empezar de nuevo

      Тёмная пурга захватила разум на долгое время. Казалось, что он стал узником темницы, который никак не выберется из цепей своих мучений. Он не мог сдвинуться, плывущий по потокам своего сознания; его тело переплывало реки, бороздило моря, заходило в океаны. Конечности немели, покрывались морщинистыми складками, кожа скрючилась одеялом. Течение уносило всё дальше, сознание даже не задумывалось, куда приплывёт, зачем, или что будет делать дальше. Оно во всех смыслах плыло по течению, качаемое волнами, влажное водами и зарастаемое мхом. Тёмное небо заполонили тучи в далёком прошлом, возможно, с самого начала существования этого места. Глубина была мраком, её нельзя было понять, как и обитателей внутри неё. Звук волн совсем не мешал заснуть, а наоборот – убаюкивал, заставлял впасть в беспробудный сон, совсем не осознавая цели этого всего. Куда же его тащат?       А как же Дрим?       Руки начали рвать запутанные между ними водоросли, мох начал трескаться и лететь на воду маленькими ошмётками; постанывающее тело потихоньку вырывалось из объятий сна. Из лап смерти.       Лицо нахмурилось, вены выступили на лбу, а на руках начали появляться мелкие ссадины. Тихие стоны превратились в ужасающий крик. Возгласы боли и страданий покрывали нелюдимые воды, пока будто откликнувшись на зов, среди туч не появилась маленькая светлая точка. Звезда.       Руки тянутся к ней и качаются в воздухе, пока заветное тепло не касается пальцев, а свет не слепит глаза. Тело начинает тонуть. Смерть решила, что даже силой, но заберёт его душу.       Глаза слезятся. Он не может так всё закончить! На что были все его страдания? Сколько счастливых моментов ещё не было прожито?!       Нагое тело хватает звезду. Она жжётся, оживляет; малютка точно поддалась. Плавец хочет поглотить её, забрать все жизненные силы себе, вытащить своё тело из этого заточения, чтобы его потянули силой.       — Наконец-то нашёл, — чужой незнакомый голос эхом раздаётся в небесах, горах, водах. Или лишь у него в голове? Он низок и одновременно звонок. Его хочется слушать и дальше, даже если тело будет уходить под воду, а лёгкие заполнять совсем не привычный им газ, а струи чистой солённой жидкости.       Глаза застилает яркая вспышка света и небо становится синим. Облаков почти нет, и что-то играюче щекочет щёку. Трава вырастает на глазах, а тело словно никогда и не было мокрым. Мыльным взглядом душа смотрит на сидящее около существо. Солнце слепит глаза и лица совсем не видно.       — Ты ещё должен пожить... — чёрная, проросшая венами, когтистая рука опускается на его лоб, чуть ли не царапая. — Так достал уже постоянно приходить ко мне. Но как раз из-за этого я и смог тебя отыскать.       — ...Ты кто-о? — его слова уходят в поднебесье. Душа будто бы только и делает, что шевелит губами, но звуки почему-то всё равно доносятся.       Усталый вздох срывается с нечеловеческих уст. Рука оставляет после себя горячий след, а птицы перестают петь. Звёзды мелькают перед глазами, и он видит что-то белое за спиной существа, но никак не может рассмотреть. Всё плывёт.       — Ты ничего не вспомнишь об этой встрече, — пальцы чертят что-то в воздухе несколько секунд, прежде чем по округе не раздаётся лёгкий хлопок. — Поэтому живи так, как тебе угодно, Джордж. Пока можешь.       Ладони разъединяются. Джордж больше не видит того существа, не чувствует его присутствия, или же не слышит этого приятного голоса. Джордж больше ничего не видит. Вокруг опять лишь темнота и мрак.       Стоп, но почему опять?

***

      Странные звуки, мелодично текущие струи озорного ручейка, которые бьются об камушки, спотыкаясь на утёсе, улетая вниз по обрыву. Джордж видел именно такую картину у себя во сне. Как будто он и был этим самым ручейком. Его жизнь была беззаботной, не было никаких проблем, а мыслей о смерти никогда не возникало. Всё таки, он не может умереть – правила его палаты совсем не действовали на юное тело, оставляя живой труп клубиться одному, вместе с тремором и гадким кашлем рыданий, доносившиеся из под одеяла.       Спина сильно затекла, по видимому, на него была накинута не слишком плотная ткань. Покрывало? Его бросало то в жар, то в холод. Он обессиленно застонал, пытаясь перевернуться на другой бок и откинуть мешающую ткань.       — Всё в порядке, скоро это пройдёт. — успокаивающе подбадривал его чей-то тихий голосок. Слишком нежный, плывущий серебрянной нитью по потокам сознания, будто его вырывали из лап смерти, завязывая руки тугим узелком. Наверное, Джордж бы сравнил этот голос с маминым. Но как? Ведь он не знает её тона. К сожалению, картина быстро разрушается, когда до его ушей доходит невыносимый скрежет брани, доносимый совсем рядом.       Он приоткрывает одну из своих очей, размылиным взглядом посматривая на чудо, сидящее около него. Тот, по ощущениям самого парня и звукам, смачивал в ведре белую тряпку, чтобы потом положить её на лоб юноши. Его пряди были золотистыми, такими красивыми и казалось, что это драгоценность, которую нельзя выпускать на белый свет. Лучше её хранить в чулане за двенадцатью замками, а ключи от них носить с собой, каждую минуту заглядывая в самый важный карман пальто, чтобы удостовериться, что их не украл хитрый воришка и не положил в свой чулан, да и который покруче его будет. Глаза златовласки были подарены самими небесами, ибо Джордж не мог понять, как они могли быть такими светлыми и ясными. Парнишка этот был словно ангел, такой красивый и мягкий. Да, точно ангелок.       Неужели Джордж в раю? Он хмурится, отчаянно пытаясь вспомнить, что было его последним воспоминанием. В глаза сразу же вбрасывается та самая сцена, где его товарищи сражались с монстрами, а его самого повалил один из них, дырявя одежду, кожу, само его тело.       Но если это рай, то он ведь не может чувствовать боль? А следы от когтей всё ещё есть у него на теле, или же в рай попадают целыми? Джордж старается подняться на логтях, приподнимая грудную клетку, и как только он делает одно неправильное движение, то его простреливает вспышка боли. Что-то острое загорается в его груди, оно молниеносно режет плоть, пока кровь льётся из его сосудов. Н-но разве в раю не хорошо? Ему врали?       Джордж не может выпрямиться, разогнуться, даже вдохнуть. Его тело окаменело, ведь одно неверное движение и сгусток мучений опадёт грудом опять. Он весь скрючился, пока с его лба капает какое-то нечто, напоминающее пот. Джорджу больно. невыносимо больно. Он держится из последних сил, чтобы не упасть на кровать, и невыносимое страдание только нарастает, расцветая бутоном в его туловище всё ярче. В какой-то момент становится плевать на позу, Джордж расслабляется, падая оголённым проводом на матрас, пока что-то раздражающе тараторит сбоку. Но юноша уже потерялся в смеси разных чувств, он уже не слышит чужого красивого голоса, не может увидеть комнату, в которой лежит. Его лишь заботит агония, что пожирает его изнутри. Её хочется выблевать, выхаркать на пол, растоптать букашкой и размазать сапогом по асфальту. Ведь именно этой букашкой чувствует себя Джордж. За что ему это?       Спустя время ему вкалывают обезбаливающие. Он засыпает на несколько часов, прежде чем проснуться от неискончаемой боли, что исходит из его рёбер. Его будто и вправду продырявили, но тогда почему он всё ещё жив? Разве кровь уже не должна была протечь к дряхлым доскам, пропитать матрас и постельное бельё, испугать того ангела и измазать всё лицо Джорджа?       Он никак не может привыкнуть к новым ощущениям, что с каждым днём меньше не становятся. Он измазал всю подушку слезами и на ней стало некомфортно находиться. Джордж лежит на спине с выражением болезненного опустошения, ему хочется рыдать, но он не может. Парень хотел бы встать с кровати и наконец-то умереть, но и это не получается. Его страдания не заканчиваются этим. Когда сознание наконец привыкло к способности мыслить, а боль уходит на второй план, то в его голову вдруг вкатывается осознание: Дрим умер?       Джордж точно не в раю, это не место для наслаждения, а скорее ад. Да, именно так он представлял то, что будет испытывать в этом месте. Но тот мальчик просто убивает все его догадки напрочь. Джордж находится здесь уже несколько дней и не выудил из того блондина ни капельки информации. Да и не мог он, ведь и говорить-то сил не осталось. Даже мыслить сложно.       Если Джорджа не спасли Сапнап с Дримом, то они получается, умерли?       Тоска накатывается огромным комом и Джордж из последних сил поднимается на руки, чтобы выблевать остатки тех консерв напол. Из его испачканных уст выходят душераздирающие всхлипы, пока глаза наконец-то начинают слезиться. Джордж вновь падает на кровать, ударяясь головой об рядом стоящую тумбу и кричит. Кричит от отчаянния.       Он вновь остался один. Ногти царапают лицо, хочется снять кожу, выколоть себе глаза и парень истерически бьёт ногами кровать, отбрасывая одеяло на пол. Его съедает приступ истерики; он вылизывает кости, обглатывая таз и рёбра, проглатывая сердце. Его разум покрыт гематомами и ядрами волдырей. Сознание гноится, не выдерживает, мигрень наступает. Джордж бьёт ладонями в отрицании, ощущая разрезающее его на мелкие кусочки чувство, которое роется как рой мух внутри, прилипает к венам, пьёт из них энергию. Отпускает.       Джордж падает с кровати, разбивая голову как фарфор. Трещины идут разрядами по его лбу. Ему хочется увидеть его лицо. Услышать его голос. Коснуться руки, плеча, провести по спине.       Он его больше не обнимет. Джордж не спас Дрима, а тот в ответ не смог спасти Джорджа. Карма настигла его за то, что он использовал своего товарища так легко, как и ущипнуть того за живот. Того весёлого визга он больше не услышит. Они не почитают вместе сказку, а ему не споют больше песенку, придуманную на ходу.       Джордж пытается подняться с твёрдой и пыльной поверхности, но у него выходит лишь опереться об локти, упираясь лбом в пол. Он выдыхается, падает обратно и смиряется, смотря на остатки своего желудка, которые он оставил на полу у другого края кровати.       Джордж так устал. У него совсем не осталось сил, чтобы что-либо делать.       Чтобы жить.

***

      Неожиданно яркие солнечные лучи пробиваются сквозь оконную раму. Их свет ослепляет, завораживает. Окружение становится невыносимо ярким, деревянный кухонный гарнитур светится жёлтым, тёмная столешница выглядит покоцанной, съеденной переносимым бременем; на улице слышится пение птиц, коих так давно не было слышно. Они машут крыльями, убиваемые временем. Томми жаль, что он не может стать этой птицей, такой вольной и сильной. Стол прямо у окна. Он светится белым, выглядит невинным, совсем не запачканным кровью. А та уже засохла, перестала оттираться тряпками и глаза прекратили замечать данный недостаток, больше смотря прямо, – в окно. Совсем небольшое, простенькое, с миленькой бледной занавеской, развевающейся по ветру, когда оконную раму приподнимают. Это создаёт атмосферу хоть никакого, но уюта; неиспытанные раннее ощущения, что сейчас прийдёт бабулька с горячими пирожками, появляется в воздухе. Что сейчас приятно почешут за ушко, поцелуют в макушку, или приготовят сладкий-пресладкий чай, обязательно уберут пакетик и поставят перед тобой, чтобы побаловать, увидеть улыбку на твоём юношеском личике, выразить заботу хотя бы так. Но лишь несколько еле заметных мелочей и запах отчаянния, пережитого в этой квартире ужаса, незабываемого страха и закопанных на заднем дворе трупов старой пары даёт понять, что больше никогда не вернуть то время. Что для прежних обитателей этого места пришёл конец. И что же будет с ними?       Рядом присаживается его партнёр. Он ставит на светлый, покоцанный временем стол кружку со свежесваренным кофе. Там только вода, не более. Томми пробывал это горькое нечто, и он кривится от неприятного вкуса на языке, вспоминая, что Вилбур не добавил туда даже сахара.       Они сидят в приемлемом молчании, каждый в своём мирке. Мужчина что-то записывает в блокнот, а Томми считает прилетевших ворон, удивляясь их громкому карканью. Книжка захлопывается, вырывая парнишку из транса и он направляет свой привыкший взгляд на Вилбура, давившегося своим напитком. Он, как всегда, хмурится с утра пораньше, пребывая в плохом настроении и думает, вечно мыслит о чём-то своём, что у него на уме. И никогда не говорит, что именно. Это что-то съедает его постепенно, не даёт прояснить разум, заставляет исследовать и дальше, указывая на таинственные просторы и нераскрытые поля, удивительные территории.       Томми оборачивается на их временную кухню. В ней светло, даже можно сказать, что уютно. Пусть они здесь всего на несколько недель, но обжились в доме довольно хорошо. Здание находится в уязвимом положении, оно совсем не большое, немного дряхлое и обвалившееся, но зато приемлемое для жизни. Даже если он выйдет из лачуги и встретит враждебных существ, то Вилбур быстро с ними разберётся с помощью своего оружия. Томми знает.       Стрекотание сверчком и звуки дующего ветра снаружи прерывают вновь начавшиеся крики на втором этаже. Там, сверху, у их нового подопечного начался очередной приступ. Вилбур молчит по этому поводу, недоговаривает. Когда Томми спрашивает, что творится, он слышит в ответ лишь приказ ждать. Но время идёт, вот уже пятый день, в который также невыносимо слушать чужие страдающие визги. Уже невозможно закрывать на это глаза.       Томми донельзя жаль юношу. Он не понимает, почему тот так страдает, если следов от ран, или ещё чего-то нет. Да и не было. Они просто нашли того мальчика, лежащим среди трупов, целого и невридимого. Прямо магия какая-то.       Томми до сих пор не понимает, зачем Вилбур взял его к себе, пусть он сам и попросил об этом. Но то была секундная жалость, совесть бы его не позволила вот так бросать людей. Тем более, когда эволюция монстров происходит полным ходом...       Он набирается уверенности спросить, что вообще происходит с тем парнем и зачем он понадобился Вилбуру, ведь тот без личной выгоды никому не помогает. Это просто Томми стал эдаким исключением.       — Вилбур, — он всё таки поворачивается к мужчине, и довольно резко, даже немного нервно, чтобы вызвать будничную атмосферу. На него смотрит пара тёмно-карих глаз. Они пустые, лишённые света и жизни. В них полно самых разных ужасающих чувств, чертей, которые Вилбур не выпускает наружу. Они тонут в его бездне, умирают от удушья, и мужчина наверняка восторгается этому, подливая масла в огонь. Нет, у него в глазах целый пожар. — Что вообще происходит? Почему тому парню так плохо? Зачем он тебе вообще?       Томми не выдерживает невидимого давления, вываливает все интерисующие его вопросы и судорожно смотрит на чужую реакцию, боясь сделать что-то не так, получить нагоняй, или чего ещё хуже. Прежнее обращение, страх повторения случившегося даже с ним – самым дорогим человеком для него в этом мире, раздаётся ударом по сердцу, выдавливает тревожные намёки во всём, заставляет почувствовать себя неуютно. Томми взглатывает.       Чужие давно не мытые кудри будто закручиваются сильнее, кружка опускается на стол громче, а чужая фигура горбится больше обычного. Неужели на него начинают злиться? Мальчик достаточно хорошо научился угадывать реакцию людей на что-либо, запоминать их обычные движения, дыхание, походку и речь, чтобы понять, в каком сейчас состоянии ближний. Томми просто не умеет не замечать это. И мужчина рядом с ним рябеет, подскакивает с криками в его сознании, хмурится от нервов и плывёт, плывёт, плывёт, вытягивается и обратно сплющивается. Крики разной тональности льются из его рта, движения рук становятся быстрее, их почти не видно и появляется чувство, что весь мир ускорился. Движения человека перестают быть чёткими, его лицо горит красным, оно светится злостью, темнота поглощает окружение и в помещении остаются лишь двое: он, и существо перед ним.       Томми моргает. Он вновь щурится от освящённой солнцем кухни, чувствует запах всё ещё горячего кофе, качается на старом деревянном стуле. Подросток не где-то там, в другой реальности, где всё всегда плохо. Он здесь – в настоящем. И почему он никак не может запомнить?       Вилбур отвечает на его вопросы спустя несколько секунд после того, как он их задал. Будто он робот, а в его черепушке есть программа, которой он следует. Но Томми знает, что его Вилбур – это человек, любимый им дядька, что умеет испытывать чувства, плакать, смеяться и злиться. Он не какая-то бестолковая система, гипнотизирующая своим механическим голосом, выполняющая данные хозяином обязанности и не имеющая ни капли жалости, сострадания.       — Даже если начну объяснять, то не думаю, что ты поймёшь. — хрипит мужчина, усталым взглядом уткнувшись в окно и почёсывая щетину на щеке. — Но ладно, ты же не отстанешь так просто... Малец приглянулся мне для кое-какого дела. Но то, что происходит с ним сейчас – даже для меня загадка.       Томми хлопает ресницами, скользя взором по столешнице, ковыряя ногтём сколы на отпалированном дереве и летая ножками в воздухе, иногда останавливая их движение под столом. А мужчина сидит смирно, как военный, не облокачивается на спинку стула и тянется к кофе.       — А если он будет лучше меня? — говорит он между делом, перекладывая пустой стакан из руки в руку, крутит его в разные стороны, заглядывая в его дно, где было видно перекосившееся окно. Одинокая капля стекала вниз, падая на стол и впитываясь росой на земле. Интересно, вырастет ли там целое дерево?       Мужчина издаёт истерический смешок, в улыбке закатывая глаза, и аккуратно тянет за плечо к себе так по отцовски, пока томми не встретится с ним немного растроенным взглядом, сжимая в ладонях стеклянную посуду.       — Лучше тебя людей не бывает.       На его лице вылезает полуулыбка, а взгляд озаряется искорками задорности и счастья. Мужчина допивает свой напиток и уходит, оставляя мальчика одного со своими мыслями и веря, что смог успокоить чуть ли не начавшуюся бурю в его душе.       Оставишись в одиночестве, Томми начинает слышать стуки своего сердца. Чужие крики сверху тоже перестают быть для него фоновым звуком и на сердце сразу тяжелеет. Лёгкость момента пропадает, появляется лишь вселенское чувство вины за бездействие и жалость. С тяжёлым вздохом, Том поднимается со своего места, опираясь об стол, и шагает по лестнице на верхний этаж, крепко держась за перила. Новый день только начинается, а мужчина уже куда-то ушёл...

***

      В какой-то момент боль пропала. Джордж спит беспокойным сном, постоянно просыпаясь. Ночь становится днём, а утро вечером. Он не может спать, зная, что Дрим умер.       Он не хочет вставать с кровати, даже если режущая боль пропала. У него нет желания есть, пить, или просто дышать. А ведь и правда, зачем? Для чего он вообще живёт, если тот человеком, который впервые отнёсся к нему с пониманием, принял его таким, какой он есть, умер?       Джордж хотел сделать его счастливым, ведь тот сделал таковым его. Юноша и вправду понял, что ему больше ничего и не нужно, кроме жизни с Дримом.       Он всегда ставил себя на первое место. Будь то жизнь в больнице, или же вне её. Мальчик не хотел общаться с "глупыми детьми", которые не смыслили в жизни ничего, кроме новой встречи с родителями и подарков от них. Он ненавидел их за то, что те не желали говорить с ним, и поэтому отвечал им тем же. Джордж понимал, что если хотя бы он не будет себя ценить, то никто не станет.       И он начал отбирать игрушки у других детей. Дрался, когда это было необходимо, и получал за это соответствующее наказание. Его запирали в палате, оставляли без еды и воды неделями, забирали личные вещи и вкусности, чтобы он наконец-то образумился, понял, что ошибался. Но Джордж уже не мог играть по прежним правилам. Если он задал себе планку, то впредь не мог опуститься.       Он продолжал быть головной болью для медсестёр, ссорясь с другими детьми и притворяясь паинькой перед престарелыми людьми, приходивших со вкусностями, и почти начал сбегать из больницы, пока не появился он.       Старик стал первым человеком, обратившим на него внимание. И не такое, как обычно. Он не просто дал ему вкусности просто за компанию с другими, а заинтерисовался им. Завёл диалог, который парень уже и не помнил толком. Они сблизились столь стремительно и быстро, как и расстались.       Джорджу хочется прострелить себе голову, вспоминая эти моменты. Он хочет дать себе из прошлого пощёчину, накричать, рассказать об идиотизме всего этого, раскрыть настоящее "я" старика. Да он даже имени его не знал; где тут пахло любовью?!       Сердце режит и клюёт старое воспоминание. Оно как пуля, проходит сквозь грудь, проскакивает через рёбра, касается сердца.       Джордж хочет заснуть опять. Лишь во снах он видит спасение, только там он отыщет его. Он сможет увидеть чужую улыбку, почувствовать ту самую лёгкость. Там у него получится любить.       Глаза закрываются занавесом. Сцена закончилась, цирк уехал. Автор поставил точку в повествовании, ведь у персонажа теперь есть сопутствующий ему конец. Он бесполезен, и мир доказал ему это. Джордж не спас Дрима, а наоборот, обрёк на гибель. Ему не нужно было убегать из больницы, спасаться от монстров; юноше не нужно было просыпаться тогда.       Возможно, Дрим бы прожил больше, если бы у него не появилась обуза, что съедал его продукты, насиловал нервы и забирал силы. Дрим бы закончил свою жизнь так, как хочет того он.       Джордж эгоистичен, он признаёт это. Опускается в дрёму, чтобы увидеть того парня ещё раз. Чтобы бесстыдно заглянуть в чужие изумрудные глаза, сказать то, что никогла не решался. Сделать то, на что не решался раньше. Прошептать « Я тебя... »       Слышатся размеренные стуки. Они всё приближаются, поднимаются по лестнице, затихают у входа. Проходит размеренный скрип. Чужое дыхание перекрывается повторящимся хрипом двери, что хлопает из-за сквозняка. Кто-то подходит к кровати, и Джорджу становится плевать на всё; он открывает глаза, давая понять, что он уже проснулся.       Он видит того самого ангела. Это он спас его? Джордж должен отблагодарить и его за то, что тот спас его никчёмную жизнь? Он выглядит обычным ребёнком, хилым и испуганным мальчиком.       — Идиот, — вдруг выдаёт он севшим голосом, кой почти и не слышно. Голубоглазый непонимающе опускается к нему, подставляя ухо, чтобы тот повторил ещё раз. Но Джордж молчит. Ему интересно, что будет, если он станет молчать. Он рассматривает светлый потолок, иконы на полочках в углу, старый шкаф с расписными дверцами. Мальчик отстраняётся, и Джордж кидает на него подозрительный взор. Он мог сейчач заснуть, увидеть Дрима, а тут пришёл этот незнакомец, без стыда сел к нему на кровать и влез в его личное пространство.       — Ты в порядке? — голос, что тот слышал тогда, был правдой. Мальчик действительно имел довольно высокий тон, что и должно быть понятно по его внешности. Тот был слишком юн, чтобы звук стал ниже и хрипее. Его глаза теряются в тени, как и лицо, туловище. Обводимыми бликами остаются лишь мальчишеская спина, неровная одежда на нём и ставшие золотыми от солнца блондинистые пряди.       Джордж всматривается в темень углов, чёрные разводы на потолке и сияющее за шторами солнце, лучи которого проблёскивают сквозь небольшую щель. Глаза болят от резкой смены яркости, он отворачивается к любимой тьме, оставляя мальчика проигнорированным.       Джорджу плевать на то, кто этот подросток – ангел, или же простой человек. Он не хочет спрашивать, кто его спас, и как. Юноша желает, чтобы его наконец-то оставили одного. Может, если его запрут здесь, то он исполнит свою изначальную судьбу? То, что он не умер тогда, было всего лишь ошибкой. Промахом бога, вселенной, или ещё кого, – он не знает. Да и ему плевать на это.       Но что, если это Дрим его спас? Он сейчас находится в их лагере, а то, что его ни разу не навестили – признак того, что парень ранен? Малюсенькая надежда даёт корни, она прорастает сквозь почву, лезет глубже. И Джордж поворачивается к уже уходящему незнакомцу, глядя на того с отчаяннием, и издаёт еле уловимый писк. Блондин останавливается, в момент кидая на него взгляд, а дверная ручка застревает в его руках.       — Дрим... Жив? — Джордж не узнаёт собственный голос, ведь звучит он до боли умирающе, словно жизнь постепенно угасает в его теле. Его руки затрепетали дрожью, казалось, их может сдуть лёгкий ветерок. Мальчик смотрит на него, как ему кажется, с отвращением. Прямо сейчас он обнажит свои клыки, ухмыльнётся так по лисьему, и начнёт убивать Джорджа словами, насмешками и угрозами. Будет издеваться над его обессиленным телом, морить голодом и унижать. Скажет ему самые больные слова, доведёт до ещё большего самоунижения и скорби. В его глазах он уже демон.       — Нет. — грозный тон теряется в скрипе двери. Джордж остаётся в комнате покинутым; если у каждого человека есть внутренний мир, то в его наступила засуха. Все растения сгнили, а трупы животных заросли плесенью, в них поселились особенные жильцы. Огненная звезда бьёт по земле, иссушая её полностью, не оставляя и капли влаги.       Джордж ощущает в душе пустоту. Он лишился единственной надежды, того, за что он мог бы держаться. Его рука больше не дрожит, она опускается лёгким пёрышком на постель.       Завтра Джорджу не нужно будет плакать. Он решился. Сегодня последний день, как он скорбит о Дриме. Юноша мог бы и не прокрастинировать, сделать всё сегодня, но...       Но как же сильно хочется спать.