаза вниз, обратно на разложенные свитки, сжимает кисть в руке и челюсти покрепче, всеми силами стараясь сосредоточиться именно на делах, а не на печально-страдальческих вздохах одного конкретного человека. На иероглифах и набросках будущих печатей для создания, контроля энергии и защитных барьерах, потому что второй пункт не всегда работает, и эта самая вышеназванная энергия может из-под контроля выйти. А что такой исход означает? Правильно, выброс. И это в лучшем случае, в худшем - взрыв. Особенное внимание стоило уделить верхним бумагам, с ярко-красной пометкой на самом первом листе. Как раз над ними они сейчас вообще-то и должны работать. Именно для проработки этого будущего артефакта Лань Чжань сегодня и остался здесь. И именно Вэй Ин это предложил! Однако все тот же Вэй Ин сейчас недовольно лежит на столе, бурча о том, как весь мир ему надоел, как его все не любят и один конкретный заклинатель с белой лентой - в особенности. Ванцзи практически вздыхает. Тяжело и устало. Потому что его грудь сдавливает от желания сказать «нет», рассказать о том, что именно изо дня в день творится у него внутри. Что за каждым, казалось бы, незаинтересованно скользящим по чужой фигуре взгляде скрывается пожар, пепелище и кусок мяса вместо сердца. О том, что даже сейчас Ванцзи краем глаза, но все же следит за Вэй Ином и едва не вздыхает от облегчения, понимая, что тот тоже смотрит. Очень внимательным, но в то же время открытым взглядом, в котором с легкостью можно прочитать классическое усяневское «обрати на меня внимание!». С таким он липнет к Вэнь Цин. К дядюшкам и тетушкам Вэнь. Даже к А-Юаню, когда тот играет в какие-то свои игры, не желая обращать внимание на «отца». Однако если мозг все это понимает, сердце - нет. То не оставляет надежд, видя то, чего на самом-то деле нет и попросту быть не может, начиная глупо биться быстрее. Глупо кричать, молить о том, чтобы заклинатель и дальше смотрел. Что уж. Чтобы он смотрел лишь на него, на Ванцзи. Собственничество, будто бы птица, запертая в клетку, кричит и бьется за ребрами. Оно резонирует, объединяется с жжением в костях, в выбитых на них же иероглифах принадлежности. И те, кажется, еще немного, и на коже проступят. Однако Лань Чжань все равно обращает. Тихо и незаметно сейчас, но обращает, буквально кожей чувствуя внимание в ответ. То ласкает, словно солнечные лучи летом. Оно облизывает нежно кожу, проходясь по шее и щекам. Оно забирается в волосы, массируя, и снимая ленту. Снимая символ. Забирая. Как знак верности. Любви. Принадлежности. — Вэй Ин. — Лань Чжань звучит строго, ведь именно так и надо. Так будет правильно, чтобы они точно вновь продолжили работу. Второй нефрит не так хорош в создании артефактов, несмотря на то, что Вэй Усянь лично ему все объяснял и учил, что он с ним вместе начал этим заниматься. Пожалуй, это дело было попросту не совсем «его». Поэтому да, он тоже сейчас в тупике. Ему тоже тяжело. И до безумия хочется лечь. Стоит ли уточнять, что вместо стола Ванцзи предпочел бы колени Старейшины Илин? — Хватит баловаться. Смотри. — и показывает все еще валяющемуся на столе заклинателю бумагу. — Пятый пункт. Там, должно быть, ошибка. Если использовать это начертание, письмена будут не напитывать духовной энергией, а наоборот эту духовную энергию у человека забирать. Нужно исправить. Вэй Ин приоткрывает глаза. Моргает несколько раз сонно и крайне вяло, отчего сердце в груди у Лань Чжаня выдает какой-то дичайший пирует, подпрыгивая аж до горла. Потому что да, слишком мило. Слишком драгоценно. И нежность легкие тисками сжимает, Ванцзи вот такого Вэй Усяня в памяти зарисовать пытается, чтобы потом спрятать глубоко-глубоко, в самый дальний ящик своего сознания. Самый потаенный. Секретный. Для важнейших вещей, процентов семьдесят в котором сейчас занимает именно Старейшина Илин. Этот его вид - открытый и доверительный. Беззащитный. Такой, каким Вэй Усяня видит разве что А-Юань. И он, Лань Чжань. Не Вэнь Цин и не Вэнь Нин. И даже не кто-то из многочисленных дядюшек-тетушек-родственников-Вэней. Лишь и только они. От этого факта зверь внутри Ванцзи довольно и крайне сыто урчит. Он ластится к воображаемому образу Старейшины Илин, тому самому, приходящему по ночам, наедине с самим собой, и тоже, как и его хозяин, мечтает о ласках реальных, а не фантомных. Вэй Ин щурится и чуть хмурится. Кисточка падает из его рта на стол, пачкая тот чернилами, и он приподнимается на локтях. Опять хмурится, пытаясь разглядеть иероглифы, а Лань Чжань, идиот такой, на пару секунд действительно волноваться за заклинателя начинает. Может ли быть, что у того зрение упало? И беспокойство рекой внутри разливается, дышать мешая. Благо, что длится это не так долго, буквально пару очень мучительных и крайне длинных секунд, потому что потом Ванцзи вспоминает. Понимает, черт возьми, весьма очевидную вещь. Золотое ядро внутри не позволило бы зрению Вэй Усяня упасть. Золотое ядро уровня, который был у Вэй Усяня, не просто бы не позволило, оно вернуло бы его к нормальному значению. Так зачем?… Задать этот вопрос Ванцзи попросту не успевает, потому что, стоит ему рот начать открывать, как мужчина резко поднимается из-за стола, откидывает волосы, которые Лань Чжань миллион раз просил начать заплетать, - неприлично ведь ходить вот так, Вэй Ин! - назад и произносит: — Лань-эр-гэгэ, постой, не вижу ничего, — и в интонации чужой веселье и нежность плещутся. Они обезоруживают, лишают всякого там равновесия. Какое счастье, что Ванцзи сейчас сидит, поэтому падать буквально некуда. Фигурально же он уже давным-давно в полете, летит в бездну под названием Вэй Усянь и никак дна не достигнет. В общем и целом все это ничего не значит. В общем и целом это - нормальное для Вэй Ина поведение. Легкое, расслабленное, с таким же флиртом, за которым ничего не сокрыто. Никакого двойного дна, полнейшее отсутствие скрытого смысла и каких-то там грязных мыслей. Просто потому что такой вот он человек. С душой практически нараспашку, готовый помочь, спасти всякого, кто об этом попросит. Старейшина Илин поднимается из-за стола, а потом двигается к другой его части. К той, где сейчас как раз сидит Лань Чжань. Он делает это медленно, крайне неспешно, будто бы хищник, готовый в любой момент напасть на добычу. Вот только конкретно этот еще и предупреждает таким, сообщает, что он, Ванцзи, может встать и убежать. Броситься прочь как можно дальше. Тогда его не сожрут. Но второй нефрит не убегает, не бросается в сторону. Он лишь щеку изнутри прикусывает, стараясь из головы все эти глупости прогнать. Им сейчас тут не место, фантазировать о Вэй Усяне рядом со все тем же Вэй Усяне - дурость и какая-то уже совсем крайность. Даже не так. Полнейший идиотизм. Откровенное бесстыдство, до которого Ванцзи не должен опускаться. Однако мысли эти из головы исчезать не намерены, они лишь прочнее в той закрепляются, когтями-клыками в плоть впиваются, и у Лань Чжаня дыхание сбивается. Потому что шаг. Затем другой. Третий. И вот уже Вэй Ин опускается рядом. Вот он уже плечом к плечу прижимается, и легкие заклинателя сжимаются, готовые в две маленькие точки превратиться. Он сделает вдох и настанет конец, его личный мини-апокалипсис, пахнущий травами и землей. И он его делает, потому что это - наркотик, который по венам пускать хочется, чтобы он те выжег, не оставив после себя ничего. В легкие - земля и травы. Легкий запах домашнего вина, которое делают дядюшки. Не Улыбка императора, как говорил сам Вэй Ин, но тоже очень вкусно и торговля достаточно хорошо идет. Чернил и бумаги. Лекарств, потому что пропускать ежемесячные осмотры у Вэнь Цин себе дороже, а сегодня как раз был один из таких. Усянь к плечу Ванцзи жмется, а тот чувствует, как постепенно умирает, сгорает, будто бы лес, огнем охваченный. И всякие стены, барьеры дрожат от желания так же прижаться в ответ, в чужую шею носом уткнуться и глубокий вдох сделать, чтобы собственной кожей жар усяневской ощутить. Чтобы чуть ли не на языке ее вкус оседал. — Какой там пункт? Пятый? — Вэй Ин касается края листа. Так, что его пальцы с чжаневскими практически соприкасаются, а между, в этом крохотном расстоянии, молнии летать начинают. У Ванцзи язык к нёбу присыхает. — Мгм. — единственное, на что мужчину хватает. Но Усяню и этого достаточно, потому что он окончательно забирает этот первый лист себе и чуть отстраняется. В этот же момент случается мини-апокалипсис для Ванцзи, взрыв миров и возвращение в реальность, где от грез остается лишь запах, успевший в легких осесть. — И почему ошибка? — Вэй Ин хмурится, на взгляд Лань Чжаня, действительно непонимающе, прикусывая задумчиво нижнюю губу. Остаются два варианта: листок этот обратно себе забрать, обвести все ошибочные места и дать вновь заклинателю, либо же уже самостоятельно ближе придвинуться. И мужчина выбирает второй, самостоятельно себя в пропасть толкая, меч собственноручно под ребра загоняя. Он выбирает худший и в то же время наилучший вариант, потому что означает он балансирование на грани. В опасной близости от того, чтобы «дружеские отношения» разрушить. Одним словом, действием, не тем взглядом. И это - огромный страх, опасность, но и в то же время соблазн, чтобы быть ближе. Как можно, черт возьми, ближе, пускай даже на пару жалких мгновений. Ванцзи - обычный смертный, который хочет быть как можно ближе к своему солнцу, не боясь, что крылья за спиной вдруг сгореть могут. После такого и упасть обратно на землю, насмерть разбившись, не страшно будет. Лань Чжань двигается аккуратно, затаив дыхание и наблюдая, следя за чужой реакцией. И Усянь не отстраняется, позволяя заклинателю приблизиться к себе поближе, коснуться плечом плеча, чтобы вновь жар кожи обжигал даже сквозь четыре слоя ткани. Чтобы вновь - легкие и запах, пожар внутри, который тушить совершенно не хочется. — Здесь. — мужчина прижимается чуть плотнее, оправдывая себя тем, что так надо. Так нужно, чтобы объяснить сейчас. И чувствует, как по лицу языком пламени взгляд чужой скользит, отчего еще немного, совсем чуть-чуть, и щеки точно покраснеют, затем - уши и шея. Он аккуратно указывает пальцем. Пятый пункт, третий подпункт, шестая линия, пересекающая вторую. — Если оставить ее так, она будет мешать артефакту отдавать духовную энергию. Он наоборот будет забирать ту, что осталась у человека. Надо изменить сначала все начертание, а затем формулу, ведь тут… — палец медленно двигается по бумаге, переходя уже к числовым значениям. К аккуратно выведеным его, Лань Чжаня, почерком цифрам. У Вэй Усяня он хаотичный, подобный маленьким локальным взрывам. Иероглифы скачут, цифры - съезжают, появляясь то выше, то ниже. Он пишет быстро, рвано, сокращая и видоизменяя, потому что боится мысль упустить. Ему нужно ту поймать, схватить чуть ли не за хвост, а затем на бумагу запихнуть. Ванцзи же те затем переписывает, потом - перечитывает, ведь в первый раз мозг был занят именно разбором чужой писанины. Все же Лань Чжань - практически единственный, кто понимает, что Вэй Усянь пишет в приступе вдохновения. — Неправильный расчет. Даже если начертание сработает как надо, поток духовной энергии будет слишком сильным и неравномерным. Лишь закончив говорить, Ванцзи поворачивает голову. Вэй Ин все так же задумчив. Он хмурит брови, кусает губы и Лань Чжань почти умирает. Потому что в сознании, как чертова вспышка света, резкое желание. Желание обхватить чужие запястья, прижаться к каждому, чтобы по голубым дорожкам под бледной кожей скользить губам, а затем уже вот этими своими собственными губами к тем, к чужим. Которые красные, покусанные и обветренные, потому что Вэй Ин, идиот такой, на ветру их постоянно облизывает. А еще точно ужасно, до взрывов за ребрами, мягкие. И от этого желания, затмевающего сознание, искры по венам пускающего, выть и скулить хочется. Подушку кусать, одеяло меж ног комкая, не в силах попросить, чтобы мысли эти в реальность превратились. — Да… тут… — Вэй Усянь бубнит, тянет руку и на миг, жалкое и поистине крохотное мгновение, их пальцы соприкасаются. Ванцзи невольно этот чертов лист бумаги сильнее сжимает, сглатывает тяжело, радуясь тому, что Вэй Ин уже полностью в своих мыслях. Он погружен, утонувший в осознании и, наверное, в новой идеи. Лань Чжань так… советчик. Второй взгляд, ищущий неточности. Он бы такое не придумал, его стезя - заклинания, мелодии. В артефактах он весьма бесполезен. — Спасибо, А-Чжань, — шепчет Усянь, посылая по позвоночнику мужчины мурашки. Потому что в интонации чужой нежность. Искренняя благодарность. — Мгм, не за что. Потому что на большее Ванцзи не особо способен. Он просто берется за следующий лист, дает заодно Вэй Ину чистый, и начинает проверять дальше. Он проверяет, взгляд постоянно в сторону скашивая. Смотрит на то, как длинные и сильные пальцы крепко сжимают кисть. Как мужчина то и дело непослушные пряди за уши заправляет, пока его губы двигаются в практически беззвучном бубнеже И Лань Чжань сглатывает вновь. Тяжело и рвано. Он чуть ерзает на месте, а затем, выдохнув, произносит: — Вэй Ин, заплети волосы. — и в голосе сплошное волнение. В интонации - искреннее участие и беспокойство, желание помочь, сделать чуть проще и лучше. Усянь что-то мычит, глаза скашивает и резкую линию проводит. — Вэй Ин, где твоя лента? — Ванцзи не сдается. Он хмурится практически недовольно, словно вот еще чуть-чуть и все, конец. Старейшина Илин без шарфа зимой на улицу вышел. Проблема ровно вот такого же вот масштаба, просто да, это второй нефрит таким незначительным вещам слишком большое значение придает. В ответ вновь мычание, затем - вздох и поворот головы. На пару секунд заклинатель тонет в черноте чужих зрачков. Вдох. И в легких вода. — Не знаю. — Вэй Ин легкомысленно пожимает плечами, чуть склоняет голову, прядь вновь падает ему на лицо и тот почти раздраженно ту сдувает, обратно за ухо заправляет. — В пещере забыл. Или у Вэнь Цин. Какая разница? — «разница большая!» - хочется очень ответить на это Ванцзи. И чтобы тоном Лань Цижэня. Тем самым, которым он непослушных учеников отчитывал и точно отчитывает даже сейчас. Но вдруг Вэй Усянь прищуривается. И в прищуре этом прячутся самые настоящие черти. Такая резкая смена обезоруживает. Обескураживает. Потому что вместе с тем заклинатель и чуть отстраняется, поворачивается и, согнув ногу в колене, закидывает на нее руку, принимая одну из своих излюбленных поз. — Лань Чжань, можешь одолжить тогда свою ленту? У тебя ведь их несколько, да? Обещаю, что потом верну! Честное-честное слово! И Лань Чжань замирает. Лань Чжань прирастает к полу, корни в него пускает, потому что просьба - пустяк. В стиле Вэй Ина. Такое уже было множество раз. Во время обучения в Гусу - постоянно. Невозможно сосчитать чужие попытки ленты коснуться, эту же ленту поправить или же вовсе забрать себе, чтобы посмотреть, потому что: «Ну интересно же, Лань Чжань! Тебе жалко что ли?». И нет, Лань Чжаню не жалко. У Лань Чжаня просто от одной мысли об этом костер за ребрами появляется, жар внутренности опаляет и челюсти на горле сжимаются. Так, что изо рта лишь хрипы и могут вырываться. Так, что мужчина умирает, тонет, чувствуя одну лишь сладкую-сладкую боль. До сведенных зубов, до хруста челюстей и сбитого, судорожного дыхания, будто бы позади марафон. Это - проигрыш. Добровольное признание поражения. Поднятый вверх белый флаг. Потому что Лань Чжань кивает и опускает голову, подчиняясь. Это - признание. Молчаливое, тихое. Он поднимает дрожащие руки и хватается за края ленты, резко дергает, распуская узел. Это - преподнесенное прямо на ладонях сердце. Ванцзи сжимает гладкую ткань пальцами, медля несколько долгих мгновений, потому что воздуха категорически не хватает. Не хватает смелости и сил продолжить. Ведь сердце это однозначно потом разбито будет, Вэй Ин… девушек любит. И мужчина протягивает этот, казалось бы, обычный кусок ткани Вэй Усяню, боясь даже взгляда поднять. Тот ведь о значении точно не знает. Понятия не имеет точнее. — Заплетешь мне волосы? — воспаленному от переизбытка эмоций мозгу Ванцзи в чужом голосе слышится хрипотца, дрожь и будто бы даже волнение. Совсем легкие, едва уловимые нотки, оттого лишь больше похожие на мираж, самую обычную и такую частую игру воображения. Ответа у Лань Чжаня нет. В его голове - вакуум. Абсолютная пустота и белый шум на фоне. Тело же работает на каком-то добром слове. Короткий кивок происходит сам по себе, Ванцзи каким-то немыслимым образом умудряется встать, затем - обойти Вэй Ина и вновь сесть, но уже у заклинателя за спиной. Он умудряется сделать все это без единого звука, единого вдоха, потому что сделать тот никак не удается. Воздух застревает в глотке, режет ту, будто бы ножом и, кажется, еще немного, и из нее вырвется уже то, о чем Лань Чжань потом жалеть будет. Ванцзи чужих волос касается аккуратно, очень-очень бережно, как главного сокровища, коим Усянь для него и является. И чувствует, как мужчина к руке его будто бы чуть сильнее прижимается. Будто бы просит замереть, а затем провести так вновь. Потом еще раз. Снова и снова. И Лань Чжань тяжело сглатывает. Очень шумно, не заметить невозможно. Он делает такой же шумный вдох, губу до боли и до крови прикусывая, а затем начинает чужие волосы аккуратно пальцами расчесывать. В пряди зарывается. Их же перебирает. И шелк волос по ладоням, как в мечтах, струится, заставляя руками все медленнее и медленнее двигать. Ванцзи эгоистично хочет, чтобы этот момент в памяти отпечатался как можно лучше. Чтобы он клеймом на ней был выжжен. Потому что Вэй Усянь не просто молчит, он к его, черт возьми, рукам, кажется, действительно жмется. Подставляется, чуть голову откидывая. И Лань Чжань себе каждый миг на коже вырезает, на костях выбивает, а потом дышит им, чтобы легкие до отказа заполнить. Наполнить те чужим запахом. И чтобы тепло Вэй Ина в его тело впиталось. Ванцзи, закусив щеку изнутри, на миг отстраняется. Он опускает взгляд на лежащую на коленях ленту, пока в его сознании взрываются образы Усяня с ней в волосах. Этот контраст белого с черным. Белого с кроваво-красным. — Я… заплету косу, — выходит хрипло. Даже слишком хрипло. Уши Лань Чжаня огнем горят, а вместе с ними щеки и шея. — Да-да, давай, — в чужом же голосе слышится какая-то фальшь. То, что очень похоже на его собственное. Такое же рваное, тихое и до крайности неловкое. Лань Чжань счастлив. И от этого же счастья умирает, ведь этот момент, эта близость - первая и последняя такая. Заклинатель разделяет чужие волосы на три части, а затем, буквально на несколько мгновений, утыкается в те носом. Совсем незаметно, пока тело Вэй Ина - камень. Тут уже Ванцзи действует куда быстрее, боясь, что и так слишком долго возился. Лишь под конец, когда нужно уже завязать ленту, он медлит. Медлит, но в конце концов произносит, хоть и четко осознает, что этими словами себе могилу собственноручно вырыл. — Можешь не возвращать. Только обещай, что будешь использовать ее и не потеряешь как свою. И речь тут даже не о ленте. Речь о чертовом сердце, которое с такой же чертовой лентой в комплекте идет. Ванцзи говорит это, а затем завязывает узел ровно в тот момент, когда Вэй Усянь откидывает назад голову, в глаза заглядывает и шепотом, что полон непонятных для него, Лань Чжаня, чувств, отвечает: — Обещаю.