empezar de nuevo

      — Так ты из больницы?       Джордж кивает за столом, с прищуром откусывая твёрдую булочку, данную ему сегодня утром. Вилбур опять потухая, замолкает, пропадает из этого мира, щебеча о чём-то со своим сознанием. Джордж за эти двадцать минут уже привык к странному мужчине, что никак не может нормально продолжить разговор. Ему обязательно надо подумать, помолчать, а потом уже задать ещё десятки вопросов, на которые Джордж отвечает так, будто сидит на допросе, а рядом с ним мистер полицейский, размахивающий своим оружием. Нет, конечно, у Вилбура тоже было ружьё, но им он хотя бы не хвастался, как выдуманный мужчина из головы.       С одной стороны, ему приятно, что им интерисуются, задавая вопросы, но в то же время это как-то и пугает.       — У тебя есть родители, или ты сирота? Как ты жил в больнице? Где она находится? Как ты выжил после апокалипсиса с такими-то физическими данными? Ты состоял в каком-то лагере, или же в отдельной команде? — заканчивая тараторить, дяденька с еле видным шрамом на шее кладёт подбородок на руки, деловито усиживаясь прямо паралельно Джорджу. Его пристальный взгляд стоит поперёк горла, из-за чего он не смог съесть даже и половины его булочки.       Парень пытается рассказать свою историю, но мужчина перебивает очередным вопросом, из-за чего Джордж сбивается с мысли. Он устало вздыхает, произнося у себя в голове усталое: « Ну вот, опять началось... »       Они беседуют так несколько часов, и Джорджу начинает казаться, что мужчине известно о нём всё. Но правильно ли он сделал, что доверился? Разве не нужно было хоть где-нибудь соврать, чтобы... Чтобы что? Защитить себя? Но ведь у него нет никакой цели в жизни, ради которой он может жить. У парня совсем ничего нет, чтобы терять. Разве он уже не смирился, что умрёт совсем скоро? Вилбур лишь заинтерисовал его, выловил из реки подобно рыболову, а Джордж — рыба, пойманная на крючок, в дальнейшем сама за ним пойдёт.       Его воспоминания о Дриме лишь прошлое, в которое он никогда не сможет вернуться. Дрим мёртв, и Джордж уже должен это принять. Но что с ним происходило всё это время? Почему было так плохо? Пришла его очередь задавать вопросы.       — Вы что-то сделали со мной? — его локти оказываются на столешнице, а спина ссутуливается.       — Извини, что? — наверняка выдернутый из своих мыслей, мужчина перестаёт стукать пальцем по столу.       — Почему мне было так больно? Я умирал от боли и горячки очень долго. Такое чувство, будто мне переломали кости в месте, где живот, и душили. Вы должны знать, с чем это связано.       Вилбур задумывается. Его толстые брови опускаются, а рука начинает поглаживать подбородок.       — Хм, на самом деле, я и сам не знаю. Что сейчас важнее: ты правда не чувствуешь голода? Как ты можешь передвигаться, когда не ел целую неделю? Сколько ты вообще обычно питаешься?       Джордж удивляется, — Я ем раз в две недели. Что не так?       — А воду пьёшь? — Вилбур чуть ли не заикается от нетерпения.       — Ну, воду я пью часто. Обычно начинаю хотеть спустя четыре дня после того, как попил.       Джордж откусывает пирожок, в удивлении смотря на Вилбура, чьи шестерёнки в голове постепенно начинают свой ход, с каждой секундой увеличивая скорость. Разве это так необычно?       Одинокая свеча, оставленная на столе, яркой искрой остаётся в их глазах. Вся кухня заполнена мраком, лишь очертания силуэтов мебели остаются видны из-за тёплого освещения. В доме холодно, они сидят в свитерах, Джордж поставил босые ноги на стул, облокотившись об его спинку. Позвоночник скручивается, поясницу тянет, а в ледяных руках лежит булочка. Парень не знает, в этом ли доме она сделана, или же Вилбур откуда-то её притащил. В этом здании нет электричества, а значит, что где-то рядом, если не совсем близко, находится какой-нибудь лагерь с выжившими, у которых оно имеется. Неужели Вилбур знаком с ними?       Проморгавшись, мужчина кидает взор на подростка. — В среднем, люди питаются по два раза в день.       — Ну да, я знаю. — Джордж фыркает, — Разве кушать раз в неделю — это плохо? Просто мне так удобнее.       — Никогда не видел людей, которые питаются так редко, а потом могут нормально ходить, не падая в обморок каждые полшага. Ты точно не врёшь?       — Зачем мне врать... Особенно вам.       Джордж хмурится, разглядывая недоверчивое выражение лица Вилбура. Внутри неприятно колит от осознания, что ему не доверяют даже после стольких его рассказов о своей жизни. Да, он многое опустил в своей истории, и да, он решил умолчать об их взамоотношениях с Дримом. Возможно, он не прав, что так поступает, но... Должен ли Джордж и дальше говорить о себе правду?       — Когда же ты ходишь в туалет, раз так мало ешь?       — Раз в месяц? Разве мы должны об этом говорить... — Джордж смущается этой темы. Об этом они даже с Дримом не говорили, оба как огня избегая этой темы. А тут мужчина без страха и неловкости говорит, будто так и должно быть...       — А стул у тебя нормальный?       Джордж вспыхивает, визжит на всю кухню, — Да нормально у меня всё! Отстаньте от меня с такими вопросами!!! — парень стонет от неловкой атмосферы, а когда мужчина начинает смеяться, то сильнее прячет лицо в ладонях. Как об этом вообще можно говорить без стыда?!       Вилбур вновь задумывается, утихомирив смех, а Джордж тихонько успокаивается, готовясь к новым вопросам, смысл которых ему даже представить страшно. У него даже пропал аппетит, и отставляя булочку, он надувшись, прячет нос себе в коленях. Чего этому старику вообще от него надо? А сколько ему вообще лет? Выглядит на двадцать пять, но чужая щетина придаёт ему более взрослые черты.       — А сколько тебе лет? — чужие неожиданные слова пугают. Неужели Вилбур прочёл его мысли?       Джордж застывает, малость хмурясь. Он пытается прикинуть, сколько ему может быть после того, как проспал несколько лет. А стоит ли рассказывать Вилбуру правду и об этом? Он принимает другую позу на стуле, потирая затёкшую спину. Вдруг он не поверит ему опять, а Джордж уже и не видит смысла рассказывать ему всё подчастую. Подпускать мужчину к себе близко никак не хочется, и Джордж не будет этого делать, как ни посмотри. Но что, если он поможет ему разобраться в его истинной сущности? А там и до нахождения родителей недалеко.       « Мама... » — в памяти Джорджа всплывает женский силуэт: тёмные длинные волосы, звонкий смех и приятная улыбка. Голубые глаза, бледная кожа и самые тёплые на свете руки... Он хотел бы окунуться в её объятия, заснуть в них навечно, слушая успокаивающий подобно колыбели голос. Если бы Джордж мог, он бы уже пустил слезу. Но у него не осталось никаких сил на это. Будто бы он уже выплакал всю воду из организма. Джордж верил, что будь он с матерью, то жизнь была бы лучше. Даже апокалипсис не должен был начаться, окажись он не в больнице.       — Я не знаю. — он смотрит в карие глаза, пока его брови аккуратно приподнимаются.       — Как это, не знаешь?       — Ну, — младший чешет своё ухо, — Вышло так, что я проспал немного дольше, чем спят обычно...       Вилбур трёт переносицу, напряжённо всматриваясь в чужое лицо. — Так, — его голос ровный и чёткий, он прижимает к друг-другу ладони, которые становятся тёплыми от секундного трения. Он собирается с духом, чтобы задать интересующий его вопрос. — И сколько же ты спал?       Джордж вздыхает, отвечая с коротким смешком, — Несколько лет? Я не знаю точно-       Мужчина выпучивает глаза, медленным движением, подобно роботу, облокачиваясь на спинку стула. Его рука ложится на макушку, а зрачки бегают по столешнице.       — То есть, ты... Спал... Сколько?! Чёрт, — он складывает руки на груди, заправляя чёлку назад и посмеиваясь, — Что ты, блять, такое говоришь? Ты мне щас нагло пиздишь в лицо, или ты-       Вилбур кусает губы, постукивает пальцами по столу. — Да быть не может, чтобы ещё один...       Джордж с необъятным страхом внутри переживает чужую реакцию. Его пугают резкие мужские движения, которые он, что самое худшее, не может предсказать. Он ещё не изучил мужчину настолько, чтобы понимать язык тела. Его лицо не выражает ни единой эмоции. Джордж сам не замечает, как его рука крепко сжимает штанину.       — Но погоди, как ты не умер от голода? Или от жажды. Ты точно не человек, но что тогда? Андроид? — его взгляд упирается в булочку, что Джордж отложил до этого. Глаза охотничьими бликами сразу же начали буравить в парне дыру. — Съешь.       В голове вспихивает сцена с Дримом. Как тот наперекор его желаниям заставлял делать странные и необычные вещи. Двигать предметы в комнате, разливать воду на полу, или же рисовать на стене маркером, пока тот прикован к батарее. Дриму казалось, что так он удостоверится в том, что Джордж существует. Но сам парень явно понимал, что его действия ненормальны. Он сам это моментами признавал, кучу раз извиняясь, но ничего так и не менял. Джордж лишь рад, что тот не причинял ему никакого физического вреда, кроме самых серьёзных и крайних случаев.       Но вот с Вилбуром он не был так уверен. Мужчина ещё ни разу не тронул его со злым умыслом, но кто знает, когда его настроение может измениться? Может, ему стоило всё-таки солгать? Прикинуться, что он такой же, как и остальные, чтобы не было такой реакции и лишних вопросов? Кажется, он вновь всё испортил.       Под тяжёлым взглядом он берёт в руки булочку, судорожно откусывая от неё кусок. Он пытается успокоиться, но явная дрожь в его теле никак не утихает. Пару раз жуёт, не в силах на что-то большее, и не сделав достаточно движений зубами, парень проглатывает остатки пирожка, зарождаясь громким кашлем.       В комнате случается тишина, ни один мускул не дрогнул на лице у Вилбура. Во рту неприятное послевкусие, которое он терпит каждый раз. Джорджу хочется перестать есть насовсем, ему противно ощущение еды во рту, она кажется гадкой и отвратительной. Но желание жить привышает отвращение.       — Почему ты не ешь чаще, чем раз в неделю?       Спустя пару секунд молчания парень открывает рот, — Аппетита нет.       Вилбур кивает скорее своим мыслям в голове, чем ответам Джорджа. И тот ждёт очередного вопроса в свой адрес, лишь бы не молчать, лишь бы отвлечься от ожидания чужой реакции...       — А как часто ты засыпаешь на несколько лет? Тебе сколько сейчас вообще должно быть?       — Впервые я заснул в двенадцать. А когда очнулся, то оказался в заброшенной больнице.       — А когда проснулся, получается, то пошёл на улицу и наткнулся там на напарника. — мужчина договаривает за ним, уже намного спокойнее, чем несколько секунд назад, садясь обратно за стол.       Джордж угукает, поднимая руки со своих бёдер на стол. Он уже устал от всех этих разговоров, но терпит из-за своего искреннего любопытства и страха. Не стоит забывать, что у Вилбура есть ствол, и если тот только захочет — он убьёт Джорджа, или же начнёт угрожать чем-то похожим. Лучше вообще не рисковать. Пусть он и не знает причины возможной реакции, но также аргументов, почему он оказался закрытым на втором этаже больницы на несколько лет у него тоже нет.       Мужчина опять уходит в свои мысли, но на этот раз ненадолго. — По моим предположениям, ты скорее нечто исскуственное, чем мутация. То есть, твои особенности и способности были созданы не природой, а человеком. Я бы хотел тебя кое с кем познакомить, но не знаю, сможет ли он докопаться до правды про тебя. А пока спрошу в последний раз: было ли ещё что-то странное?       Джордж в удивлении поджимает губы, стараясь вспомнить что-то ещё. Неужели у Вилбура есть такие связи? Если он поможет ему, то парень будет благодарен жизнью вовек. Он также обязан ему жизнью за спасение, что Джордж никак не может отрицать.       — А сны... Тоже считаются чем-то ненормальным, или же все их видят?       — Тебе снится что-то необычное? — мужчина поддаётся вперёд под желанием услышать каждое движение чужих губ       Джордж взглатывает.       — Мне снится-       Вилбур моргает. Почему парень замолк? Его губы приоткрыты, а челюсти сжаты; лицо будто побледнело. Ему плохо?       В карих глазах появляется голубой свет. Вилбур вскакивает из-за стола, подбегая поближе. Сминая его голову в своих руках, он поворачивает его к себе лицом, пытаясь рассмотреть зрачки. Они и вправду выглядят посиневшими, но также внезапно, как и объявились, огни пропадают, и чужой взгляд становится ясным. Тело подростка обмякает на стуле, а ноги чуть ли не падают на пол.       — А? — Джордж смотрит в глаза Вилбура, и старший отодвигается, поправляя чёрную водолазку.       — Подумал, что тебе стало плохо. Продолжай то, о чём рассказывал. — Он пару секунд стоит около мальца, ожидая, пока тот расскажет то, что хотел. Неужели синие огоньки и вправду были, а тот случай с изменением реальности — не галлюцинации?       — Ах, хорошо. — он хрипит, прокашливаясь в кулак, — А про что мы говорили?       Вилбур скептически поднимает бровь.       — Ты не помнишь?       — Вы привели меня сюда, посадили, а теперь говорите продолжать. Я не понимаю, что вы от меня хотите... — Джордж отводит взгляд к окну, малость прижимая брови к переносице.       Вилбур видит — пацан лжёт, причём даже не стесняясь. Но зачем ему менять тему о своих сновидениях? В этом виноваты огоньки в глазах? Может быть, он андроид, у которого случился сбой в системе?       Вилбур цыкает, закапывая теории поглубже, пока не найдутся вещевственные доказательства этого. Кровь была слишком уж реалистичной, а проводов при перевязывании он не заметил. Но что тогда это может быть...?       — Наконец-то рассвет. — парень растягивает губы в полуулыбке, рассматривая лучи солнца, выходящие из-за горизонта.       Может быть, Вилбур просто слишком сильно себя накручивает?       Комната расцветает, а глаза щурятся в непривычке. Божий свет одаривает их теплом, которое забрала ночь.       Вилбур раскрывает глаза в удивлении. А ведь точно...       Их взгляды смотрят в одну точку, но мыслят они точно не о красоте сегодняшнего рассвета. Но в конце-концов, заря уводит их от тяжёлых дум подальше, давая возможность насладиться красотой мира, что окружает их.

***

      — Он сейчас спит? — почесав ногу, Томми облокачивается головой о колено, ковыряясь пальцем в дереве стула, на котором же и сидит. Одна его нога лежит на земле, покрываясь муражками от холода. Вилбур метается туда-сюда, вновь куда-то собираясь, а куда именно — неизвестно.       — Наверное? Не знаю. — мужчина перезаряжает пистолет, достаёт ещё одну пачку патронов и расфасовывает их по карманам, убирает сигареты между отделами, копаясь пальцами, перевязанными в бинтах, меж стенок сумки. Застёгивает, а вспомнив, что что-то забыл, вновь растёгивает замочек.       Томми не доставляют дискомофрта звуки того, как Вилбур собирается в дорогу. Для него это уже стало привычным делом — вот так сидеть на стуле, теперь уже облокотившись об подоконник спиной и положив на него локти, и наблюдать за мужчиной, молчаливо провожая в путь дорогу. Вилбур даже не наградил его взглядом, уходя куда-то вдаль; и закрывая за ним двери, Томми отчаянно вздыхает.       Он снова один. Тёмное помещение толкает разум в тоску и тревогу. Мальчик как загипнотизированный идёт по коридору, пока из комнат виден проблёскивающий из окон холодный солнечный свет. Дыхание спирает. Возникает страх слежки, что за его блондинистой тушкой кто-то следит, наблюдает; он под прицелом. И осознавая это, юноша тяжело взглатывает, всем своим весом опираясь руками об стол. Пульс скачет как бешенный, но он знает, что ему нельзя нервничать. Только не сейчас. И пугаясь своей истерики ещё больше, Томми пытается успокоиться, падая напол. Комната кружится, вертится, пока не начинает напоминать карусель. Мальчик старается ухватиться за столешницу, двигает стол на себя, и тот переворачивается. Но он даже не слышит шума, поглощённый игрой своего разума.       Томми тяжело дышит, пытается вдохнуть побольше воздуха в лёгкие, хватаясь рукой за грудь. Он в панике рассматривает предметы в комнате, что могли бы ему помочь, пока до него не доходит чужой крик прямо в ухо.       — На меня смотри! — брюнет держит его лицо, нависая над ним. Его тень закрывает собой Томми, заставляя разум уйти во мрак.

***

      Джордж устало вздыхает, с усилием поднимая юношу на кровать. Его сил не хватает даже для того, чтобы двигаться, так зачем он решил поднять этого ребёнка? Зачем решил помочь, пусть тот в этом и нуждался?       Возможно, Джордж просто хотел отплатить за своё спасение и дальнейшую заботу. Томми точно был нужен Вилбуру, а тот наверное, разочаровался бы в смерти союзника. С одной стороны, это повысило бы важность Джорджа, ведь тогда остался бы один в расположении у мужчины. Он мог бы как обычно прятаться наверху, делая вид, что не слышит и не видит ничего и никого. Но когда он услышал чужой плачь, то сам не понял, как спустился вниз.       Перед глазами всплывают неприятные воспоминания, которые Джордж старался забыть. Ему стыдно за попытки помочь младшим. Он не должен был этого делать, ведь лишняя доброта обернулась ему только во вред. Джордж не желал больше никому помогать, стараясь не обращать внимания даже на тех несчастных, что избивали в туалете. И почему именно Томми вызвал в нём эти странные чувства?       Неужели Джордж беспокоится о ком-то, кого встретил впервые не больше, чем почти что месяц назад? На него это ни капли не похоже.       Зайдя в комнату, он лишь увидел дрожащего подростка, чьё изгибающееся тело напоминало истерики Дрима. Неужели у этого мальчика тоже есть такая проблема, как и у его уже мёртвого друга?       Но что ему делать с ним теперь? Мальчик мог замёрзнуть, и задумавшись об этом, Джордж смог дотащить его тело до кровати. Может, укрыть его и оставить так?       В голове всплывают моменты, когда медсёстры заходили поздним вечером в палату, заботливо укрывая всех уже спящих детей пледом. Джордж не всегда жил в своей палате. Он помнил огромную комнату, в которой находилось по меньше мере двадцать таких же пятилетних детей, как и он. Некоторые являлись новенькими, а кто-то здесь был уже давно — как несколько лет. Джордж точно не помнит, когда и как попал в больницу, но точно знает, что был рождён не в её стенах. Это чувство было с ним всегда и он верил в него, не зная даже причины.       И правда, какие были агрументы у этой мысли, чтобы окунуться в её правоту до беспамятства? Как будто Джордж всегда знал, что был не из этой больницы, но не было точных доказательств этого.       Он посмотрел в зеркало в ванной. Комната была тёмной, а источником света являлось лишь маленькое открытое окошко, бросающее светлые лучи в сгустки темени. Джордж рассматривал себя в отражении, щурясь от света, ударяющегося ему прямо в глаза. Он, как всегда, был бледным и костлявым. Слабость в теле стала его верным другом, а головокружение, которое временами возникало, уже было привычной реакцией на слишком резкие движения.       Джордж знает, что он слабак. Он ни черта не умеет, оказываясь для всех обузой. И даже для Вилбура он станет таковым. Но чтобы выжить, парень должен стать полезным. Он может помогать Томми, или самому мужчине; учиться стрельбе и владении клинком. На это нужно время, но он будет учиться       У него не было особого желания следовать за этим человеком; тот просто попался под руку, когда тому было самое время. Парень решил, что будет плыть по теченью, которое называется « жизнь ».       Его глаза наполнены мраком. Он видел много детей с абсолютно разным цветом глаз, многие удивлялись его чистому тёмному оттенку, некоторые восхищались им, а другие в отвращении изменялись в лице. Или же, по крайней мере, Джордж понимал таковыми их эмоции.       Он щупает свои сальные волосы. Может быть, ему их отстричь? Они выросли до середины шеи, а чёлка мешает глазам. Раньше его стриг Дрим, что было очень мило с его стороны. Но вот уже месяц, как Дрима просто нет в живых. Смог ли Джордж отпустить его за это время? Парень горько улыбнулся.       Он рыскает на кухне, открывает и закрывает ящики, с отвращением отворачиваясь от покрывшегося плесенью хлеба. Находя нож, Джордж не церемонится, сразу же прислоняя лезвие к прядам и нещадно их отрезая. Не все волосы получается укроротить, и корячась на стуле, Джордж пытается убрать длину прядей на макушке.       Спустя время у него получается хоть немного, но укоротить свои волосы. Он смотрел на себя в зеркало, морщась от его « хороших » навыков парихмахера. И правда, даже у Дрима это получалось в разы лучше...       Проходя мимо спальни с пачкой орехов, Джордж быстро бросает взгляд в сторону блондина, сильно укутывшегося в одеяле, словно в коконе.       На его губах застывает улыбка. Пусть их первая встреча и не задалась, но как бы Джордж не сторонился Томми, он всё равно обязан с ним подружиться. Вилбур уже знакомил его с ним, и честно сказать, для него эта встреча была очень неловкой. Мужчина ушёл в другую комнату, оставляя парней наедине. Томми что-то смущённо мямлил, тушуясь от чужого пристального взгляда, а Джордж просто не мог найти слов, мрачно сохраняя молчание до прихода мужчины. Было стыдно, неловко и даже немного боязно.       Воспоминания об его горячке и невыносимой боли, от припоминания которого у него по телу проходит табун мурашек, Джордж старается не ворошить. Но даже если восстанавливать в памяти тогдашние события, парень может с уверенностью сказать, что ничего не помнит. В его голове всплывают лишь единичные моменты, которые потрясли его до глубины души: он помнил, как Томми что-то шептал ему, видимо, перевязывая его рану; как грудную клетку что-то сдавливало, а острая боль в самом центре никак не унималась; как мальчик подтвердил его догадки о том, что Дрим мёртв.       И сколько бы Джордж не страдал, сколько бы не терпел боль, самое худшее воспоминание в его жизни было связано с самым светлым и добрым человеком, что он только знал во вселенной — с Дримом.

***

      В кабинете медсестры всегда светло, немного прохладно, но если хорошо обжиться, то даже появляется некий уют. Женские духи, которые уже давно приелись носу, витали тонким ароматом в воздухе. Перекладывая пачки со шприцами в ящик, девушка поглядывала на ребёнка, что сидел в нескольких метрах от неё на лавочке у окна. Он был спокойным даже в такой страшный для многих детей момент, как взятие крови.       Он хорошо держится — отметила светловолосая, сидя на корточках у огромного комода. Она перевела взгляд на старшую медсестру, что записывала что-то в журнал. Его содержимое заставляло любопытство девицы пёстро сверкать, но отвечая тяжёлым и мрачным взглядом на чужой интерес, дама лишь грозила ей прищуром, опуская свои глаза обратно в тетрадь.       Девчушка лишь устало вздохнула, поднимаясь с корточек. Старшая медсестра — старая и уставшая женщина. Ей был шестой десяток, если не больше. По крайней мере, за то время, что она работает, о ней ходило много слухов. То говорили, что она мутная и загадочная личность, то разбавляли это разговорами о её вдовстве, констактируя это отсутствием каких-либо упоминаний её детей, или мужчине. Пусть ни в один из слухов верить не хотелось, мозг это всё-таки впитывал, а жалость к этой персоне появлялась автоматически. Блондинка если честно, уже устала от непривычной для неё работы. Но завтра должны быть выходные — единственное успокоение, которое помогало дожить этот день. Сзади слышится скрип двери и девушка оборачивается.       — Старшая медсестра, вот инструменты! Я же не опоздал? — звонко спрашивает рыжеволосый парень в белой форме, прокатывая тележку с медицинским содержимым. Его яркие локоны сильно выделялись на фоне белоснежной одежды и других таких же макушек вокруг, отличавшиеся лишь смуглым оттенком.       Женщина устало поднимается, проверяя всё на целостность и отсутствие каких-либо инструментов, или лекарств.       — Что, даже не похвалите? — нарочито грустно протянул юноша, что ростом был с саму дверь! Девушка поражённо разглядывала его, паралельно кидая взгляд на мальчика, что заёрзал от вида блестящих шприцов и различных режущих инструментов. Она хихикнула, сразу же замолкая, когда внимание высокого незнакомца переводится на неё.       — А это кто? — девушка собирается ответить, уже было раскрывая рот, как за неё это делает старшая.       — Новенькая. Пришла на практику к нам, мол, опыт нужен для работы медсестры. — Женщина кивает, давая понять юноше, что в тележке есть всё, что ей нужно. А после фыркает. — Вот же, молодые к нам всё прутся и прутся. А у нас мест уже нет! Пусть окстятся и пойдут в другое место работать, итак больница уже переполнена, а зарплаты как и не хватало, так и не хватает.       Парень мычит в ответ, явно разделяя с ней это мнение, сам выглядя не намного старше блондинки. Но медсестра уже находится среди своих мыслей, раскладывая на столе баночки с лекарствами, как будто не бубня себе под нос гадости в сторону недавно нанятых работников. Новенькая с досадой смотрит на длинноногого, моментально встречаясь с ним взглядом.       — Как тебя зовут? Меня вот Майк!       Студентка поправляет халат, — Я Никки, приятно познакомиться. — она ярко улыбается, кидая взгляд за спину Майку, чтобы посмотреть на маленькое каштановолосое чудо, что тревожно сидит на лавочке. Ей было немного жаль мальчика, но зная, что с ним не приключится ничего плохого, она просто считала немного смешной его реакцию и поведение в этот момент.       Майк оказался милым собеседником, и как бы Старшая медсестра на него не шикала, приказывая сохранять тишину в кабинете и повторяя, что это им не детский сад, чтобы смеяться над шутками, он всё равно продолжал как младшеклассник, шептать девушке на ухо разные факты, что знал о животных, и биологии в целом, что было необычно. Его знания были поразительны, и узнав до знакомства с парнем о них заранее, она бы точно представила его личность, как стереотипного ботаника. Но перед ней был улыбчивый экстраверт, что не мог умалчивать даже о тех фактах, что были Никки уже давно известны. Она лишь тихо хихикала в кулак, пока дверь вновь не раскрылась, и вытягиваясь по струнке, ребята не перевели взгляд на такого же как и медсестра, серьёзного и мрачного доктора в белом халате. Он положил на стол папку, и взяв её в руки, женщина сказала всем, кроме мальчика, выйти из кабинета.       Закрывая за собой дверь, Никки и Майк сразу же начали переговариваться.       — Чего это она? Думает, мы не видели, как кровь берут у пациентов?       — Не знаю вообще. Такое чувство, будто мы для них дети какие-то, а не работники. — парень потягивается, выпрямляясь в спине и становясь ещё выше, чем был до этого. Никки для него была пищинкой, и еле доходя ростом до его плеча, она усмехнулась.       — Кстати, видел глаза того мальчика? У него же гетерохромия? Очень красиво выглядит.       — По-моему, он не очень этому рад, раз отращивает чёлку. Выглядеть скоро как эмо будет.       — А ведь жаль, что у такого ребёнка уже есть комплексы. Сколько ему? Лет одинадцать?       — Скорее всего. — протягивает парень, после чего он окликается на зов сотрудников, что просят его помочь то ли с перевозкой лекарств, то ли с отдачей важных документов, и парень — человек с большой душой, бежит им на помощь, с улыбкой прощаясь с Никки.       Та машет ему рукой, вспоминая о том, где ещё ей нужно сделать работу. Даже спустя огромное количество времени она вспоминает этот день с улыбкой.

***

      Жизнь Никки идёт своим чередом. Она заканчивает колледж, а после этого с помощью связей устраивается в эту же больницу. Выпускница с детства мечтала стать медсестрой, или кем-нибудь ещё, лишь бы было связано с врачебным делом. Она рада, что смогла без помощи родителей пробиться сюда своими силами. И вот уже прошло несколько лет, как она работает медсестрой в этой крупной больнице. Для неё это место было уже как родным, и даже если она сильно уставала от него, девушка всё равно любила свою работу.       Майк всё чаще приходил к ней в кабинет, приносил кофе и какие-нибудь вкусности из столовой, обедал с ней на перерыве, и чувствовалось, что они всё больше и больше сближались.       Парень не сразу начал рассказывать о своей семье, а лишь спустя несколько месяцев общения. Оказалось, что ему было всего двенадцать лет на тот момент, когда вышел на свою первую работу. Его семья не была благополучной, а даже наоборот — отец пил, а мать не появлялась дома, работая с утра до ночи. Никки знала, что Майк скрыл много деталей из своей биографии, не доверяя ей большего, чем она должна была знать. Но девушка не обижалась на него, а лишь понимающе накрывала его руку своей, подбадривающе сжимая.       Она чувствовала, что между ними вырастает понимание. Майк знал, каково это — расти без матери; Никки же понимала, как это — жить без отца. Обделённые в родительской любви, они чувствали, что их судьбы схожи. Никки и Майк учились, не покладая рук, чтобы в будущем у них была хорошая работа. Но сидя прямо сейчас на так называемой « вершине », смотря свысока на весь свой пройденный путь, на душе оставалась пустота. У них больше нет цели, ради которой стоит трудиться. Жизнь Майка и Никки превратилась в рутину, а с каждым днём пребывание в этом мире становилось всё тяжелее.       Наверное, они держались лишь ради друг-друга. Их семьи были в другом городе, да и не общаются они уже совсем давно.       Никки иногда рефлексировала и подозревала, что то, что происходило между ними — никак не назвать любовью. Они выговаривались друг-другу, целовались в подсобке, ходили на прогулки в общий выходной, но в их недоотношениях не было искры. Ни трепета, ни волнения никто из них не испытывал. Их общение будто бы само собой стремилось к отношениям, что даже не пугало. Это было предсказуемо, и если честно, ни у кого не возникало особой радости, или разочарования из-за того, что происходило между ними.       Возможно, они просто были слишком уставшими. Работа пусть и становилась со временем всё престижнее, но и сложнее. Каждого из них повысили в звании, а значит, количество работы тоже увеличивалось.       Никки смотрит на ребёнка, плачущего в углу. Её безэмоциональное выражение лица не могло сравниться с тем, что было в первые месяцы её работы здесь. Она присела около мальчика, собирая все свои силы и крупицы жалости для того, чтобы потратить их на беззащитное существо, которое давится своими слезами прямо сейчас.       — Что случилось? Ты поранился?       Мальчик дёргается, не отрывает ладони от лица некоторое время, пока из-за пальцев и чёрной чёлки не выглядывают его тёмные глаза. Она продолжает смотреть на него, никак не изменившись в лице, и от этого мальчика бросает в дрожь. Никки лишь делает так, как бы сделала в любой другой такой случай — поднимает его на руки, поглаживая по спине. Она смотрит по бирке на его шее из какой тот палаты, и относит его туда, пока чужие слёзы оставляют влажный след на её плече.       В тот день Никки поняла, что не испытывает совсем ничего, кроме бесконечной усталости. Она как кукла, или робот, который лишь имитирует поступки реального человека, не имея в себе ничего, кроме пустоты.

***

      Сирена началась внезапно. Все считали, что это учебная тревога, но всё равно сомнение кричало в сердце, заставляя его биться всё чаще и чаще, что что-то не так. Никки бежала по коридору, пока в руках у неё были её каблуки. Она скользила пятками по кафелю, врываясь в кабинет бывшей старшей вожатой.       — Что происходит? Почему проводят эвакуацию во всём здании?       — Ты думаешь, я сам понимаю, что происходит?! — Майк закрывает чемоданчик с разными пробирками как можно аккуратнее, пока его голос не говорит того же о его спокойствии. Поднимая его двумя руками, он чуть ли не роняет предмет, не имея особой физической подготовки. Девушка дёргается, норовясь поймать чуть что падающий предмет, но видя, что угрозы нет, выравнивается в спине.       — Я сидела в кабинете и думала, что это проверка. Но когда вышла, то в здании уже никого не было! Что за блядство?!       — Успокойся, Никки. Нам нужно спускаться на первый этаж, а потом расспросить всех о случившимся. Побежали!       Они пробегали по знакомым пустым коридорам, удивляясь одиночеством бледных стен. Такую картину врачи видели лишь поздней ночью, когда делали последний за день обход у пациентов. Сейчас, после всего этого шума, такая картина выглядит особенно пугающей. Беспокойство заставляло сердце Никки и Майка страдать. Что случилось с детьми?       — Что у тебя в чемодане? Разве работа сейчас важна?       — Этот чемоданчик стоит больше, чем обе наши жизни. Поэтому да, прямо сейчас он важен.       Никки в ужасе раскрывает рот, на секунду останавливаясь, но спустя мгновение продолжая ход. По видимому, даже спустя такое количество времени, девушка не получила ни капли доверия со стороны начальства. Когда как Майк довольно преуспел в этом, но никак не советовал поступать также, как и он. Предупреждал, что слишком опасно. А Никки старалась верить, хоть и не могла понять полностью, в чём заключается так называемая опасность.       Перед тем, как спуститься с лестницы, парень неожиданно передаёт железный чемоданчик Никки. Та удивлённо взирает на него, видя на чужих устах неожиданную улыбку.       Её глаза расширяются сильнее, и раскрыв рот, она пытается сказать хоть что-то, но чужой шёпот заставляет её замолчать.       — Похоже, это случилось... — он сразу же изменяется в лице. — Слушай внимательно, Никки: прямо сейчас начало чего-то очень ужасного, из-за чего ты можешь умереть. Мирные дни окончены, и теперь единственный способ выжить — это стать сильнее, и получить этот чемоданчик. На улице больше не будет безопасно, многие люди мутировали и стали ужасными существами. Мы должны сохранить этот футляр, чего бы нам это не стоило. Сейчас на нас ответственность за жизни всего города, нет, всего материка!       У неё дрожат губы, а руки стараются удержать тяжёлую ношу как можно крепче, пока мозг старается обработать информацию. Никки заикается, — Что за чертовщину ты несёшь? — хмурится, сжимая в руках нечто очень важное. Даже она сама не может понять до конца всю ценность этого чемоданчика.       — Ты сама поймёшь, когда увидишь.       Майк ведёт её в совершенно другую от лестницы сторону. Они врываются в другой кабинет, открывая ключами специальными ящики, из которых достают ружья.       — Ч-что это? Майк, почему здесь... Чего нам вообще опасаться? Больницу захватили террористы, или что? Что происходит?       Майк не отвечает, лишь умело зарежает ружьё. Никки удивлённо наблюдает за его движениями, не отрывая глаз. Когда он успел научиться этому? Неужели знания из армии до сих пор остались сохранёнными в его голове?       Её руки крупно дрожат, и не выдерживая ситуации, женщина падает на колени.       — Никки! — парень подлетает к ней, щупая лоб на наличие температуры.       Она переводит на него взгляд, наполненный ужаса. Всё её лицо побелело. — Майк, не молчи. Скажи прямо, что происходит, и зачем нам ружьё в больнице, чёрт возьми? Ты точно не привлечён ко всему этому?       Мужчина молчит. Он гладит Никки по щеке, сочувственно хмурясь.       И тогда девушка понимает — она не может ему доверять. Женская рука утыкает дуло пистолета ему в грудь, оставляя палец на крючке.       — Говори правду, Майк. Ты заодно с террористами?       — Что? Нет! — он тяжело вздыхает, напрягась внутри, — Никки, я... Боже, прости. Я привязан к этому делу, да, но я не террорист, или кто-то там ещё. Я не враг, а союзник тебе. Убери ружьё, пожалуйста, и доверься мне. — Никки чувствует, как подрагивают чужие ладони. Её лицо искажается в гримасе боли, что она никак не может взять под контроль.       Девушке хочется ему верить. Доверять тому, кому доверяла больше всех. И сейчас этот человек дал ей оружие, чтобы помочь. Неужели для неё ничего не значило всё то, что было между ними?       Она колеблется, но видя чужое выражение лица, всё-таки опускает пистолет.       — Я-... Прости, не знаю, что на меня нашло...       — Тихо, всё хорошо, я понимаю твоё состояние сейчас, солнце. — Майк обнимает Никки, поглаживая её по спине. Девушка подрагивает в его руках, но спустя время сама поднимается, беря в руки орудие и приходя в себя. В её глазах всё ещё есть влага, а нос не перестаёт шмыгать, но девушка пытается взять себя под контроль. Майк отряхивается от невидимой пыли, не смотрит в глаза девушке, что заставляет её винить себя в таком поведении, обращённому к ней. И зачем она только всё это устроила...       Они выходят из кабинета. Парень на ходу объясняет, что им нужно спуститься вниз и выйти через чёрный выход. Девушка внимательно озирается по сторонам, пока рядом идёт Майк, держа в руках автомат.       — Разве аномалии не услышат выстрелы?       — У нас нет другого выбора, кроме как использовать огнестрел. Он самый эффективный, но к сожалению, неудобный и шумный.       Никки грустно смотрит на чужие широкие плечи. А ведь когда-то он был светлым душой и улыбкой юношей. И когда он так сильно изменился? Когда успел так повзрослеть? А в какой момент успела так поменяться она?       Раздаётся выстрел. Женщина вскрикивает, замечая истерзанную девушку в порванной одежде, измазанную в крови и грязи. Её конечности увеличились, а взгляд стал пустым, не имеющим ни единой эмоции. Кожа побледнела и покрылась фиолетово-синими венами; куски ткани и кожи свисают с тела, но крови совсем нет. Существо яростно кричит, прыгая в их сторону, пока шквал пуль врезается в её тело. Никки стреляет ей в глаза, попадая через раз. И почему она не ходила на стрельбу, пока могла...!       Как только аномалия перестала двигаться, Майк хватает девушку за руку, в быстром темпе спускаясь по лестнице. Они продолжают отстреливаться по очереди, пока один из них перезаряжается.       — Это бесполезно! Чем больше стреляем, тем больше сюда приходит этих тварей! — Никки чувствует, как её руки уже устали держать пистолет и чемоданчик, но она продолжает терпеть. Адреналин заставляет её пульс подскачить, а дыхание спирает от страха. Чтобы разобраться в том, что происходит, совсем не хватает времени. — Они такие мерзкие, фу.       Парень перезаряжает автомат, обстреливая оставшихся монстров. Один из них подпрыгивает совсем близко к ним, и Майк в испуге начинает мазать, но девушка успешно убивает монстра в полёте. Их успевают задеть несколько раз острыми когтями, но раны остаются не слишком серьёзными, чтобы обрабатывать их прямо сейчас. В момент, когда она получила первую царапину — она наконец осознала, что всё это реально.       Они бегут к запасному входу. До ушей доносятся крики из других комнат, что пугает до жути. Никки считает странным, что нигде не видно трупы детей, или других пациентов.       — Стой, — мужчина неожиданно сворачивает с пути, перенаправляя их движение в абсолютный тупик.       Девушка обеспокоенно оборачивается назад, замечая взглядом потихоньку, будто следив за добычей, следующих за ними монстров. — Зачем мы свернули? Оставалось же совсем чуть-чуть.       Майк не отвечает, а лишь подходит к окну, пытаясь его открыть. Ручка не поддаётся, и одним движением автомата он разбивает его, подзывая к себе девушку. Отверстие было совсем маленькое, но достаточное, чтобы кто-то миниатюрный пролез через него. Парень дотрагивается до её спины, подзывая идти вперёд. Не задумываясь, что творит, Никки убирает обломки стекла, оставляя кровавые порезы на ладонях. Она шипит, но пролезает одной ногой в маленький проход, вставляя и вторую.       — Давай быстрее! — голос Майка прерывает шквал выстрелов. Девушка пролезает всем телом в дырку, пока её ткань на штанах и блузке беспощадно рвётся, и лишь взяв чемоданчик, поданный Майком, Никки понимает — парень не сможет пролезть.       — Майк!       — Убегай, Никки. — он делает ещё пару выстрелов, монстры кричат, извиваясь от боли. У некоторых всё ещё остались болевые рецепторы, а кровь хлестала из уже мутировавших тел фонтаном. — Кто-то должен пожертвовать собой. Всё же, частично из-за меня это всё и началось.       — О чём ты...       Он подходит к окну, беря её руку в свою. Никки всё ещё не может осознать, что их отношениям, совместной жизни и планам пришёл конец.       — Живи счастливо. И спаси мир. — в конце голос парня срывается на шёпот. Хоть женщина и не видит его лица, но она понимает — Майк плачет. Он тоже не хочет умирать.       — Выживи. — пусть она и понимает, что просит сделать невыполнимое, она захлёбывается своими слезами сильнее, слыша ответ:       — Конечно. Она забирает чемоданчик, старается не поддаться рвотному позыву, и просто бежит прочь. Она не знает, жив ли Майк, или мёртв. Девушка бежала, вытирая слёзы окровавленными и испачканными рукавами её блузки, чтобы просто видеть дорогу. Она уверена — Майк умирает, молодая работница будто слышит это. Его съедают, разрывают на куски, обглатывают кости, кидают в стену, размазывая его тело по белому кафелю первого этажа. Девушка лишь надеется, что парень умер безболезненно. Перед её глазами всё ещё всплывает эта жестокая картина, и не успев среагировать, она закашливается, пока из её рта выходит ещё непереваренная пища.       Ещё двадцать минут назад всё было хорошо — девушка заполняла документы и пила свой давно остывший кофе. Но как её спокойная рутинная жизнь превратилась в вот это?       Она не знает, что теперь делать. Единственная мысль, что достигает её разума — доставить чемоданчик в безопасное место. Хотя бы так она исполнит последнюю волю Майка.