empezar de nuevo

      Холодный деревянный пол, по которому если пройтись без надлежащей обуви, есть большая вероятность получить занозу; тошнотворные, специально выбранные в красный цветочек стены, которые покрыты огромной коркой воспоминаний и сожалений. Множество мест их отклеивания, рисунков молодых художников, царапин и следов когтей животных, которых никогда не водилось в этой квартире.       Довольно старая мебель, потёртая и изношенная; с нескольких сторон краска приняла своё поражение перед временем, и отделилась, расыпавшись на мелкие частицы. На ремонт денег не хватало. Да и не нужно было, ведь в планах был скорый переезд в другой город, более современный и большой. Наверное, это была мечта всей их жизни. Они копили долгие годы, ходя на подработки и выживая как могли. Бедность шла по пятам, не давая сделать и шагу к богатству и процветанию. Казалось, что всегда должно быть плохо. Одежда была старой и уже потерявшей свой прежний свежий вид. Обувь менялась раз в шесть лет, и то, появлялась она выбранная в старых лавках и на блошиных рынках.       Они упрямо шли к своей цели, плюя на ограничения; привыкнув к своей несчастной, неудовлетворённой жизни. Оставалось совсем немного, каких-то 100 долларов и мечта всего их существования исполнилась бы.       Но вой сирен, опьяняющий гогот людей и крики плачущих детей…       А потом гром заглох, и шум умер. Всё началось сначала. Но с другого, у которого будет не такой конец, который предполагали. Теперь Клэй один. Он трясётся от страха и горя, отходя от неожиданной потери. Ему плохо, тоскливо и чёрство. Он чувствовал пустоту в сердце, казалось, что там поселилась лишь необъятная обида. Но на кого?       На весь бренный мир, на дорогого человека, который его оставил одного, пусть и не по своей вине. И на себя.       Что не смог, не спас, бросил. Ему не было утешения, страх поглощал сознание, а отсутствие социума убивало. Оно создавало непосильное чувство изоляции, словно он прячется в своей комнатке от всего мира, но не по своей воле. Ему казалось, что выгляни он сейчас в окно — и внизу стоит его дедушка и красит вместе с другими волонтёрами кору деревьев. Он бы улыбнулся этой картине, маша рукою в ответ на счастливое приветствие. Но смотря туда, он видит лишь одно, — целое и ненавидимое им ничего. Нет ни людей, ни животных, словно все в мгновение ока стёрлись. Но нет! Он же видел, столько людей стояли на площади…!       И никого больше нет.       Клэй закрыл всё шторами и жалюзями, он ранним утром поднимался с кровати, не сумев заснуть ночью, и садился у двери, надеясь услышать хотя бы один малюсенький шорох. Как кто-то открывает дверь, или же входит в подъезд со своими детьми, только что сходив в близжайший супермаркет. Что ему это всё кажется.       Он не знал, что делать. Клэй просто жил, монотонно проводя свой день: вставая рано утром, даже когда ещё солнце не взошло, и идя в ванную, проверяя, была ли вода сегодня ночью; на донышке ведра конечно же, ничего не появляется, пусть иногда кран и громко журчит, предвещая о скорейшем появлении жидкости, а потом и вправду, льются спасительные капли воды, с перерывами в несколько десятков секунд. Свет в квартире пропал спустя полтора месяца. Это обнадёживало, теперь даже электричество оставило Клэя одного. Пустая и тёмная квартира пугала, казалось, что там прячутся разные монстры, которые только и ждут того момента, когда парень спустится со своей кровати; даст полакомиться своей аппетитной голенью, или же смиренно падёт чудищу в пасть. Именно поэтому он никогда не выходил из своей комнаты ночью.       Было ощущение, словно за ним следят в его же квартире. Он видел образы тех дьявольских воплощений, что заметил в последний свой выход на улицу, и больше не мог их развидеть. Было очевидным, что мир подавал ему разные знаки о скором конце света: жалюзи иногда оставались открытыми, что точно не мог сделать Клэй, ведь образ чужого за стеклом вымораживал; ложка постоянно падала на пол, в дверь кто-то стучался, а под столом начали появляться странные надписи.       Клэй думал, что сходит с ума. Он перестал сидеть около двери, вслушиваясь в каждый шорох, ведь постоянные постукивания ущербно влияли на его нервы и психику; вой монстров был слышен за километры, когда парень открывал на секунду окно, или же подходил к нему, то тот становился громче.       В первые полгода выживать было проще, ведь часики тогда ещё тикали, плита работала со всеми четырьмя комфорками, а вода лилась каждые десять часов. Запасов купорки было достаточно для того, чтобы кушать хотя бы по два раза в день. Голод был мучителен. Иногда случались моменты срывов, когда Клэй не выдерживал, — бежал в кладовку, съедая всё, что видел, пока в его желудке наконец-то исчезало ощущение пустоты и скручивания.       Парень после сильно себя винил, считая, что он не должен был этого делать, что подверг своими необдуманными действиями не только и себя, но возможных спасённых. Хах, хотя кого он обманывает? Его никто не найдёт, ведь он настолько трусливая лань, что не может выйти даже из своей комнаты.       Ему постоянно снились кошмары, но и хорошие сны были. Просто он их не помнил, наверное. Где-то он читал, что сны, — отражение состояния человека. Возможно, они рассказывали о каких-то его проблемах, которые он сам не видит. Или же не хочет замечать. Иногда ему снилось, как он открывал и входил в одну и ту же дверь тысячу раз. В тот вечер он проснулся уставшим, чувствовал недомогание, и было ощущение подёргиванияя глаза.       Клэя спасало пение. Он ненавидел тишину, которая наступала у него в квартире, когда как в его голове был огромный поток мыслей, и начинал петь. Иногда он записывал целые тексты песен, расписывая их грифелем красного карандаша, а потом каждый день их проигрывая в своей голове и сопровождая музыкальным сопровождением из металических ложек, деревяшек и шуршащей подушки. Он пытался одновременно играть на этих недо-инструментах, что получалось не совсем просто, но и не невозможно.       Клэю не нравилось ощущение тишины. Он пытался заглушить её своим голосом, пусть на засохшее горло и требовалось больше воды, чем без него, но для парня это было важно. Ему больше нечем было заняться в звенящей тишине, темноте и бездействии. Он выражал так свои мысли и чувства, иногда внося большой смысл в совсем простые, или же не заслуживающие этого вещи. Возможно, это помогало меньше сходить с ума, а может, Клэю просто было скучно. Ведь все книги в мини-библиотеке его деда уже были перечитаны десятки раз, а слова в предысловии были заучены до корочек.       В одно из таких же скучных и однообразных как и других утро, Дрим понял, — это конец. Он пошёл в кладовку, взяв тяжелый кожаный чехол, и прийдя в дедушкину комнату, в которой проводил всё своё время, он раскрыл его, доставая огнестрельное оружие. В звенящей тишине он спокойно собирал его, проверяя на наличие пуль, и ловко вставляя детали. Дедушка был охотником, но в молодости закончил свою только начатую карьеру, непонятно из-за чего. Дрим не понимал этого: зачем он перестал охотиться, если уже купил винтовку? Зачем сохранил её, а не продал?       Парень быстро собрал ружьё, зарядив его на пули. Встав с места, он прошёл к окну, открыв его. В помещение заглянул свежий воздух; он делает щёки румяными, а руки сухими. На улице зима, пусть и только её начало. По примерным расчётам Клэя и календарю, висящему на стенке у шкафа, можно понять, что сейчас декабрь. С наступлением апокалипсиса за временем следить было сложно, приходилось постоянно отмечать маркером прошедший день для того, чтобы не потерять счёт. Так в жизни Клэя менялось хотя бы что-то.       Выглянув макушкой из окна, Дрим рассматривал асфальт внизу, подъезды и чужие окна. Там не было никого. Даже малейших признаков жизни было не разглядеть. Значит, это точно конец всего…       Парень берёт винтовку, садясь на подоконник и облокачиваясь об стекло спиной. Вторая форточка всё ещё была открытой, ведь Дрим хотел сохранить эту деталь в своём самоубийстве. Он прислоняет дуло к нижней части своего подбородка, приподнимая голову вверх.       — « Эта жизнь была ужасной, — думает Дрим, ставя палец на спуск, — Надеюсь, следующая будет лучше… »       Он в последние секунды смотрит в потолок, после этого закрывая глаза. Парень впервые наслаждается тишиной, прежде чем слышит чужой крик.

***

      Джордж просыпается внезапно, словно от звука выстрела, и пулей вскакивает с пола. Он видит ванную, а в ней — Дрима, всё ещё спящего мёртвым сном. Огромные скопления бинтов на его руках выглядят хорошими, не повреждёнными и не намоченными. Юноша с облегчением расслабляет плечи, снижая нагрузку на поясницу. Голова гудит, а глаза всё ещё не привыкшие к открытости век, просят опустить их, поспать ещё. Но Джордж не идёт у них на поводу, поднимаясь и прислушиваясь к чужому дыханию.       Всё ещё дышит.       Но не кратко ли? Ему хуже?       Может, попробывать его разбудить? А не потревожит ли Дрим тогда раны? Или вообще, устроит опять что-нибудь…       — « Пусть спит, — Думает Джордж, медленно проходя в кухню, держась за близжайшие стены, — Так будет спокойнее. »       У юноши сердце гулко бьётся и ему приятно думать, что оно всё ещё издаёт стук. Джордж вздыхает, подходя к плите. Он много раз видел, как Дрим ею пользуется и примерно понимает, что и куда нажимать и крутить. Но парень делал это так ловко и быстро, что Джордж не понимает, в какой именно последовательности стоит это совершать.       Он крутит одну ручку в сторону и нажимает на гладкую чёрную кнопку, — небольшой огонёк загорается на комфорке и юноша задерживает у него пальцы, греясь. В квартире холодно, расходывать газ, который наверняка не бесконечный, ему никак не хотелось. Открывая наполовину полную бутылку воды, он наливает оставшуюся жидкость в чайник, ставя его на комфорку.       Джордж садится на одинокий стул, положив ладони на свои исхудалые бёдра. Как-то странно тяжело на душе, непривычно и гадко. Нет обыденного чертыхания сбоку, постукиваний пальцев по столу, или же ногой об ножку стола. Теперь чувство того, что он один, полностью предстало перед юношей.       Он вертит головой в стороны, разглядывая комнату. Никого нет! Стулья пустые, как и коридор, как и спальня. Он бежит проверять остальные комнаты, и там тоже пусто! Джордж с примирением заходит в ванную, мягким шагом подходя к белому гробу. Там лежал юнный покойник, который видимо, был единственным живым существом здесь.       Это ли чувствовал Дрим всё это время? Ощущение потерянности, страха и одиночества. Если это так, то удивительно, что он всё ещё остался жив, в таком-то состоянии. Его постоянное поведение тоже можно понять.       Но не принять. Джордж не может.       Он смотрит на уже родное ему умиротворённое лицо, которое казалось, было предназначенно для счастливой улыбки. Не было привычных морщин и складок на лбу, что временами раздражали и вымораживали. Но виноват ли Дрим, что стал таким? Однозначно нет.       Хотел ли парень счастливой жизни? Конечно же да.       Джордж нащупывает себя на мысли, что хотел бы сделать Дрима счастливым. Неужели спустя столько времени совместного проживания он всё-таки проникся им? Ему от самого себя гадко.       Юноша выходит из комнаты, начиная рыскать в уже давно примеченной им куче вещей в их комнате, но так ничего приличного не найдя, он идёт искать ключи в шкафу. Хотя, почему они должны быть именно там? Зайдя обратно в ванную, Джордж ощупывает чужие карманы, всё-таки находя заветный железный предмет. Взяв в дополнение кухонный нож, он вставляет ключ в разъём, задержав дыхание. Проходят заветные щелчки, и дверь поддаётся ему. Улыбка не сходит с его лица, но также наступает и тяжёлое напряжение, которое проходится от шеи до самих пяток. Он находится в коридоре многоэтажного дома, примерно, на четвёртом этаже. К удивлению, все остальные двери были выбиты и раздроблены, что очень странно. Здесь был кто-то ещё, кроме Дрима? Тогда почему в их квартиру никто не проник? Или это сделал сам парень?       Проходя в одну из квартир с выбитой дверью, Джордж потихоньку проходит по холодному коридору, сжимая нож до хруста в костях. В комнате тихо, умиротворённо. Это пугает, настораживает и разъедает изнутри.       Джордж подходит к проёму в двери, что ведёт в кухню, на которой никого не оказывается. Он уходит и в другие комнаты, на всякий случай проверяя и их. Сквозняк оставляет мурашки на коже, а плечи дрожат от холода. Джордж осматривает кухонные шкафы на наличие каких-либо лекарств. Он не находит ни единой аптечки, и заглядывает в ванную, в которой всё оказывается таким же.       Джордж с разочарованием выходит из квартиры, моментально заходя в другую и проверяя её на наличие хоть кого-нибудь. Хотя, было глупо ожидать, что Дрим после расчистки хоть какие-то полезные вещи оставил. Юноша выходит на лестничную площадку, думает и сомневается, спускаться ли ему на этаж ниже…       Ему страшно, он боится и шагу вперёд вступить и не знает, как смог только что прошарить две уже вскрытые квартиры. Может, ему предавало уверенности то, что Дрим уже побывал там, а может, он просто не понимал, что творил…       Двери, лежащие на полу, выглядели очень побито. Такое чувство, будто их агрессивно избивали, прежде чем наконец использовать что-то более тяжёлое и эффективное.       Джордж всглатывает, прежде чем вместе со своим гулко стучащим сердцем начать спускаться вниз. Одна ступенька, — на один шаг ближе к его смерти.       Сколько прозвучало этих шагов, он не считал. Его руки тряслись; иногда всё-таки крепко сжимая свой нож, они замирали на мгновение, но потом по спине опять пробегала жгучая дрожь, а по лбу медленно спускался изнывающий пот.       Джордж ничего не слышит, его преследуют лишь собственные звуки, издаваемые его ртом, или же движениями. Волнуясь, он подходит к первой попавшейся двери и прислоняя ручку топора к своему лбу, как бы придавая себе щепотку уверенности, которую он истратит при первом же взмахе оружия. Юноша не привык действовать самостоятельно. Не привык находиться абсолютно один. Да, он был достаточно одинок в больнице, но его всячески окружали няньки, старики и старушки, да даже его сожители. Он постоянно был там, где ему указывали, устанавливали разные правила, которым он должен был следовать; и он следовал. Мальчик не мог быть самостоятельным, нет, он даже и не смог бы проявить эту свою черту. С ним обращались, как с ребёнком, коим он и являлся. Но Джордж уже не дитё, но и не взрослый. Так кто же он? Он не может дать себе точное название, в его словарном запасе, который расширился с появлением Дрима, не было точных слов, которые бы описали его.       Был ли Джордж подростком? Скорее всего. Но сколько ему лет?       Голова наполняется миллиардами вопросов и разнообразными ответами на них, которых такое количество, что и не сосчитать. Раздаётся шум, подобный ломающимся веткам. Опилки сыпятся на бетон, но юноша не останавливается, продолжает бить закрытую дверь. Она сыпется на глазах, Джорджу явно нужно протереть невидимые очки, которые затуманились на его носу. Он щурится от грома топора, разрывающего прекрасную и уничтожающую сознание тишину. Но когда в его руке появилось это…?       Было видно свет, тьму, все цвета радуги и даже серый. Очевидно, что это Джорджа дубасили топором, а не он кусок деревяшки. Но она постепенно ломается, отпадает, и юноше можно спокойно входить в помещение, достаточно тёмное и пустое. На полу разбросанны разные вещи: одежда, шнуры и бумажки, книги, бутылки и пакеты. Он перешагивает через это всё, чуть ли не спотыкаясь обо что-то, но всё же без синяков добираясь до центра квартиры.       Джордж обшарпывает всё, находя лишь маленькую аптечку в ящике стола, что находился на кухне. В холодильнике было несколько давно заросших плесенью упаковок с овощами, а в морозилке, давно переставшей работать, была холодная вода, которая покрыла большую половину пола. Это был весь его улов: несколько круп, маленькая аптечка, и пакет с пакетами.       Он быстро вышел, сразу же направляясь наверх, — к Дриму. Джордж достал то, что нужно было. Он же молодец? Юноша мог гордиться собой? Он надеялся, что да.       Квартира встретила его привычным молчанием, ничего не изменилось за время его отсутствия, что немного разочаровывало. Ноги ведут его к белой комнате, так напоминающей ему прошлое. Но кровь гулко ударила ему в уши, голова затрещала от головной боли, а глаза попытались вылететь из орбит.       Дрима нет в ванной.       Его руки расслабляются, а вещи падают на пол. Джордж проходит по комнатам, осматривая каждый уголок, сразу же переходя к следующему. В помещении нет никого, ни людей, ни чужого медленного дыхания, ни звука.       — « И здесь нет! »       — « Может, под столом в кухне? »       — « Или на потолке. »       Джордж останавливается в коридоре, запыханный и переводящий дыхание. Он постепенно оборачивается назад, смотря на всё это время открытую дверь. Ответ прятался в самом начале, что не могло не злить, разочаровывать.       Юноша бежит в подъезд, поверхностно осматривая все квартиры, в которые Дрим мог пойти. Нигде нет!       Неужели, парень был очередной его фантазией? Простым сном?       Сном.       Джордж неуверенно делает несколько шагов к лестнице, смотря вниз, — на нижние этажи.       Когда он умирал, то он просыпался.       Джордж бы хотел проснуться и увидеть глупое выражение спящего Дрима. Живого Дрима.       Что, если он спрыгнет? Его лицо озаряет сумашедшая улыбка. Она становится более отчаянной, чем раньше.       Ноги несут его вверх, на самый высокий этаж. Если уж падать, то с размахом, ведь так? Он может и выжить от падения с четвёртого этажа.       Всё слишком нереально, глупо и сказочно. Разве он может так просто решиться на самоубийство? Он вспоминает все свои побеги от реальности, которые переносили его в разные места в особенно стрессовых ситуациях. Он морщится от неприятных воспоминаний.       Юноша делает одно и то же, наступает на каменные ступени. Если это очередной сон, то он очень долгий и реалистичный. Сознание Джорджа вышло на новый уровень? Он довольно быстро совершенствуется. Ему бы в какую-нибудь крутую компанию по созданию игр, — сказал бы Дрим.       Но Джордж в это не верит, подходит к краю, совсем без страха. Он уже не признаёт это настоящим, не верит очередной фантазии своего мозга, который видимо, обожает шутить над ним. И перелезая одной ногой, хочет перетащить и вторую, но его останавливают, взяв за его впалые щеки.       — Джордж?       — Дрим?       Он смотрит на него, как на сумашедшего. Ванная кажется мягче кровати, когда касаешся её рукой. Она дрожит, изнывая от холода.       Парень смотрит на него благоговейным взглядом, улыбаясь одними глазами. Ему кажется, что сейчас земля уйдёт из под ног, покинув навсегда. И он потрясённый будет падать вниз, смотря вверх и убиваясь от горя.       — Ты жив? — хрипло говорит юноша, с надеждой взирая в тёмные зелённые глаза. У него сейчас польются слёзы, он верит в это, сдерживая влагу.       — Кажется так, — на чужих губах появляется смешок, переходящий уже в нормальную улыбку.       Они оказываются в кухне. Дрим передвигается медленно, но на другое Джордж и не расчитывал.       — И долго я спал, Джо?       Он отрицательно матает головой, вдруг застывая. Как он его назвал…?       — Ч-чего?       На него удивлённо глядят, будто не понимая, о чём идёт речь.       — Имя. — юноша говорит как можно короче, лишь бы не травмировать свои голосовые связки, которые только недавно начали нормально работать. Он рад от того факта, что наконец заговорил.       — Джо? Если тебе не нравится, то я перестану так тебя называть… — опуская глаза, говорит Дрим, скромно прижимаясь к стене. Он ещё слишком слаб. — Но погоди, ты уже можешь нормально говорить! Это ли не прогресс? — он пытается сменить тему, но его холодно обрывают:       — Порезы, — переводит вновь тему Джо, указывая пальцем на бинты. Парень, садясь, тяжело вздыхает. По его лицу видно, что губы поджались, а щёки побелели. Джордж, наверное, ненавидел белый цвет.       Пауза длится несколько секунд, прежде чем Дрим всё-таки собирается с мыслями, — Я… — он прокашливается, — Мне просто… Не знаю, как объяснить, ха-ха…       Неуместная улыбка украшает его, юноша смотрит на это, сведя брови домиком. Они молчат ещё немного, им неловко, волнительно, похоже, обоим…       — Больно, — жалобно вторит Джордж, рассматривая чужую пораненную руку. Он кривится, когда представляет лезвие на своей коже, на руках; будь он ещё нежнее духом, то наверное, вырвал бы от мерзости.       — Джордж… — с мольбой отвечают ему, неохотно закрывая глаза и словно решаясь на что-то, — Я… Когда мне плохо, да, я делаю себе б-больно.       В конце голос всё-таки дрожит, раскрывая неуверенность, страх. Джордж делает удивлённое лицо, как бы спрашивая – « Зачем? ». Дрим вздыхает:       — Я не знаю почему. Меня это успокаивает? Я так выплёскиваю эмоции? Так я чувствую себя живым?       Джо страшно от этих слов. Почему он, ненавидящий боль и боящийся смерти, избегает их, а Дрим как будто бежит в этот костёр эмоций? Ему это было непонятно, незнакомо. Зачем себя калечить? Абсурд!       — Не смотри так на меня, Джордж… Я вижу, как тебе противно. Твои глаза наполнены отвращением, прекрати так делать.       Но ему не противно. Почему он так решил? Разве, по лицу можно прочитать мысли, которых у него нет? Джорджу жаль, непонятно, неловко, но точно не отвратительно. Что за чушь тот несёт?       Дрим отворачивается от него, горько усмехаясь; ещё бы чуть-чуть, и Джордж уверен — со рта его точно бы полился свежий яд. Он бы капал на пол, а потом ражигал доски, одежду, кожу и мясо…       Он вытягивается по струнке, касаясь своих ног, как бы удостоверившись, что они на месте. Что ему делать с Дримом? И дальше добиваться своего, или же отступить, не портить отношения дальше? Его мышцы напряжены, а челюсть плотно сомкнута. Но не сделает ли он сейчас самое важное решение…?       Что, если он промолчит, то это повлияет на их отношения в будущем? Если Дрим будет и дальше наносить себе шрамы, то в какой-то момент он переборщит. И всё, человечка Дрима больше не будет! Как и его самого тоже. Джордж должен вмешаться, если не сейчас, то больше никогда не будет момента, настроения, или времени. Потом будет слишком поздно.       — И долго это будет продолжаться? — Джордж бросает камень, небрежно, резко и прямолинейно. По другому он просто не может.       — А тебе-то какое дело? — мямлит Дрим, покрываясь мурашками. Его лицо стало грозным, но в то же время и каким-то задумчивым, напряжённым.       Джордж молчит. Ответ на этот вопрос, он пока что, не придумал. Его плечи расслабляются, выдавая смирение перед своим поражением. Лишь сжатые кулаки выдают его неиссякшую решимость биться дальше. Дрим — это дракон из сказок. Такой же непонятный, далёкий и пугающий. Предсказать его действия, — как в бездну глядеть, пока не поймёшь, что та посмотрела на тебя в ответ. От него не спрячешся, куда не пойдешь, он догонит…       Горло изрядно саднит. За эти десять минут юноша говорил больше, чем за всё время его пребывания здесь. Тишину разрывают мелкие вздохи; напряжённые взгляды мелькают тут и там, стараясь не встречаться.       — Не хочу смерти. — всё-таки говорит Джордж. Наверное, это всё, что он хотел бы сказать. — Твоей.       Они смотрят друг на друга, казалось бы, даже не моргая. Руки у них наверное, стали ледянными от истеричных вздохов и острых вопросов. Дрим поднимает брови в неверии, а потом кладёт свой лоб на ладонь, облокотившись об стол. Наверное, он переживает таким образом сильный наплыв эмоций, ибо по другому Джордж не может понять этих действий.       — Не делай так больше. — напоследок говорит Джордж, ставя точку в этом тяжёлом разговоре. Он поднимается, уходя в другую комнату и пытаясь не обращать внимания на чужие всхлипы.

***

      Комната, в которой он жил, была везде обставлена множеством вещей: от красивых, и возможно, старинных ваз, до уже давно умерших цветов в горшках. Рядом с кроватью, — стоящей посередине этой длинной комнаты, — с правого бока стоял то ли шкаф, то ли стеллаж. Если честно, то Джордж не знал, как называется эта мебель, и он жутко стыдился этого. По большей части, всё в квартире было сделано из обычного дерева; та же кровать, на которой спал Джордж, или же табуретка, на которую постоянно садился Дрим.       Он иногда кидал на него ответный взгляд, когда тот видимо, задумывался, или же погружался в один из своих воображаемых монологов. Лицо его было красивым: повсюду красовались разной величины и цвета точки, похожие на звёзды, только являясь полной их противоположностью; волосы того были немного кудрявыми, оттенком смахивающим на локоны самого Джо, но как будто недотягивающие до его. Одет тот был в грязные серые штаны, которые он кажется, не снимал уже около месяца; уже давно не белая майка и красная толстовка, украшающие его, тоже не выглядели свежо. Хотя, в этом их маленьком мирке уже нет разницы, главное, — что они хотя бы живы.       Дни текли своим неким чередом, слишком быстрым и незамечаемым. Казалось проснёшься, моргнёшь, а тут опять ложишься спать, закончив свою дневную рутину. Понятия об времени у них вконец стёрлось. Существовали лишь ночь и день, которые сменялись слишком быстро. Свои обязанности они тоже привили себе сразу же. Ведь заниматься в этом миниатюрном мирке было больше и нечем. Парни много рисовали, по традиции ходили выпить чая на кухню и перекусить, где-то прибраться, а потом наступало вечернее время. Наверное, оно было для Джорджа любимым. Они садились в углу комнаты, укрывшись одеялами и завалившись подушками, закрываясь от всех проблем и некудышной реальности. На коленях у них были разные книжки, уже наполовину исписанные тетради и ручки, паста которых уже давно должна была иссякнуть. Они лежали в этом уютном уголке, читая по очереди и слушая своё дыхание, которое постепенно превращалось в сопение. Иногда они засыпали в обнимку. Тогда было так спокойно, так сладко и приятно… Все обиды в миг исчезали, словно и нет никаких других чувств, кроме спокойствия. Джорджу было всё ещё неприятно и немного боязно, когда его кожа касалась чужой. Но он пытался привыкнуть к этому, устраиваясь на плече Дрима, между его рукой и телом, слушая его приятное бормотание.       Джордж любил узнавать новое. Он постоянно спрашивал у парня о том, да о сём. Ему казалось невероятным человеческое тело. Он и не осознавал, что в нём может быть столько особенностей, что оно может быть таким продуманным! Когда Дрим рассказывал о своих познаниях в биологии, то юноша укладывался около него, кладя подбородок на ладони и внимательно слушая, иногда издавая восхищённые вздохи.       Дрим не понимал его восторга. Ему это казалось чем-то непримечательным, обыденным и скучным. Казалось, он ненавидел биологию и рассказывал про неё лишь чтобы похвастаться в своих познаниях. И Джордж молча проглатывал его раздражённое бормотание, закатанные глаза и недовольную мину, когда тот просил его рассказать что-то ещё, лишь бы узнать немного больше, вобрать в себя всё, что из себя представляет этот мир. Юноша стал смотреть на вселенную по другому. Солнце уже не казалось таким волшебным, а ответы на многие вопросы были даны. Была лишь одна проблема, — недостаток знаний и несдерживаемое любопытство. Джордж стал одержим этим, оно стало его « наркотиком », как выражался Дрим. Пусть и рассказывать что это, он отказывался.       Их отношения стали более раскрепощёнными. Парень будто снял с себя баранью шкуру, обнажив свои острые клыки и заточив когти. Его высказывания стали более резкими, неприятными и иногда даже обидными. Джордж понимал, — он в прямом смысле зависит от него. Юноша слабее, отпор дать не сумеет, а Дрим может в любой момент того выкинуть, убить, зажарить, выбросить из окна в конце-концов! Джордж постоянно рискует, пытается быть настороже, но понимает, что так дальше нельзя.       Еда постепенно кончается, — её становится действительно мало. Хватит лишь на два дня, как юноша посчитал, а потом будет неизвестность. Что будет делать Дрим? А он сам? Почему вообще он решил, что именно парень должен заниматься добычей еды? Джорджу нужно беспокоиться лишь за себя, пусть он и возложил свою тушу на Дрима, у которого просто не было выбора. Но ведь и ему тоже приходится помогать и как-то уступать парню, лишь бы не было ссор. Джордж не знает, сколько ещё будут продолжаться эти созависимые отношения, которые скрепили их слишком быстро. Юноше нужно научиться считать и умножать, и ему предоставляют хоть какое-то, но обучение. Дрим очень терпеливый учитель, что удивительно, ведь видя его другие состояния, юноша думал о нём немного в другом ключе.       В квартире было слишком холодно. Отопление не работало, а плиту включать было слишком затратно, им всё ещё нужна была горячая еда. Джорджа посещали мысли о том, чтобы выйти на улицу и отыскать там себе пищу, но когда он начинал об этом разговор, то его жёстко обрывали и меняли тему. Похоже, Дрим не хотел об этом говорить. Он боялся улицы? Хотя, ничего удивительного, ведь тот скорее всего ни разу не выходил туда. Но стоп, это странно…       — Сколько прошло времени с того самого дня? — как бы между прочим спрашивает Джордж, делая вид, словно ему абсолютно всё равно и он не заинтерисован в этом. Ох, как же он надеется, что выглядит именно таким…       — Полтора года, — таким же тоном отвечает Дрим и Джо сглатывает, возвращая взгляд на свои руки, немного нервничая.       Чем Дрим питался всё это время?! Если он не выходил на улицу, а лишь грабил чужие квартиры, как во сне?, то этого могло хватить в любом случае на месяц, или в крайнем случае на два. Но на полтора года??       — « То есть, я проспал столько…? » — рука сама закрывает рот. Прибывая в шоке, Джордж не замечает странного взгляда в его сторону.       — « Но если я и вправду столько проспал, то не может же быть, чтобы апокалипсис начался сразу же, как я закрыл глаза. Возможно, как я отрубился, прошло несколько месяцев, а то и лет… » — его глаза расширяются. Это всё кажется глупой сказкой, выдумкой. Как в этом мире может такое существовать? Разве это не серая и скучная реальность, что окружала его с самого рождения?       Их разговоры не отличались особой откровенностью. Бывали, конечно, моменты, когда кто-то из них не выдерживал, и вывалил всё, что накопилось в душе. Часто этим самым кем-то был Дрим, сам же Джордж был не особым любителем что-либо говорить о себе. Он не хотел больше выливать всю свою подноготную, как делал раньше. Довериться Дриму он сейчас не может, да и не хочет. Ему противно думать о том, что когда-то им придётся прикрывать друг-другу спины в бою, если конечно, выживут. Но с этим остаётся только смириться.       Казалось, что ходить за Джорджем по пятам стало привычкой Дрима. Они постоянно вдвоём, где бы ни были и что бы не делали. Конечно, были неловкие случаи, когда кому-то из них нужно было в уборную, и именно такие моменты становились слишком тихими и быстрыми, ведь никто не хотел оставаться наедине со своими мыслями.       Кошмары преследовали Дрима так же, как тот брюнета, если не чаще. Он постоянно просыпался в холодном поту от очередного мрачного и пугающего сна. Джордж часто вставал для того, чтобы успокоить истерящего парня. Тот молил оставить его в покое, словно обращаясь не к юноше, а потом слёзно просил прощения. На утро он был темнее тучи, молчаливым и нелюдимым. Эта перемена в настроении пугала Джорджа. Иногда казалось, что он был причиной всего этого. Мальчик винил себя в этом, думая, что в следующий раз нужно поступить лучше, спокойнее, собранее и благоразумнее. Но он продолжал пугаться вместе с Дримом, его голос дрожал, а руки тряслись от паники.       В один такой же прекрасный, как и остальные дни, он, стоя около унитаза, в который блевал Дрим, понял, что устал. Чужие истерики стали чем-то привычным, это перестало его заботить, ведь слёзы теперь являлись их рутиной. Джордж начал редко проявлять сочувствие, злясь, что ему не проявляют ничего из того, что тот отдавал. Казалось, он затрачивал силы каждый день зря. Выслушивал парня зря, успокаивал и поддерживал зря, да даже иногда делал сам чай напрасно. Больше и не было чувство вины за то, что он должен чем-то отплатить Дриму за его помощь в учёбе и еду, но чем больше они жили вместе, тем больше он чувствовал, как тонкая нить эмпатии рвётся. Агрессия начала появляться сама собой, проявляясь раздражительностью и неприязнью.       Ссоры стали частым делом, а слова — их началом. Парни цеплялись за каждое словечко, сказанное друг-другом. Они били мебель, иногда пуляясь разной массой предметами. Это тоже стало чем-то привычным, — просыпаться и кричать друг на друга за то, что кто-то снова забрал всё одеяло себе, оставив второго мёрзнуть ночью.       Было удивительно, как они ещё не передрались, ведь было очевидно, что они ненавидели один другого, и даже не скрывали этого. Джорджа раздражало в Дриме абсолютно всё: то, как он держит ложку, напевает песенки, переворачивает страницы книг, сопит в подушку и даже как ходит! Казалось, парень был просто комбо всех вымораживающих его вещей. Ну не может же быть такого?       Была возможность, что раздражать эти вещи стали его только спустя время. Раньше он их и не замечал, отдавая всё своё внимание страху и неизвестности чужого поведения, боясь буквально каждого шага оппонента. Но как не странно, он привык. И сейчас это кажется обычным вторником, когда они устраивают собачьи бои посреди трапезы, а потом закончив свой диалог, уходят в другую комнату, спокойно читая недочитанные книги, которые они оставляли на потом.       Это и была семейная жизнь? Если бы у Джорджа была семья, то она была бы именно такой…? Ему бы хотелось это узнать, почувствовать на собственной шкуре. Наверное, он бы отдал всё, лишь бы у него появился дом, куда он мог бы вернуться в любой момент… Там бы любимая матушка готовила ему вкусные вафли, которых он никогда не пробывал; строгий отец учил бы его играть на гитаре, постоянно выругиваясь, когда он допускал ошибку. Их быт был бы очень раздражающим и громким, но таким привычным и родным. Думая об этом каждый раз, Джордж улыбался.       Его язык стал острее, а взгляд серьёзнее. Раньше он боялся выходить даже на диалог, предпочитая промолчать, остаться незамеченным, — не вылезать из зоны комфорта туда, где его могла бы подстерегать опасность. Но каждый раз, как их голоса становились всё громче, а выбираемые слова обиднее, то Джордж раскрепощался. Ему это немного нравилось. Впервые он чувствовал такую свободу в выражениях и темах для разговоров. Он не знал мыслей Дрима на этот счёт, но надеялся, что тот чувствовал то же самое. Этот восторг, которые они(?) испытывали, начиная очередную перепалку, было ничем не заменить.       Они ссорились из-за всего: то Джордж не так вздохнул, то Дрим не убрал кружку на место. Часто они ругались из-за недостатка пищи и воды. Жидкость кончалась слишком быстро. Двое почти взрослых ртов, голодавших уже долгое время, не могли нормально жить, питаясь одними соломинками.       — « Хорошо, воды ещё есть несколько бутылок, но вот еда… » — думал Джо, приложив руку к щеке и напряжённо смотря в пустоту. Дрим не хотел говорить об этом, и причина хорошо ясна, но продолжаться это долго не может. Вздыхая, юноша подходит к сидящему на кровати.       — Дрим… — аккуратно начинает разговор Джордж, стараясь не спотыкаться об разбросанные на полу предметы, которые надо бы убрать, но и рука не тянется.       На него выразительно смотрят изумруды, которые юноша клянётся, светятся в темноте. Лицо спокойно, лишь крепко держащие карандаш пальцы выдают чательно скрываемый страх и напряжение. В ответ мычат что-то неразборчиво, и Джордж понимает, что нужно продолжать.       — Нам нужно серьёзно поговорить, — младший садится, и Дрим настороженно отодвигает свой блокнот в сторону, собираясь внимательно выслушать своего собеседника. И Джордж начинает:       — Что мы будем делать, когда… — он взглатывает, — Когда закончится еда. И вода. И что с нами тогда будет?       Дрим молчит. Его губы крепко сомкнуты; тяжёлый вздох разрывает тишину, наполняя атмосферу дискомфортом и непонятно откуда взявшейся печалью.       — Я… — спохватился было Дрим, но былая уверенность быстро иссякает, и мысли сразу же начинают словно ворох мух, биться и вверх, и влево, и во все стороны, пока не пересекают межпространственный континуум, а потом возвращаются назад, обратно в голову, и увядают, словно цветы на окне. — Не знаю.       Джордж моргает. Не может же такого быть, чтобы у Дрима не было плана…       — Я-, я правда не знаю…       Долгая пауза убивает, она заставляет страдать, порождая безнадёжность. Они умрут. Такими темпами их тела найдут под их столом, там, где есть куча надписей, рисунков и изрисованных чёрным маркером обоев. Если, конечно, найдут…       Джордж спохватывается, поднимает взгляд на Дрима опять, чуть ли не заикаясь, но всё же уверенно проговаривая, — Н-нам нужно выйти наружу!       На него ошарашенно смотрят, появляется даже ощущение, что прямо сейчас покрутят у виска, ака дурак. Но почему? Разве они не умрут здесь, если не выйдут наружу?       — Нет, — Дрим поднимается, пытаясь обрубить разговор, но Джордж в этот раз не даёт ему этого, сразу же направляясь за ним.       — Ну почему? Мы здесь сдохнем от голода, или от жажды! Если подумать логически, то оставаться здесь — самая хреновая идея из всех!       — Джордж, нет. — Дрим стоит на своём, идя по коридору, прошагивая около зеркала и сразу же щурясь в этот момент, но потом сразу же открывая глаза.       — Чего тебе не так? Мы можем выйти на пару секунд, найти хоть какой-нибудь магазин, украсть оттуда что-то съедобное, и сразу же уйти!       — Джордж!       — Что?       Дрим останавливается, сразу оборачиваясь на Джорджа и крича:       — Если мы выйдем, то уже не вернёмся!       Они смотрят друг на друга влажными глазами и молчат, но только один пытается вырваться из лап шока, а другой просто не знает, что сказать.       — В-всмысле…?       — Мы погибнем, Джо. Как только выйдем, то без должного оружия и экипировки они нас разорвут!       — А оставаться здесь — круто, да? Да я бы лучше умер в бою, чем у себя на кровате!       — Да ты просто ёбнутый!       — А ты не лучше! Конечно, мы будем себя истязать голоданием и лезвиями, чем без лишних страданий пойдём и умрём от рук этих тварей!! Мы можем убежать, так же, как и я от них тогда.       — И закроемся в новой квартирке на полгода? И так по кругу! Да может чего похуже будет, — тебя ранят, или меня…!       — Мы можем найти помощь, Дрим…       Джордж замолкает. Он с нескрываемой надеждой смотрит на Дрима, уговаривая одними глазами. Они не могут оставаться закрытыми вечно, тем более, запасов еды хватит лишь на три дня… Если он, конечно, правильно посчитал.       Джордж берёт чужое запястье, немного поглаживая большим пальцем. Касания стали неотъемлемой частью их существования, иногда их было даже слишком много, что удивляло и даже пугало. Голова Дрима, покачиваясь, падает юноше на плечо, он выглядит действительно разбито. Чужое дыхание ощущается так приятно, а из-за исходящего от парня неприятного запаха Джордж привычно корчит нос, но ничего не говорит, ведь сам пахнет не лучше.       — Я… Не хотел об этом думать, и вообще, говорить. Думал, что всё решится как-то само. Хах, ещё полтора месяца назад я не думал, что вообще проживу столько.       Джордж решает промолчать на это высказывание. Он гладит Дрима по голове, пытаясь успокоить и его, и себя одновременно.       — Я не знаю, хочу ли жить. Но знаю, что ты хочешь этого. Не волнуйся, я подумаю, и решусь… точно решусь. Мне просто нужно время.       И Джордж кивает. Он пытается ему верить, но понимает, что Дрим просто оттягивает дело ещё подольше. И он проглатывает это, всё-таки сжалившись над ним. Для себя он всё уже давно решил.