Упорство чайного мастера

Они ехали в такси в полной тишине. Машина Цзян Чэна была покалечена не самым спокойным водителем в мире: он разбил фару, когда в раздражении пытался припарковаться в очень узком пространстве и, естественно, у него ничего не вышло. У Сичэня машина отсутствовала за ненадобностью. Сейчас он несколько стыдился, что, имея свой бизнес и не один десяток лет за плечами, не мог прокатить своего прекрасного мужчину на не менее прекрасной ламборгини. Но баланс вселенной где-то нарушился и прекрасный мужчина ехал в такси. — Я не разбираюсь в машинах. Не знаю, какую бы мне выбрать… — как бы невзначай заметил Сичэнь. — Ты выглядишь как человек, который катается на велосипеде, — нисколько не пытаясь польстить, ответил Ваньинь. — Ох… Тогда мне стоит взять двухместный. — Хуань, ты не упал в моих глазах только потому, что у тебя нет машины, — сжалился Цзян Чэн, лишь бы избежать неловкого разговора, который, возможно, вынудит мужчину купить дорогущую машину. — А у меня и прав нет, — решил до конца себя закопать Сичэнь. — У меня есть совсем нетолерантная шутка по этому поводу, но она уже двести лет как неактуальна. Сичэнь вздохнул. Каким образом острый язык Цзян Чэна с невинного вопроса Сичэня дошел до таких едких высказываний? Сичэнь отчего-то дико захотел взять его за руку, сотрясти небо и землю, чтобы узнать, как заставить Цзян Чэна говорить ему нежные и ласковые слова. Но нельзя. Пока. Он знает, что его совсем немного, самую капельку, вредный мужчина когда-нибудь покажет другую свою сторону. — Приехали, — объявил водитель. Цзян Чэн размял руки, и Сичэнь понял, что его лучше не трогать. Сейчас начнется семейная драма. Открылась дверь. За ней полная тишина, вспыхнувшая резко, как щелчок кнутом — они слышали громкие разговоры и музыку, приближаясь к квартире, до того, как ключ в замке повернулся. В коридоре появился явно недовольный юноша, пытавшийся изобразить благочестие и невинность, несмотря на тонкий запах вина. — Дядя? — Малолетний алкоголик. Сколько бутылок вы открыли и сколько человек ты привел в мой дом, видимо, считая, что здесь притон для безпризорников? — подозрительно спокойно уточнил Цзян Чэн. — Ну не начинай… — Цзян Чэн пресек дальнейшую речь одним взглядом. — Одну. Два человека. А что в этом такого? Почему я не могу посидеть с друзьями, а ты можешь уйти к своей деву… Цзинь Лин наконец обратил внимание на спутника Ваньиня. Вообще говоря, Цзян Чэн ругался только из обязанностей дяди — не поощрять же ему распитие алкоголя несовершеннолетними? Хотя он знал, что именно это и произойдет, стоит ему ненадолго уйти, да и в молодости он отрывался покруче. Как таковой досады на племянника он не испытывал. — Это не женщина?! Цзинь Лин был в таком шоке, что забыл про собственный косяк и, дабы не видеть то, куда скатился дядя в попытках наладить личную жизнь, убежал в комнату к мелким Ланям. А Цзян Чэн, поскольку сам не очень хотел ругаться, провел Сичэня к себе. Через стенку было слышно два голоса, что-то спрашивавшие Цзинь Лина, а потом все трое перешли на шепот и мужчины остались в тишине. Цзян Чэн подошел к шкафу, пока Сичэнь осматривался. В комнате, хоть и было пусто, чувствовалось присутствие его дорогого Ваньиня: резинки для волос на тумбочке, какие-то совсем простенькие, какие-то с пришитыми украшениями; открытая бутыль парфюма с глубоким, немного резковатым запахом; маникюрные ножницы, впопыхах брошенные на ближайшую полку; ноутбук, весь покрытый наклейками с собаками. Даже в том, как были приклеены наклейки чувствовалась одновременная импульсивность и сдержанность: они вообще никак друг с другом не сочетались, будто Цзян Чэн просто налепил все, на что падал глаз, но при этом больше ничего не намекало на любовь мужчины к собакам. — Я слишком избаловал его в детстве. Теперь он из всех вин, что у меня были, выбрал самое дорогое, ни в чем себе не отказывая, — в своем фирменном тоне поведал Цзян Чэн, перебирая бутылки. — Ты любишь собак? — Хм? — Цзян Чэн понял, что забыл прибрать свой ноутбук. Его, к собственному удивлению, это не расстроило, хотя он даже брату не давал повода увидеть его маленький каприз в виде наклеек. — Да. Раньше у меня было несколько, но пришлось отдать. А сейчас нет на это времени. Сичэнь покачал головой. Бедный Ваньинь не может позволить себе маленькую прихоть. — Много работаешь? — Много? Я измеряю работу в купюрах, а не в часах. Ну, какое вино ты хочешь? — Даже не знаю… — Сичэнь горестно вздохнул. — Что-нибудь вкусное?.. — Хуань, когда покупатели так говорят, тебя это не раздражает? — закатил глаза Цзян Чэн. — Давай еще раз, только нормально. — Терпкое. Отдающее сладостью. Как ты. — Есть домашнее вино. Хотя по сути это мартини, настоявшееся в апельсиновом и виноградном соке. Есть красное полусладкое, игристое с кислинкой, с ужасным названием «Bastardo», но вкус нежный, с приятной горечью. Есть… то которое А-Лин намешал с виноградным соком и водкой, чтобы я не заметил. И еще одно. Вот мелкий негодник! — нарочито громко и злобно сказал Цзян Чэн, чтобы его наверняка услышали за стенкой. — Есть довольно необычная вещь. — Глаза Цзян Чэна сузились, словно предвкушал какое-то злодейство. — Думаю, нам она подойдет. Хунцзю. Из сливы. Хунцзю было вполне обычным фруктовым вином, которое мог себе позволить любой человек. Но коллекция вин Цзян Чэна не была бы коллекцией вин Цзян Чэна, если бы в ней было просто хунцзю. Это конкретное он нашел случайно, попробовал и не поверил. Оно было такое крепкое, что больше походило на байцзю, то есть, упрощенно говоря, водку. Было ли это на самом деле хунцзю, Цзян Чэн не знал, но именно так данный напиток представил продавец. Наивный Сичэнь всех этих тонкостей не знал и охотно согласился на, как он думал, не крепкое фруктовое вино. Что ж, пришло время Ваньиня немного поиграть с Сичэнем. Он разлил вино по чаркам, разительно отличавшимся по стилю от пиал для чая Сичэня — вполне обычные, без узоров, невзрачного белого цвета. Они сели прямо на кровать: Цзян Чэн в изголовье на подушках, а Сичэнь, нисколько не смущенный наплевательским отношением, напротив, на краю. — Ваньинь, разве хозяин не должен произнести тост? — с неловкой улыбкой уточнил Сичэнь, смотря, как Цзян Чэн уже собрался опрокинуть в себя напиток. Тот опустил чарку и задумался. — За все хорошее, — выдавил он. Он не помнил, когда в последний раз пил за что-то, а не просто так. Они выпили. Сначала вкус был до ужаса горьким, как смесь кофе, уксуса и спирта, а потом на языке расцвела робкая сладость. Цзян Чэн даже не поморщился, словно воды попил, а Сичэнь зажмурился, покряхтел и почувствовал, как все его тело горит, расслабляется, голова становится тяжелой и пустой. — Неплохо… — прошептал он, тщетно пытаясь вести себя как мужчина. Он с легкостью сдерживал нецензурную брань, поскольку никогда в жизни не ругался, но его тело выдавало себя. — Цзинь Лин и то лучше справляется, — «похвастался» Цзян Чэн и принялся наливать вторую. Вторая пошла легче, однако, не успел Сичэнь порадоваться, как его стало дико клонить в сон. — Прости, А-Чэн, я прилягу на пять минут, — кое-как сообщил Сичэнь и улегся как был поперек кровати: в одежде, не потрудившись хотя бы обустроиться в позу поудобней, чем развалившийся лотос — его ноги все еще были скрещены, а туловище каким-то образом извернулось так, что он смог лечь. — Как ты меня назвал? Хуань? Вот же ж… Со стороны Сичэня послышалось тихое сопение. Цзян Чэн представить не мог, что Хуань сопит во сне. Почему-то ему казалось, что тот чинно лежит всю ночь на спине и не издает ни звука. Может, виной тому алкоголь. Цзян Чэн вздохнул. Он рассчитывал на более позорное выступление. Налил себе еще чарку. И еще. На третьей он развалился на подушках, ведь теперь не перед кем держать спину ровно. Да и лень. — Ну наконец-то… — вяло послышалось от Сичэня. — Щас я доползу до тебя… и мы… того этого… — Чего? — спросил несказанно удивленный Цзян Чэн. — Ты же спал. — Да? — не очень заинтересованно спросил Сичэнь. — Как же далеко ты сидишь. Сичэнь отоспался и немного протрезвел в те пятнадцать минут, что Цзян Чэн неторопливо пил вино, а проснувшись, увидел его расслабленного и спокойного. И теперь он неумолимо полз до мужчины, в которого влюблен. Несказанно галантный и самоотверженный поступок, учитывая, что конечности его не слушаются, а он не сдавался на пути к своей мечте. — Давай я буду читать тебе стихи? — Сичэнь решил передохнуть в своем странствии на два метра вперед. Но не лежать же ему без дела, когда можно завоевать сердце Ваньиня. — Ты пьян в сопли. Лежи уже. Наконец Ваньинь воочию узрел непереносимость алкоголя. Всего две чарки. Поразительно. Он даже не стал садиться в более подобающую позу — наверняка этот Хуань даже видеть четко не в состоянии. Можно расслабиться. — Нет, я хочу читать стихи, — упрямо ответил Сичэнь и подполз еще ближе. — Самые лучшие, что я знаю. Тебе интересно, А-Чэн? Цзян Чэну почему-то не стало неприятно, как это обычно бывало, когда он смотрел на несдержанных пьяных людей, выставляющих себя на посмешище. Ему хотели почитать стихи. А он хотел этого? Даже развалившийся на кровати Сичэнь был красив, даже пьяным он был самым учтивым и при этом настойчивым. Упрямец, каких поискать. Цзян Чэн не любил упрямых женщин, всегда грубо отталкивал особенно выделившихся. Так что, хотел ли он остановить Сичэня? — Иди сюда, несчастный, — саркастично произнес мужчина и подтащил Сичэня на соседнюю подушку. — Я требовательный слушатель. Ответишь плохо, выкину в окно. Сичэня не испугала очевидная попытка заставить его вести себя как взрослый адекватный человек. Он порылся в памяти и произнес: «Ты волна моя морская, Своенравная волна, Как, покоясь иль играя, Чудной жизни ты полна! Ты на солнце ли смеешься, Отражая неба свод, Иль мятешься ты и бьешься В одичалой бездне вод, — Сладок мне твой тихий шепот, Полный ласки и любви; Внятен мне и буйный ропот, Стоны вещие твои. Будь же ты в стихии бурной То угрюма, то светла, Но в ночи твоей лазурной Сбереги, что ты взяла. Не кольцо, как дар заветный, В зыбь твою я опустил, И не камень самоцветный Я в тебе похоронил. Нет — в минуту роковую, Тайной прелестью влеком, Душу, душу я живую Схоронил на дне твоем.» Голос Сичэня был пьяным и неизменно нежным на каждом слове. Цзян Чэн никогда не думал об этом, но вдруг показалось, что есть ласка помимо объятий и поцелуев — и это слова. Он слышал ее только от сестры, но она была другая. Не такая ощутимая, ведь ласка Сичэня была направлена на него одного, на Цзянь Чэна; не на брата, знакомого, друга, сына, а на всего Ваньиня, на все его раздражения, радости, печали, волнения, руки, волосы, запах, голос. Только для него. — Ну как? Выкинешь меня в окно? — Я тебя не дотащу. Дойдешь сам? — Нет. — Ну вот и реши… — Я пойду через дверь. Сичэнь слишком резво для пьяного встал и потянул Цзян Чэна за руку. Не давая ни минуты на сопротивление, он открыл дверь комнаты, услышав синхронное «Ай!». — Трое поганцев, вы подслушивали?! Вот почему было так тихо, — Цзян Чэн оттолкнул Сичэня и грозно навис над троицей. — Цзинь Лин, я тебе устрою… — А вдруг этот дядька начал бы приставать к тебе?! Он маньяк, точно тебе говорю! Дядя, не ругайся! Для Цзинь Лина была очевидна ненормальность Сичэня. Кому придет в голову не то что общаться, читать стихи его дяде? Его дяде, который… Который, вообще-то, не стал бы их слушать ни от кого, он терпеть не мог сентиментальную дребедень. Терпеть не мог никого, он во всех видел изъяны, был недоволен абсолютно любым, кто посягал на его персону, даже в плане делового общения. Да и мало кто мог терпеть его характер. Ну как мало. Никто. Только члены семьи, живя с ним много лет, привыкли к нему и любили несмотря ни на что. — А-Чэн, у нас дела, — деликатно вмешался Сичэнь. — Молодые люди, не сочтите за грубость. Сичэнь уверенно пошел к выходу, таща за собой Ваньиня. Тот сделал вид, что так и должно быть, поскольку не хотел позориться перед тремя подростками. Они вдвоем вышли на улицу. Район был престижный, так что тут шаталось только два нарушителя спокойствия — они сами. Ваньинь молчал. Его все еще держали за руку. Ладони Сичэня были аккуратными, с мягкими подушечками пальцев, не давящими своей силой, но и не излишне податливыми. Цзян Чэн чувствовал, что этот человек, даже не держа его за руку, все равно ведет его туда, куда надо. Не туда, куда хочет. А именно в тот момент, в который они должны попасть вдвоем. — Вон там, — тихо сказал Сичэнь. — Что там? — Тише. Сичэнь приложил палец к губам. Он легонько провел большим пальцем по ладони Ваньиня, рисуя иероглиф тишины, а затем чуть склонился к его лицу. — Я съем тебя, если продолжишь хмуриться, — серьезно пообещал Сичэнь, склонившись еще ближе. — Ты хочешь заработать несварение? — тихо, несмотря на внутренний позыв неподчиняться, спросил Ваньинь. — Я готов помучаться. Сичэнь правда пытался сдержаться. Но лицо Цзян Чэна, его глаза, так походившие на неспокойное море, бередили его душу сильнее, чем смерть, жизнь, весь мир. Он едва заметно коснулся складочки меж бровей Ваньиня, и все равно пришел в восторг. Очень хмурый Цзян Чэн. Очень красивый Цзян Чэн. Любой Цзян Чэн. Он коснулся губами его лба вновь. Он не посмеет сделать большее, пока они не трезвые. — Ты мне нравишься. Я люблю тебя. Но я не скажу это лучше, чем сказал тот поэт, понимаешь, А-Чэн? Ты понимаешь, как я люблю тебя? — Ты пьян, — неслышно сказал Цзян Чэн. — Когда я увидел тебя четырнадцатого числа, я не был пьян. — Ты врешь мне. Цзян Чэн не верил ни единому слову. Его никто никогда не мог полюбить. У него ужасный характер, и он это знает. Ему уже давно за двадцать, а он не добился ничего, чего мог добиться его брат. У него патологическое недоверие и ненависть ко всем людям, с самого детства. Ему врали, нагло, или Хуань был сумасшедшим. Ему понравилось его лицо и все. Может, этот мужчина любил тех, кто посложнее, а завоевав, бросает, потому что стало неинтересно. — А-Чэн, хочешь ударить меня? — А? — Ты так злишься. Я разозлил тебя? Я виноват. Я сделаю тебе предложение завтра, когда протрезвею, — пообещал Сичэнь и, резко отстранившись, повел Цзян Чэна одному ему известной дорогой. Перед глазами мелькал тротуар, одинокие листья, забытые дворником, какие-то люди, тыкающие в них пальцем. Поворот, поворот, поворот, еле слышный лай. — Там, А-Чэн. Цзян Чэн не чувствовал своего тела, только болезненную сладость в груди и страх услышать, что это все шутка. А потом Сичэнь остановился, отпустил его руку, что отозвалось уколом в сердце, и ушел за угол. — Хуань? — тихо позвал Ваньинь. Он простоял пару минут, слушая чужие шаги и жалостливый писк. Простояв в ступоре, он уже готов был уйти допивать вино в одиночестве и забыть о случившемся, как об очередной неудаче в жизни, когда Хуань, с пятнами грязи на одежде, наконец вышел, держа что-то в руках. — Вот, — с улыбкой сказал он и протянул руки с чем-то темным и явно грязным. Оно скулило. Как маленький щенок. Ох, это и был маленький щенок. Черт возьми, это, мать вашу… — Дарю, — с еще более нежной улыбкой объявил Сичэнь. — Хуань, ты что творишь? Пьяная твоя морда, мы всего лишь собрались попить вина! — Ты хотел собаку. — Ты ушел на какую-то помойку, извалялся в грязи, и, Бог ты мой, украл щенка? — Я не крал. Он бездомный и матери рядом нет. Я проверил, — с видом оскорбленной невинности парировал Сичэнь. Он взял щенка под лапы и тем тоном, которым читает лекции о чае, поведал: — Хороший мальчик. Откормить и хоть на выставку отправляй. Ты посмотри какой чудесный мех, — Сичэнь полностью игнорировал, что меха под грязью не видно. — Зубы крепкие, чуть кожу мне не прокусил. Боевой настрой это хорошо. Отличный охранник в дом с ребенком. Ты хотел, я достал. Ну что, ты все еще злишься? Сичэнь слегка склонил голову. По его мнению, Цзян Чэн должен окончательно оттаять. Всего за пять минут Хуань исполнил мечту всей его жизни, только вот что-то пошло не по плану. — Хуань, давай успокоимся. — Цзян Чэн всерьез испугался, что в таком состоянии Сичэнь вытворит еще чего похуже. — Отлично, положи щенка, где взял. — Нет, — твердо ответил Сичэнь. — Это тебе. — Лань Сичэнь, делай, что говорю. Цзян Чэн собирался еще высказаться, но осекся. Лицо Сичэня выражало такую тоску и грусть, будто у него кто-то умер. А тому было обидно, что Ваньинь не принимает его старания, ведь он и сам справедливо заметил, что Сичэнь запачкался, пока пытался найти щенка в не самых приятных местах. Он опустил щенка на землю и с видом готового на все человека принялся ждать, пока Ваньинь сорвет на нем злость. Цзян Чэн потер переносицу: у него разболелась голова от всего этого. Он не хотел расстроить Сичэня (опять новое, странное чувство), пусть не верил его словам, пусть его поступок действительно был глупым. Но ему было тяжело быть причиной для печали Хуаня. Привычная ругань не слетала с его рта, хотя он пытался себя заставить. Опять, опять Хуань что-то с ним сделал! Почему он не может остановить все это? Как там говорил Хуань? «Внятен мне и буйный ропот». Ну же, заставь себя обругать его, дать пощечину и уйти домой. Цзян Чэн наклонился к земле и взял щенка на руки. — Помоем, накормим и сдадим в приют. Понял? — Сичэнь, уже более радостный, кивнул. — Пошли. — Куда? — Спать, Хуань. Куда тебя можно отпустить, хулиганье? Или хочешь без моего надзора изваляться в сточной канаве? — ядовито спросил Цзян Чэн. — Будешь спать на диване. И чтоб постирал вещи. Сам. Я к твоим лохмотьям не прикоснусь. — Но я не умею стирать… — Ну и дурак! — крикнул Цзян Чэн. — Какой же дурак… Непонятно, кому говорил Цзян Чэн. Хуаню или себе? Дурак, что все-таки постирает его вещи. Дурак, что испачкал вещи. Дурак-дурак-дурак. Дурак, он держал его за руку всю дорогу обратно.