empezar de nuevo

      Масштабное, обвалившееся наполовину белое здание; вокруг церкви обставлен чёрный, тонкий, но не менее прочный забор; через высокие железные прутья было не просто перелезть, и Вилбур смог это сделать не без сложностей. Его ругань была до смешного громка в момент, когда он увидел распиленные ворота в другой части двора.       Неухоженные земельные участки проросли сорняками, а между каменными дорожками просочилась трава. Полуразбитые фонари не включались уже очень давно. Подойдя к церкви, можно было лишь ужаснуться её состоянию: прекрасные каменные рисунки на белых стенах обвалились, как и само здание. Частично разбитые витражи, разбросанные кирпичи, закрытые ворота, — всё кричало о том, что здесь уже давно не желают видеть гостей. Вилбур помнил это место совсем другим.       Золотые купала заржавели и потухли, а колокол пропал. И не удивительно, ведь все драгоценности были давно украдены вандалами. Обойдя дом, он замечает длинную трещину, струившуюся с небес до самого низа. Прикрытое проросшей сверху лазой убежище он не сразу ловит взглядом. Его рука тянется к растению, но при одном только касании с него падают маленькие муравьи и паучки. В голове всплывает мысль: а безопасно ли там?       Мужчина вздыхает. Он точно должен быть там, ибо кому ещё хватило бы духу остаться в обвалившейся церкви, несмотря на всю опасность конструкции? Вдохнув поглубже, он приподнимает импровизированную шторку, созданную самой природой. Перед тем, как войти, касается рукой колючего камня, что въедается в его ладонь, и будто бы в последний раз оборачивается назад, всматривается в даль. Такое чувство, что он не выйдет из этой церкви живым. С отчаянным взором он обводит пасмурное небо; кудри ловят прохладный ветерок, а зима будто бы и не планирует начинаться.       — « Добро, » — думает Вилбур, после чего переступает через порог, согнувшись в движении. Пальто чуть ли не рвётся, а эхо от его шагов разливается по зданию.       Мрачность внутри заставляет сердце замереть; руки сжимаются в напряжении, зрачки увеличиваются — ищут опасность, а слух обостряется.       Сзади слышится тоненький свист, и обернувшись, мужчина никого не замечает. Появляется неописуемый страх, — он совершенно один в огромной церкви. Что, если тот, кого он ищет, уже давно мёртв? Или же данное заведение держит в себе дюжину монстров, на которых у него не хватит пуль?       Это место можно описать одним словом, — неизвестность. Пистолет оказывается в руках, а звук перезарядки окрыляет округу. Медленные, с виду спокойные шаги проходят тремором по зданию. Вилбур проходит между скамеек и сидений для простого люда; следы крови на полу пугают. Лучи света проникают во внутрь здания через витражи и дыру в потолке. Маленькие пылинки кружатся в танце, импровизируя только под им самим известную мелодию.       Вилбур подходит к свету, но остаётся ожидать чего-то во тьме. Иногда хочется коснуться его, попробывать на ощупь, но он не хочет. Боится; страшится боли, страданий, и повторения того, что пережил. Лишь один Вилбур, стоящий во мраке столь пугающей церкви, и луч белого солнца ясно виден на этой картине.       Кончик пистолета дрожит в его руках; он цыкает. Вилбур ненавидит свою слабость, хочет зарыть её глубоко в себе, перестать чувствовать эмоции насовсем. Но его желания разбиваются об осознание его истинной личины, — он человек, этим всё сказано.       Среди своих человеческих терзаний Вилбур не замечает, как во тьме зажигается свеча. Он удивлённо озирается по сторонам, рассматривает фигуру во мраке. Летающая свеча приближается, и мужчину смешит, что он совсем не слышит чужие шаги.       — Кто ты?! — слышится его угрожающий вополь, пусть на лице у него и видна нервная улыбка; прицел наводится на незнакомца, а брови опускаются в тревоге.       Человек в мантии подходит к лучу света, падающего на пол. Останавливается, спускает капюшон. Вилбур в непониманим делает шаг назад, когда незнакомец выходит из тьмы.       — Я знал, что ты сегодня прибудешь сюда, юноша. — тихий ехидный голос остаётся в дневной тиши. Чёрная мантия свисает вниз, Вилбур теряется в воспоминаниях — в них лицо старика моложе, руки нежнее. Но улыбка всё та же, — родная, единственная, и не повторимая. Лицо Вилбура сразу же преобретает нежный оттенок..       — Пастор, Здравствуйте!— он открывает рот в неверии, подходит к нему, — Я уже было подумал, что вы погибли.       — Сплюнь, — священник усмехается, проходит вглубь церкви, а Вилбур следует за ним. Нынешний Пастор выглядит непривычно, и он не может наглядеться на него в освещении свечи.       — Как вы поживаете? Как узнали, что я прийду? — Вилбур равняется со священнослужителем, рассматривает его постаревшие черты лица. Жавемю оседает в его разуме туманном, он не может ясно видеть.       — Да как я могу поживать? Выживаю, если только. Всех учеников перебили, других съели эти... Я рад, что хотя бы ты жив, — он тяжело вздыхает, — А сам-то как? Чего пришёл средь бела дня?       — Разве вы не ведаете, по какому делу я пришёл, раз знаете о самом факте моего прихода? — Вилбур улыбается.       Старец останавливается, внимательно всматривается в лицо мужчины.       — Может быть, тебя подменили, пока ты сюда шёл? С чего такие глупые вопросы задаёшь?       — Да шучу я. И пришёл, кстати, потому что нужно спросить у вас кое-что. Сами знаете, что скептически отношусь к религии. Но хотелось бы всё-таки узнать предпологаемую историю мира, и вообще, многое о мифологии и божествах.       — Откуда такая тяга к религиоведению? — Пастор открывает дверь, ведущую вниз — под здание.       Вилбур замолк. Рассказывать ли Пастору о Джордже? Поверит ли он в этот бред? А может, зря он пришёл, и на самом деле ему всё это приснилось? Мужчина хмурится; но в конечном счёте решает, что терять уже нечего. Если рассказать самому Пастору о Джордже — мальчике, который неведомым образом связан с паранормальными вещами, способными отматывать время вспять, то что может случиться плохого? Вилбур решает рассказать.       — И что же, — старец нервно потирает подбородок, дивясь рассказу только что пришедшего гостя, — Ты считаешь, что в этом дитя сокрыта божественная сила?       Вилбур вздыхает, усаживаясь на ящике поудобнее. — Ну, а как ещё можно объяснить всё это? Тут либо я свихнулся, либо малец и взаправду умеет поворачивать время вспять. — мужчина задумывается. Тогда почему он не оттянул время, чтобы спасти своего дружка? Это, конечно, Вилбуру упало на руку — удалось заманить к себе мальчика в самый тяжёлый для него момент, но разве Джордж не контролирует свою силу?       — Неужели он не самостоятельно поворачивает время вспять, а что-то внутри него творит бесчинства?       — К примеру? — священник озадачено склоняет голову, облокачиваясь локтём об стол.       — К примеру, Бог? Или же его заманили в свои чертоги бесы?       В помещении разрастается тишина. Сквозняк проникает в подвал сквозь закрытую дверцу; свеча мерцает на импровизированном письменном столе, на котором расположились письменные принадлежности. С обшарпанных стен свисают порванные обои, а с потолка сыпется штукатурка. Вилбур чешет голову, избавляясь от перхоти. Рядом со старым деревянным стеллажом лежит койка, созданная из наваленных мешков и одеял. Жёлто-бежевые обои выглядят старыми, являются наклеенные чужими руками несколько десятилетий назад. Мужчины не смотрят друг на друга, сверля взглядами комнату.       Их сердца стучат в унисон.       Воздух внутри здания был душным, пыльным; сквозняк малость приносил свежего воздуха. Всегда хмурое выражение Вилбура немного смягчилось, он взглянул на свечу.       — Расскажи всё, что знаешь.       Помещение в тёплом освещении покрыто полумраком. Свет золотой дугой обводит сутулую спину старца, пока его лицо скрыто тенью. Вилбур морщится от боли в глазах — яркий отсвет въедается в глаза. Священник неожиданно поднимается, обходит стеллаж, таящий за собой кровать, и подходит к скрывшемуся под рваными тряпками предмету. Он поднимает грязную ткань, открывая обзор на каменную табличку, на которой вырезаны двое мужчин, смотрящих на друг-друга. Вокруг них было вырисовано множество узоров, среди которых можно было различить другой люд. Между ними находился необычайный узор, а из-за их спин тянулись почти ровные линии, — видимо, солнечные лучи.       — Это Инь и Ян в человеческом обличии. Легенда гласит, что два брата Инь и Ян создали наш мир, нас самих, и духовность. Если вторить древним рукописям, то победив в многовековой войне, родичи остались одни во всём мире и создали себе подобных: посадили семечко на летающем острове, которое в будущем создало оставшийся материк.       — Но почему развязалась война?       — Есть теории, что один из братьев нарушил обет, из-за чего должен был быть неизвергнут на дно реки душ. Гнить тому было велено несколько тысячилетий, пока его сила в то же время всё слабла бы и слабла. Но братья не сдались и объявили войну божествам, каким-то чудом выиграв в войне и перебив всю династию четырёхкрылых.       — Неужели они могли получить помощь извне? — Вилбур присаживается, рассматривает вырезанные на камне корявые лица героев легенд, возможно уже давно несуществующих божеств.       — Не сквернословь в храме! Считать, что божества могли попросить помощи у падших — богохульство!       — Мы сейчас под церковью, а значит, за её пределами.       — Пока мы в моём жилище, то здесь действуют мои правила. В другом случае, где находится выход ты сам знаешь.       Вилбур поднимает руки в примирительном жесте, заканчивая словесную перепалку. Он поднимается, обходя старца, направляясь к древним рукописям и старинным книгам.       — И что же было после создания мира? — между делом, касаясь фрески, полушепчет он.       — Ничего.       Вилбур замирает, поворачивает лицо к рассказчику. — Как это?       — В то время недавно рождённый народ, получивший благословение Инь и Ян, распался на несколько частей по всему материку, каверкая и интерпретируя сказанное по своему будущему поколению. Сейчас никто не знает, правдивы ли хотя бы имена наших божеств, или же все легенды ложны. Даже такой старец, как я, не могу этого гарантировать.       — Зачем вы рассказали мне это, не ведая точности истории?       — Религия сама по себе довольно неоднозначна. Она держится лишь на чужих письменах, а за правдивость слов может постоять лишь их автор.       — Я считал, что вы будете яро защищать слова Господ.       — Пусть и не самый преданный, но я всё ещё верующий. Моя работа — служить богу, даже если у меня нет желания, у меня есть долг и ответственность. Я должен учиться богословию независимо от ситуации в мире, ведь кто поможет людям в трудную минуту? Лишь вера помогает им окрепнуть.       — Верование может помочь двигаться дальше, но даже надежда не сумеет спасти хрупкое человеческое сердце. Ну что ж, раз наши мнения расходятся, то давайте переведём тему в другое русло. Что вы можете сказать теперь о моём рассказе? Имеет ли значение вероятность того, что такая сила быть заточена в маленьком мальчике?       Старец задумывается. Чешет свою бороду, щурится от света свечи, теряется в мыслях.       — Одарённые даром божьим не были виданны моему взору. Каждый человек приводил своих детей в церковь, но божественная сила не была найдена ни в одном из них. Твой мальчик, правда, может оказаться исключением, если я смогу встретиться с ним. Сама мысль о твоём рассказе озадачивает меня, но возможно, при встрече я смогу найти в нём что-то необычное, что подтвердит твои слова.       Вилбур задумывается, — А вы тогда как получили божественную силу?       — Ни один человек на нашем материке не имеет божественной силы. Священники могут лишь развить способность чувствовать её. Человеческие молитвы исходят из их души, они просят бога дать им другую судьбу, но не понимают, что это невозможно.       — Почему же?       Священник мелькнул по мужчине своим хмурым взором, — Большего узнать ты не достоин. Уходи.       — То есть, вы рассказали мне столько всего, а теперь выгоняете? Вы ещё не ответили на мой вопрос.       — Ты лезешь туда, куда не следовало бы простому человеку. Если продолжишь настаивать на своём, то получишь по заслугам.       — И что же случится?       Вилбур замолкает, грозно уставившись на священника. Его выражение лица резко меняется. За дверью слышатся тонкие постукивания, перерастающие в шаги. Сердце замирает, а двое мужчин не отрываясь, смотрят на дверь. Свеча подрагивает в полумраке, накапливая напряжение; пистолет появляется в грубых руках. Дверь вышибают резко, дыхание спирает, а душа бъётся в конвульсиях.       — Руки за голову! — на них направляет ружьё незнакомец в комуфляже, и не теряя времени, Вилбур выстреливает ему в голову, попадая в горло. Ответная пуля попадает в плечо мужчины, и рыча от боли, он выстреливает в чужую грудь во второй раз.       Кровь льётся грязными ошмётками, разливаясь по полу. Чужое дыхание изначально становится слишком быстрым, и хватаясь за шею, мужчина умирает, взывая о помощи. Священник морщится, брезгливо отворачивается; Вилбур подходит к трупу, обыскивая его тело. Его рана кровоточит, и снимая пальто, он стягивает горчичный свитер. Сквозь боль и скрежет зубов, мужчина старается одной рукой обработать плечо. Он рад, что рана оказалась не глубокой, а пуля не так сильно задела его плечо. Неужели это было предупреждением свыше? В сознании Вилбура начинается паника, — перестаёт вырабатываться адреналин.       Священник заканчивает шептать молитвы, убирая руку с сердца.       Вилбур безразлично смотрит на мертвечину. Достаёт патроны из карманов, находит сигареты, патроны, маленькую аптечку, с нервной улыбкой убирая найденное в своё пальто. Он от боли морщится, обливает плечо спиртом, сдерживая шипение. Но всё же еле слышно вздыхает, пробуя сделать лёгкие движения своей рукой.       Выложив из своей мини-сумки бинты, Вилбур начинает перевязывать своё плечо. — Что будем делать? Сомневаюсь, что он здесь один. Откуда он вообще, и зачем пришёл сюда?       Со стороны мужчины слышится гневное цыканье. — Ты навлёк своими вопросами на нас божий гнев! Если бы не ты, то не привёл бы за собой хвост...       Вилбур вздыхает. Он чувствует вину за то, что привёл сюда неизвестных марадёров и навлёк беду на того, к кому пришёл за важной информацией. На того, кто однажды не раз спасал его из передряг. Мужчина чувствует за свои старые действия большую ответственность, Вилбур просто не может игнорировать долг, который возложил на себя, ценой в жизнь.       — Я прошу прощения за это. Но мои извинения ничего не изменят. Я предлагаю попробывать убить из пистолета нескольких, а потом и сбежать, пока другие будут в панике.       — У тебя ведь заканчиваются патроны, да?       Вилбур замолкает, а его губы выравниваются в прямую линию. Он перестаёт жестикулировать, а здоровая рука постепенно опускаются вниз. Даже несмотря на то, что у него теперь есть ещё одна пачка патронов, их не хватит. И даже если он сможет сохранить несколько после этой перестрелки, на то, чтобы выжить во внешнем мире, — можно не расчитывать. Пистолет — самое ценное оружие у Вилбура. Им можно и пригрозить, даже если не заряжен, и без проблем убить гниль, что встречается по пути. По крайней мере, пока она не эволюционировала дальше. Но если они потеряют самое ценное, что у них есть...       — Но я знаю, где пополнить запасы. Если сможем избегать встреч с гнилью, то и с патронами после проблем не возникнет.       Старик вздыхает. Рассматривая мёртвого мужчины, он подмечает для себя знакомый знак на его шее. — Видишь это клеймо? — Вилбур кивает, — Их ставят лишь в одном известном мне случае: человек пренадлежит к какой-то банде, которая жестоко клеймит своих участников. Мужчина молчит, поворачивает чужую голову вбок, рассматривая выжженный на коже знак повнимательнее. — Я знаю эту группировку. — Пастор открывает чулан, прикрытый ковром внизу. Складывает туда рукописи, книги, скручивает большие листы бумаги. — Несколько месяцев назад продавал им ценную информацию о другой организации, у которой были довольно ценные ресурсы. Но не только какие-то материалы и еда были их особенностью, но и хорошо обученные солдаты. В итоге, чтобы не умереть, ибо люди из организации знают о моём местоположении, мне пришлось предоставить членам из этой группировки ложную информацию.       — И теперь, обидевшись, они ищут тебя везде и пытаются убить? — Тянет слова Вилбур в юморном тоне, закидывая на себя пальто.       — Конечно, не только в этом я им насолил. Официально я одиночка и не пренадлежу к другим лагерям и группам, но у меня есть связи почти со всех уголков материка. Я довольно значимая фигура в этом мире, и зная это, главы своих союзов приходят ко мне за информацией. Мне приходится лишь маневрировать и быть осторожным в своих словах, чтобы не попасть под тяжёлую руку. Представляешь, насколько я важен для всего мира?       — Прекрасная роль в апокалипсисе для пацифиста. Правда, разве ты не рушишь чужие жизни тем, что выкладываешь информацию о других лагерях заказчикам?       — Пока я самолично не вмешиваюсь в их судьбы, я не несу на своих плечах грех. — старец закрывает чулан, пряча его за тканью. Он тушит свечку, выходя из своего жилища.       — Но ведь, это немного... Ладно. — Вилбур вздыхает. — Но как ты узнаёшь информацию про другие лагеря, если ты постоянно сидишь в церкви? — он следит за тем, как пастор сдувает свечку, а потом выгоняет его, закрывая дверь на замок связкой ключей, что звенит в его руках. — Запах здесь от трупа конечно будет...       — Кто знает, откуда я беру информацию. Не зря же у меня есть ученики, которыми я так горжусь. — Вилбур по голосу слышит, что старец улыбается лисьей ухмылкой. И замолкает, переваривая услышанное. Вокруг темнота, что даже немного пугает.       Старец взглатывает. Под пальцами чувствуется холодный и твёрдый камень, слух улавливает падающие капли воды рядом. Их шаги почти ритмичны. — Вилбур.       Он поднимает голову, отзывается. Впереди поднимается по лестнице священник, пока мужчина ковыряется снизу.       Он врезается в чужую спину. Слышится звон железа, шуршание одежды, их дыхание. Ему в грудь утыкают кулаком со связкой ключей.       — Если я умру, то... — Вилбур не видит чужого выражения лица. Он слышит мужской шёпот, чувствует его присутствие, примерно представляет, как священник сейчас выглядит. — Тебе могут помочь эти книги. Приведи сюда этого мальчика, покажи ему рукописи, что я сам писал. Возможно, это откроет ему глаза на что-то внутри него.       — Пастор...       — Прямо сейчас я не жертвую собой ради тебя. Я лишь оставляю тебе должок, который ты будешь должен выполнить.       Вилбур кивает в темноте, чуть ли не падая на холодные каменные ступени, когда она продолжают движение. Вилбур прячет ключи в пальто, крепко сжимая кулак в кармане. Их шаги отзываются эхом в голове, пока оба не достигают конца пути.       — Главное дождитесь меня.       Пастор молчит. Хмыкает, — А ты не медли.       Священник открывает дверцу, за которой слышатся мужские голоса.

***

      — Ну так что? Твой ход. — подперев подбородок рукой, Джордж рассматривает сузившиеся глаза и нахмуренный лоб Томми. Он усмехается с чужого задумчивого выражения лица. Между ними разложена шахматная доска, на которой расположены шахматные фигуры. Мальчики были поражены своей находке, когда решили от безделья обойти все потаённые уголки дома. И лишь после того, как они залезли на чердак, нашли там несколько настольных игр, и чуть было не упали с лестницы с озорным смехом, они наконец-то успокоились. Ни Джордж, ни Томми, не умели играть в шахматы. Они даже изначально не понимали, что деревянная коробочка является местом хранения настольной игры. Считали вещь маленьким сундучком с сокровищами, что так интересны детскому разуму. Вилбур бы усмехнулся сейчас, видя, что дети, даже несмотря на свой возраст, остаются детьми.       Первым о шахматах заговорил Томми. Он тараторил подобно говорливой птице, что безликие мужчины в его воспоминаниях играли в них за столом, от которого разносились тихие постукивания фигур, передвижения лакированных фишек по клеткам, и плывущие как гибкий ручеёк разговоры. Томми временами удивлял своими рассказами Джорджа, то упоминая странные прозрачные помещения, в которых он якобы жил, то сравнивая вещи и фразы с другими, которых Джордж никогда не видывал. Это напрягало; всё-таки, Джордж считал себя умнее в их компании. Томми был ребёнком, таким наивным и глупым, что брюнет было уже начал проводить между ними сходства, от чего его бросало в дрожь. Мысль, что они схожи, ему не нравилась.       Паралельно их играм, или увлечениям рисованию, или же попыткам что-то найти и поесть, Джордж вспоминал их диалоги с Дримом. Как тот рассказывал об университетах, о мечте попасть в один такой, выучиться на пристижную профессию, и всё лишь бы помочь дедушке в будущем.       Джордж даже и не знал, что значит слово « Дедушка ». Его представления о семье граничили лишь родителями, о других ролях в семье он не знал. Но при этом озадачивающем его слове, в ум бросается то самое морщинистое лицо, та помутневшая в его сознании со временем улыбка. И сердце непомерно болело от этих воспоминаний, хотелось сжечь их, рассыпать по ветру пеплом. Джордж, кажется, уже и не помнит с того времени ничего. Портрет того, кто стал ему семьёй, к кому он проникся чистой и невинной... Любовью? Эта картина уже давно померкла в его глазах. Он был идеален, Старик был ему родным человеком. Так почему же от воспоминаний о нём бросает в дрожь?       Тогда почему оставляют в одиночестве именно его? От чего история повторяется каждый раз?       На краях его мрачных карих глаз выступают слёзы. Сидя в серой комнате, наполненной холодом и одиночеством, он непомерно тоскует по прежним временам. Душа рвётся наружу, и неосознанно прикладываешь руку к груди, намереваясь сжать это неприятное чувство. Его плечо касается мёрзнувшей стены. Она никак не согревает, но даже зная, что его конечности онемеют от холода, парень всё равно прижимался к столь желанным объятиям дома.       Перед ним оказывалась коробка с шахматами. Тряска фигурок в ящике достигала его ушей, но не возвращала в реальность. Как давно Томми тут один сидит рядом с ним? Как давно разочаровался в его личности, завидев столь унизительную сцену? Джордж утирает слёзы рукавом одежды, отворачивается к устаревшему лицу стены, слушая ворох своих гнустных мыслей. Они вертятся как вороны в комнате, не вылетая через открытое окно.       — Я нашёл книгу, как играть. — будто бы с осторожностью шепчет голубоглазый, представ перед парнем самой невинностью. И вправду, его лик представлял собой того самого ангела из больничных легенд, который забирает умерших пациентов с собой на небо. Интересно, скольких утащил за собой Томми? — Ты научишь меня? Говорил же, что уже играл.       Перед Джорджем Томми представал маленьким ребёнком. Куда терялась вся былая уверенность, что была у него, пока в здании находился Вилбур? Неужели он совсем не страшится предательства, что может совершить Джордж в ответ на милость?       — Но ты ведь умеешь читать.       Томми, смеясь, качает головой. Джордж никогда не видел перед собой человека, что нуждался в его помощи. Он чувствовал гордость, а внутри образовывалось странное чувство. Будто бы он, подобно медведице, учит своего медвежёнка ловить рыбу. Он открывает старую книгу, испачканную пылью и каплями уже как несколько лет засохшего чая.       — Инциклопедия шахматных дебютов... — отчеканивает Джордж название, пролистывая пару первых страниц. Томми с упоением слушает его, взбираясь на кровать рядом, примостившись под его крылом.

***

      Огонь. Зажённые свечи. Мёртвое тело животного в центре красного круга.       Книга в руках, полумрак в комнате. Сырость в носу, тихий шёпот, оглушающий уши, липкий сквозняк на полу.       Слёзы капающие вниз, и неиссякаемая надежда в спасении. Что это поможет.       Шёпот становится громче, является голосом в голове, перерастает в крик.       В комнату врывается мужчина. Он отбрасывает книгу с чужих рук, сдувая свечи.       — Это её не воскресит, идиот!       Всхлип вырывается из юноши в старых обносках, пока его тело подрагивает в истерике. Неужели это конец?       Разум возвращается. Кислород опаляет лёгкие, Вилбур в приступе садится в кровати, шепча себе в бреду молитвы и тяжело дыша. Одеяло спадает с мужского тела, оседает на бёдрах. Пот стекает по его горячему телу, взрастает сомнение, — а не температура ли у него? Ещё и заболеть ему не хватало...       Осознание, где он находится, не сразу появляется у его голове. Он подолгу рассматривает вещи вокруг, но из-за темноты в комнате у него получается развидить лишь человеческий силуэт у окна.       — Что снилось? — подаёт голос Томми. Его лицо одувает ночной прохладный ветер, а щёки наверняка порозовели.       — Закрой окно, заболеешь. — Вилбур со вздохом поднимается с постели, хрипит, достав пачку сигарет из прикроватной тумбочки.       Томми хихикает, наигранно морщится от уже привычного запаха табака, который почти и не чувствуется. Он уже въелся в тело двенадцатилетнего мальчика, как бы он не старался его убрать. Да и желание пропало.       — Говоришь закрыть, а сам курить начинаешь. — Томми хихикает, но резко замолкает. Отвечает на немой вопрос в мужских задумчивых глазах. — Если не помнишь, то пришёл ты сегодня днём. Я тебя обработал и перевязал, а потом ты вырубился.       Вилбур не отвечает. Томми уже привычно отводит взгляд к окну. Он уже давно смирился с неразговорчивостью курильщика, поэтому уже и не ждёт ответа. Мужчина роется в своих мыслях, пока в ночной тиши не появляется странная отчуждённость. Мир в голове останавливается, часы перестают тикать, а в ушах кричит звон. И нет больше никаких монстров, нет бесполезных смертей и глупых надоедливых мыслей в голове. Лишь сверчки стрекочут.       — Пастора похитили. — после этих слов комок невообразимой тяжести оседает в горле.       Томми поворачивается к Вилбуру, неверяще рассматривает его морщинистое лицо и кашляет от дыма.       — Того самого?!       — Пойдём скоро вызволять его, если жив останется. — Вилбур говорит беспечно, будто бы совсем и не беспокоится о чужих жизнях. Но мальчик знает, что Пастор является Вилбуру одним из самых близких людей в его окружении. Возможно, он ему даже ближе него самого...       Томми молчит. Иногда ему кажется, что будет проще, если он совсем перестанет говорить. Не будет стыда, не будет обиды на Вилбура за молчание. Будто бы так будет легче.       Шрамы на груди начинают чесаться. Томми хмурится, облокачивается об чужое плечо.       Иногда так хочется, чтобы тебя услышали.