«Отважный»

Побледнели, наверное, даже губы. В тысячный раз лихорадочно шаря руками по теперь уже идеально прибранному сундуку, я точно знал, что проклятой тетрадки нет, но продолжал искать. Потому что быть она может только в двух местах, и, раз в побежденном бардаке отсутствует, наверняка мирно лежит с другими учебниками и тетрадями. У Нельсона в каюте. Болван, как можно было так проколоться! Перед глазами мелькали все ужасы, которые последуют, если капитан прочтет моё бумагомарание. И ладно мне с поротой задницей ходить — за такую глупость это все, чего заслуживаю. Но ведь прилетит и Мигелю с Антонио, компромата на них там тоже выше крыши! Нет, идея вести дневник была, разумеется, здравой, ее подал мне сам капитан. Но можно же было ограничиться записью погоды, ветра, курса и важных событий, а не расписывать там, откуда на корабле появился неучтенный бочонок вина, кто виноват в появлении на бушприте надписей определенного содержания и как произошли многие другие события, сделанные для радости и из вредности… К Нельсону я шёл на дрожащих ногах. Он приветствовал меня слегка удивлённым взглядом — занятия на сегодня мы закончили, а других поводов у юнги ломиться в кабинет капитана чаще всего не было. — Сэр. Я забыл у вас в кабинете тетрадь. Могу я её забрать? — Эту? — знакомая бурая обложка заставила судорожно сглотнуть. Остальные уже были убраны, а эта осталась на столе. Значит, наверняка читал. Бедные наши задницы. — Да, сэр. — Возьми. А я-то думал, чьё это. Вроде лежало с твоими тетрадями, но, помнится, в ней ты записи не делал при мне. — Я… веду дневник, — зачем говорить, если всё и так очевидно? — Да? — немного рассеянно удивился Нельсон. — Похвально. Что-то ещё? — Нет, сэр… Да, сэр. Вы читали? На этот раз доставшийся мне взгляд оказался удивительно суровым. — Молодой человек, вы за кого меня принимаете? По-вашему, я стал бы заглядывать в чужие, возможно, личные, записи? Может, вы ещё предположите, что я чужие письма читаю? Лицо будто обдало кипятком. Действительно, как я мог о нём такое подумать? Это не матушка, которая лезла читать любую записку и систематически пыталась покопаться в чужом белье, это офицер и джентльмен. А вот я — баран. — Простите, сэр, я спросил, не подумав. Нельсон понимающе кивнул и пожелал спокойной ночи, сказав, что ему надо продолжать работу. Как только я поднялся на палубу, меня встретил свежий прохладный ветер. Я, наконец, выдохнул. Теперь уже было смешно от собственной паники — развёл, понимаете ли, трагедию. Хотя, конечно, чтиво капитану и впрямь представилось бы занятное, случись ему случайно открыть дневник. Увлечённый этой мыслью и пониманием, что и сам подзабыл, чем в порыве чувств поделился с безразличной бумагой, я забился в укромный уголок около трапа и открыл тетрадь в середине. 17 августа, года 1827 Держим прежний курс. Ветер ESE. Облачно. Около полудня прошли скопление островов, после чего увеличили скорость до 8kn. Начало даже вполне неплохое, именно для этого ведут морские дневники. Но я был бы не я, если бы не присовокупил к академичному жизненное. Поспорил с Антонио. Если тот сегодня ночью сможет обойти вахту, забраться на грот-стеньгу и прибить туда гвоздем вымпел с намалеванной рожей и похабным четверостишием, то завтра ночью я повторю его выходку и принесу вымпел обратно. Если будет сильный ветер — храни, Господи, наши шеи. Да, было дело. А я и забыл. С Антонио мы тогда не то чтобы не ладили, но только-только переведённый из юнг в матросы парень определённо точил на меня зубы. Я отвечал взаимностью. Так и петушились, пока пара совместных эскапад и залётов не связала удивительно крепкой дружбой. 18 августа, года 1827 Взяли курс на восток. Ветер WN… ESE. Ясно. Днём причалили к мысу Кхехуэне, чтобы пополнить запас пресной воды. Антонио прибил вымпел и не попался, но к ночи нашу художественную и поэтическую гордость порвало ветром и унесло в море. Чтобы доказать, что я тоже выполнил свою часть договора, пришлось выдрать гвоздь, нацарапать на стеньге незамысловатое: «Я тут был», а сам гвоздь притащить как подтверждение. Когда уже возвращался, наткнулся на вахтенного офицера. Отбрехался, что ходил в гальюн. Вроде бы пронесло, но кто знает. Если нет — храни, Господи, наши задницы. 18 августа, 1827 ~No es una vergüenza no saber, es peor no aprender~ Mapa — географическая карта Cuerda — канат, верёвка Viento — ветер Qué pasó? — что случилось? __________________

От Патрика (ирл.):

Iasc — рыба

Spíosra — специя

Scian — нож

Ola éisc — рыбий жир

Míle diabhal — тысяча чертей

I ' ll ciceáil do chluasa — я надеру тебе уши 24.08 У меня уже третий день жар… Лихорадит. 27 августа, 1827 Жар сошёл на нет, но Нельсон до сих пор не разрешает мне возвращаться к работе, держит на карантине, чтобы лихорадка не распростронилась. Но один раз я всё-таки решил испытать судьбу: зная, что Нельсон в трюме, поднялся на палубу и забрался на рей, где Мигель закреплял с другими матросами паруса. Но уже через полчаса я был замечен. Капитан увидел меня с верхней палубы и поманил к себе… Признаться, я думал, что болезнь прошла без следа. Но я сильно устал и чуть не свалился с рея. Когда я спустился, Нельсон строго посмотрел на меня, сложив руки на груди. — И что это такое? — спросил он, поднимая бровь. Я начал спорить, и поэтому, когда проходил мимо него, чтобы прошмыгнуть в трюм, схлопотал подзатыльник. — Ещё раз провернёшь такое, будешь драить кастрюли до конца плавания, — пригрозил мне вслед Нельсон. Больше я не рисковал. На камбузе пожизненно я сидеть уж точно не хотел, хотя я сомневаюсь, что капитан исполнил бы свою угрозу, но дать по заднице вполне мог. Быстро пролистав ещё несколько страниц, исписанных испанскими выражениями (я углубился в этот язык, пока болел, хотя, после моей выходки, капитан решил, что я довольно здоров, чтобы продолжить обучение другим дисциплинам), я споткнулся на следующих строчках: 06 сент., 1827 Заметил за собой странность, стоит «Отважному» начать приближаться к береговой линии, я как-то сам по себе становлюсь тише и спокойней, прилежно выполняю все задания Нельсона. Неужели я, действительно, боюсь, что он сможет высадить меня? Такая постановка вопроса колебала моё самолюбие, и, чтобы опровергнуть её, я решил выбросить что-нибудь эдакое… Каким же идиотом я был, когда решил, что это хорошая идея. Дурное дело, как известно, не хитрое. Сказано — сделано. В семь вечера в каюте капитана мы проходили новые правила в языках и понемногу вспоминали историю освоения Индии. К концу занятия я должен был сдать небольшое сочинение. Да, я сам понимал, что работа выполнена некачественно, но, всё равно, убедив себя в обратном, передал листок Нельсону. Он кивнул, и стал пробегать листок взглядом, и с каждым мгновением его лицо становилось строже, а глаза мрачнели, озорные огоньки из них по окончании чтения и вовсе пропали. — Нет, братец, так не пойдёт. Вот здесь, в четвёртом и шестом абзацах ошибки. Так что возьми книги, сядь и перепиши, — сказал капитан, глянув на часы. Но я не двинулся с места. Начинать с начала ничуть не хотелось, тем более, что работа была смешанной, она включала в себя и испанский, и историю, и топографию с географией. Капитан уже развернулся ко мне спиной и шуршал какими-то бумагами, когда спросил: — Послушай, может, тебе нужна помощь? Ты только скажи, что тебе непонятно. И я помогу. Вопросы, конечно, были, но я только сложил руки на груди и упрямо отказывался идти на компромисс. — Нет, — коротко сказал я. — Что, прости? — можно было подумать, что это риторический вопрос, но, как оказалось, капитан уже занялся своими расчётами, и, действительно, просто не понял мой ответ. Тут бы мне и стоило заткнуться, взять карандаш и переписать эссе, но нечто во мне вдруг воспротивилось этому. — Я не буду, — упрямо сказал я, вставая. К моему удивлению, Нельсон даже в лице не изменился. — Что ж, хорошо, будь по-твоему. Тогда развернись лицом в угол, и вот, возьми, — он протянул книгу: «Устройство и использование механических приборов для проложения курса», — прочтёшь первые три главы, ответишь на вопросы по ним и можешь быть свободен. — Не хочу. — No tienes elección. Я бросил книгу на бревенчатый пол каюты и направился к выходу. — Стой, — крепкие пальцы, впившиеся чуть выше локтя, перехватили меня на полпути. Как капитан ухитрился подойти так быстро? — Отпусти! — выдернуть руку не удалось. Напротив, попытка физического сопротивления привела к прямо противоположному результату — в следующий же миг я оказался лежащим на правом колене Нельсона. Дюжина болючих шлепков заставила меня вертеться на месте — так сильно они жалили. Это отрезвило, причем куда быстрее любых слов. Не столько болью, сколько неожиданностью и нелепостью происходящего. Я уже трижды успел пожалеть, что не послушал капитана ещё в самом начале, а развёл этот цирк. — А теперь, голубчик, встань в угол, — закончив, капитан сам отвёл меня туда, — и подумай над тем, как ты ведёшь себя со старшими. — И зачем тогда говорить о равенстве на корабле? — я очень надеялся, что попытки потереть поруганные тылы остались незамеченными. Претензия была глупой, но сложно в такой ситуации придумать что-то слишком заумное. — На «Отважном» все равны, — кивнул Нельсон, и не думая злиться, — и как раз поэтому надо уважать других людей, тебя окружающих, Роберт. Ты уже скоро вступишь во взрослую жизнь и должен понимать, что отношения строятся на уважении и доверии, а я хочу доверять тебе. — Хорошо доверие, — книгу дать, как изначально собирался, он то ли забыл, то ли не счел нужным, оставалось только упереться горячим лбом в прохладные доски. — Что тебя не устраивает? — вот и как он ухитряется задавать этот вопрос таким миролюбивым голосом, когда сам только что надавал мне пониже спины как какому-то дошколёнку?! Отвечать я не стал, просто потому, что конструктивные претензии в голове не рождались. Вместо этого, вздохнув и по возможности убрав из голоса вызов, спросил: — И долго мне тут стоять? — А сколько тебе нужно, чтобы успокоиться? Я пожал плечами, не особо беспокоясь, видит он меня или нет. И вдруг тихо прыснул. — Так вот о каком доверии шла речь, надо же… Что ж, капитан, доверьтесь мне: я спокоен и уже совершенно готов выйти из угла. Ответом была тишина. Осторожно развернувшись и скосив глаз, я понял, что капитан спрятал лицо в ладони и беззвучно смеется.