Томительное ожидание

Никакой информации от Сайно нет. Вообще нет никаких вестей из пустыни. С одной стороны, это хорошо, ведь самые быстрые ноги у плохих новостей, с другой, аль-Хайтаму хотелось бы узнать хоть что-то. Сайно не в первый раз уходит в пустыню, всегда пропадает там не меньше нескольких недель, но почему-то именно сейчас аль-Хайтаму очень хочется, чтобы он был здесь, в Академии. А лучше вообще с ним в кабинете. Мысль «лучше дома» он старательно от себя гонит. Он держится молодцом, даже все-таки не дрочит в Академии, спрятавшись в самом темном углу библиотеки, и бесконечно этим гордится, ведь здесь не думать о Сайно не получается. Только сейчас аль-Хайтам признается себе — осторожно и мысленно, — что с Сайно ему спокойнее. Конечно, он умеет постоять за себя, но когда в зоне доступа есть человек, которому можно доверять, это прибавляет уверенности. Их команда распалась, люди разошлись по своим делам, и, наверное, если понадобится, они смогут снова собраться вместе, будут обсуждать план в доме старосты, подтрунивать друг над другом и обмениваться колкостями. И все будет по-прежнему. Просто Сайно... Это другое. Он первым поддержал решение аль-Хайтама занять пост великого мудреца. Даже не поддержал, а подтолкнул к этому, когда аль-Хайтам решительно отказался. Пообещал поддержку во всем (что не противоречит правилам Академии, конечно же), практически поклялся в верности, хотя генерал махаматра должен быть независимым. Лучше бы в любви признался, этого так не хватает прямо сейчас — совсем не дружеского плеча рядом. Просто почему-то выносить напряженную атмосферу резко становится сложнее. Аль-Хайтама и раньше в Академии многие недолюбливали, но теперь прятали неприязнь за показательной вежливостью, и это только сильнее раздражает. Он предпочитает, когда люди показывают свое истинное отношение, так просто спокойнее и понятнее, от кого чего можно ожидать. И лучше бы ему в лицо говорили, когда сомневались в решениях или распоряжениях, а не делали все совсем по-другому за спиной. Понятно, что многие хотят, чтобы он провалился на этом посту, ошибся и его можно было сместить, вот только непонятно кто хочет занять его место, учитывая, что оно не приносит никакого удовлетворения и материальных благ, зато наваливает проблем и ответственности с лихвой. И Аль-Хайтам опять же предпочел бы, чтобы этот человек пришел к нему и прямо заявил о своих намерениях, может, если он достоин, аль-Хайтам бы уступил. Вот Сайно удивился бы. Ладно, он бы ему голову оторвал. Все-таки аль-Хайтам не так уж плохо и справляется, по его мнению. Кавех издевался над ним несколько дней, потом, кажется, осознал, что все это не шутка, и затаился: смотрел исподлобья, будто аль-Хайтам мог в любой момент обратиться в песчаного червя и сожрать его с потрохами. А ведь аль-Хайтам даже не тронул финансирование Кшахревара, хотя и пугал этим первое время. Забавно было смотреть, как Кавех злился каждый раз, стоило об этом заговорить; взрывался, кипел, но внутри, не высказывая ничего вслух, хотя уж от него аль-Хайтам сдержанности не ожидал. Впрочем, оценив все, аль-Хайтам понял, что урезать бюджет не нужно, и даже обратился к Кавеху с предложением его увеличить. — Что с тобой? Опять странных грибов обожрался? — спросил Кавех, скрестив руки на груди. — Когда это я вообще ел странные грибы? — Когда согласился стать великим мудрецом, иначе я не знаю, как тебе пришло в голову согласиться. Аль-Хайтам тогда тяжело вздохнул и едва не закатил глаза, хотя в чем-то Кавех был прав. Только дело не в грибах, а в Сайно. И если вещества из организма со временем выводятся, то чувства могут остаться навсегда. Просто катастрофа. Всего неделя прошла, аль-Хайтам провел много серьезных собраний, протоколы которых составлял даже не он — и это все еще непривычно, — принял ряд важных решений, разобрал записи и документы всех причастных к прошлым событиям, уничтожил те, что показались ему подозрительными. И все это, конечно, очень и очень важно, но не идет ни в какое сравнение с тем, что Сайно ему не ответил. «Я и не ждал ответа», — поправляет себя аль-Хайтам уже в который раз. А потом он придумывает себе новую пытку: начинает думать, что Сайно не захочет отвечать и из-за этого их отношения испортятся. — На тебе лица нет, что, уволили? — спрашивает Кавех, открывая дверь. Аль-Хайтаму было очень лень доставать ключ, поэтому он предпочел стучать. Кавех на некоторое время остался без работы, поэтому трется в Академии чаще, чем следовало бы, но домой всегда возвращается первым. Просто аль-Хайтам засиживается на работе допоздна. Не то чтобы он не может позволить себе вернуться пораньше, просто дома еще сложнее пытаться не думать. Да и любит он Академию, когда она пустеет в конце рабочего дня, и одинокие шаги гулким эхо разносятся по всему коридору. И работать, когда никто не вламывается в кабинет с очередным очень важным вопросом, приятнее. Но судя по накапливающейся усталости, стоит с этим завязывать. Ну или хотя бы устроить себе пару выходных. — И не мечтай, — вяло огрызается аль-Хайтам, проходя в дом. — Если б я один об этом мечтал, — фыркает Кавех, скрываясь на кухне. На столике у дивана стоит горячий, явно только недавно заваренный, чай. Кружка аль-Хайтама, поэтому он берет ее без зазрения совести. Пар пахнет мятой и совсем немного — яблоками. Аль-Хайтам осторожно отпивает и опускается на диван, чувствуя, как по телу разливается приятное тепло. На следующее утро ему влетает за оставленную на том же самом столике грязную кружку. Кавех возмущается так, будто она испортила ему не то что день, а все светлое будущее перечеркнула. — Я ее и не пачкал, — парирует аль-Хайтам, и Кавех давится вдохом. Аль-Хайтама всегда восхищала его способность выдавать такое количество разных эмоций в секунду. Казалось, он жил ими. Мог пройти путь от ярости к радости за несколько секунд, от слез обиды до слез счастья — так же быстро. И он никогда этого не стеснялся: если веселился, то так, что окружающим становилось стыдно, если злился — то так, что окружающим становилось страшно. Каждую эмоцию, каждое чувство он выпускал наружу, проживал по полной. Притом аль-Хайтам знает, что Кавех может быть спокойным, может сосредоточиться и уйти в работу так глубоко, что отвлечь его смогла бы только грязная кружка, поставленная на чертеж. Когда Кавех бился над какой-то сложной задачей, мог ходить задумчивым и рассеянным несколько дней к ряду, не замечая аль-Хайтама и не цепляясь к нему по поводу и без. Зато потом отыгрывался сполна. И если честно, аль-Хайтам даже не знает, какой Кавех ему нравится больше. Раздражает, раздражает больше, поправляет он сам себя. Насколько Кавех был в своих чувствах искренним, настолько же сам аль-Хайтам в чувствах путался и не любил в них признаваться. Признался вон уже раз, и что из этого вышло? Ничего хорошего. Ничего плохого, конечно, тоже, но это пока. Кавех вот точно признался бы красиво. И так, что промолчать в ответ не вышло бы. Он бы просто убил за это. — Ты признавался кому-то в любви? — спрашивает аль-Хайтам. Можно было бы списать этот странный вопрос на то, что утро раннее, он еще не проснулся нормально и несет бред, но на самом деле он еще с вечера думал о том, что хочет спросить. Да и не в его характере не взвешивать то, что он говорит. — Конечно. — Кавех смотрит на аль-Хайтама, сразу скрещивая руки. И почему он постоянно от него так закрывается? Неужели он действительно настолько ужасен? Поэтому Сайно промолчал? — Кроме своего отражения в зеркале, — уточняет аль-Хайтам и ждет, что сейчас на него обрушится утренняя порция ярости, но Кавех кусает нижнюю губу и на полном серьезе говорит: — Тогда нет. Аль-Хайтам чуть не смеется, но успевает сдержаться. Уголки губ Кавеха дергаются, складываясь в улыбку. — А что такое? Признался кому-то, а она отказала? Аль-Хайтам отмахивается, качает головой и прячет взгляд в кружке с чаем. Палится по полной, в общем. — Ему? — догадывается Кавех, и с каких только пор он стал таким проницательным? — Нет, просто... мне никогда не признавались, интересно, как это, — находится он, и голос даже звучит твердо и привычно равнодушно. — Я тебя люблю, — говорит Кавех с таким выражением лица, с которым обычно оттирают грязь с подошвы, но аль-Хайтам все равно давится воздухом и кашляет, пока тот продолжает: — Это просто слова, а чувства, если они настоящие, могут выражаться множеством разных способов, — замечает он мудро, и уходит собираться в Академию. Аль-Хайтам медленно допивает чай и думает над его словами. Во-первых, мозг цепляется за «если они настоящие», и он против воли думает: может, то, что он чувствует к Сайно, не любовь? Может, он просто нашел человека, которому доверяет, и перепутал эмоции? Во-вторых, он размышляет о «множестве разных способов». Быть может, Сайно его тоже любит, но выражает это не словами, а действиями? Как-то еще? Или, может, если проанализировать все хорошенько, то получится по прошлому общению понять, что Сайно чувствует к нему и стоит ли на что-то рассчитывать? Он сказал, что если придется, то убьет его. Вряд ли можно это отнести к любви. С другой стороны, это издержки профессии, и он сказал бы так любому. Еще с одной, он его поддерживал во всем. Но может просто потому, что с ним точно справится? Аль-Хайтаму даже захотелось с ним сразиться и доказать, что он сильнее. Надо бы возобновить заброшенные тренировки. Сайно выполняет все его поручения, но это тоже издержки профессии. Аль-Хайтам воскрешает в памяти все их разговоры, неловкие шутки, которыми Сайно пытался рассмешить всех, но понимал их только аль-Хайтам, жаль, смешнее они от этого не становились, но он хотя бы умудрялся не закатывать глаза, как это делал Тигнари. Вообще, в сдержанности и беспристрастности Сайно точно победил бы самого аль-Хайтама. Угораздило же влюбиться в такого неэмоционального человека. Влюбиться, мысленно повторяет аль-Хайтам, будто пробует это слово на вкус. Приятно. Он думает еще, перебирает все их встречи, даже те, что произошли до официального знакомства, когда они просто проходили мимо друг друга в Академии. Перебирает все случайные и неслучайные взгляды, диалоги, путается только сильнее. Быть может, было бы проще, если бы его память была не такой хорошей и большую часть он бы просто забыл и не мучил себя сейчас этим. — Ты собираешься? — спрашивает Кавех, заглядывая на кухню. Аль-Хайтам поднимается, кивая. У него будет еще много времени на то, чтобы загнать себя в ловушку собственными мыслями.