Ничего не заканчивается

— … Вдоль ночных дорог шла босиком, не жалея ног! Все сутки, проведённые на вокзале, Енисейский распинался о том, как им повезло с обратными билетами. Что на этот раз все они оказались в одном вагоне, все вместе. Удобно и весело. Сейчас его материли так, как не материли даже на лекции по тагмозису. А на той лекции Ян шёпотом дошёл до восемьдесят второго поколения Енисейских. Начиналось всё очень даже мило. Никто особых иллюзий по поводу ночлега на вокзале не испытывал. Все понимали, что это будет неудобно, неуютно, довольно неловко и возможно даже холодно. Но вышло не так уж и плохо. Станция популярностью не пользовалась от слова вообще, так что свидетелей их падения не было. Работники только пожали плечами и прогонять не стали — не бомжи ведь их вокзал оккупировали, просто тридцать студентов и всего на одну ночь. Весь день Ян доводил однокурсников до белого каления, предлагая им представить звон стаканов в подстаканниках, дымящиеся контейнеры с лапшой, как под колёсами на рельсах поднимается пыль и как шуршит чистое постельное бельё. Но, несмотря на эти провокации, расположившись кто на жёстких стульях, кто в спальниках на полу, ворочаясь и просыпаясь каждые полчаса, все провели эту ночь вполне себе тихо. Чего нельзя было сказать о предстоящих часах в поезде. — Сердце его теперь в твоих руках — не потеряй его и не сломай! Гул сорока голосов из соседнего вагона не смолкал ни на секунду. Когда студенты только заходили в вагон, покачиваясь из стороны в сторону под тяжестью рюкзаков, давивших на затёкшие спины и отбитые бока, проводницы почему-то смотрели на них крайне сочувственно. Томе сразу показалось это довольно подозрительным. В прошлый раз на ораву студентов все только кидали полуиспуганные-полупрезрительные взгляды, очевидно, ожидая балагана в тихом вагоне. И вот так вымученно участливо проводники смотрели уже на тех, кому не повезло попасть в один вагон с практикантами. Но сейчас всё было наоборот. Поначалу Тома скинула это на их уставшие, невыспавшиеся лица, которые вполне могли вызвать жалость, но буквально через пару минут всё стало ясно. — Блять, эти малолетние ебулдуи никогда в жизни не заткнутся, — ворчит Ян на нижней полке, пряча голову под подушкой. Ещё пару часов назад они представляли бесконечные линии передач за окном, ползущий по стенам оранжевый предзакатный свет и мерный стук колёс, а теперь расспрашивали проводников о том, не едут ли в соседнем вагоне дембеля. Оказалось, в восьмом вагоне из Мурманска в Санкт-Петербург едут сорок восемь тринадцатилеток на спортивные сборы. — Белонович, следите за языком, — бросает на ходу Яценко. Ему говорить легко, он идёт в своё купе-преподавательскую, которое расположено от визжащего, гремящего и матерящегося вагона практически в противоположной стороне поезда. С ним в этом купе едут и Саша с Енисейским, но эти двое хотя бы мужественно переживают этот аудио-кошмар вместе с практикантами, затыкая уши и нервно помешивая чай. — Такое сквернословие не достойно высокого звания универсанта… — Так, может, вы сходите к ним и попросите их быть потише? — Ян резко садится на кровати. — Иначе я не удержусь от морального падения и попрошу Елизавету Павловну подмешать им в чай… Как это называется, Том? — Гутталакс. — Во. Алексей Алексеевич останавливается в проходе и поджимает губы. Естественно, будь это в начале практики, он бы закатил целую лекцию на тему уважения и субординации, чтобы на базе к нему относились серьёзнее. Но сейчас, когда столько всего позади и пытаться установить безоговорочный авторитет ему уже не нужно, хочется только добраться до Ладожского вокзала без происшествий. Яценко разворачивается, неловко задев чьи-то ноги в проходе, и бегает взглядом по лицам студентов. — Владимир Львович, Александр Дмитриевич, составите мне компанию? — предлагает он с напускной бравадой в голосе, хотя по раскрасневшемуся лицу и нервно дёргающемуся кадыку под тугим воротом рубашки ясно, что он в ужасе. Они только вымученно вздыхают, забавно синхронно трут с усилием лица, поднимаются с мест и гуськом удаляются по направлению к восьмому вагону. — Это, блять, никогда в жизни не сработает, — поднимает голову Саша. Сейчас временное затишье. Видимо, те решили дать преподавателям оттарабанить свою возмущённую речь, чтобы потом начать орать ещё громче. — Реверсивная психология, подростки, всё такое. — И что ты предлагаешь? — Рита выпускает воздух сквозь стиснутые зубы. — Подойти к ним и попросить верещать громче? — Кстати, Саш, — подаёт голос Николаша, — ты же психолог. Может, придумаешь что-нибудь? — Непрактикующий психолог, — поправляет она, переворачиваясь на спину и вздёргивая вверх указательный палец. Но заметив осуждающие взгляды остальных, всё же объясняет. — Ну бля, ебать, я могу разузнать, как их родители повлияли на становление их характеров в возрасте до пяти лет, как нахождение в спортивном, а как следствие, психологически нездоровом коллективе сформировало их комплексы и понапоставить им СДВГ, но в целом это всё. — А лоботомию им сделаешь? — вставляет Ян, и по полкам пробегает нервный смешок. — Белонович, смирись. Это их способ выразить протест, потом перерастут. Я бы сказала, мол вспомни себя в тринадцать лет, но ты походу не перерос. Наблюдать за Сашей и Яном можно бесконечно. Иногда Тома ловит себя на мысли, что их переругивания неплохо было бы записывать куда-нибудь в заметки. Но, во-первых, что она будет делать с гигабайтами бессвязных перепалок на своём телефоне, а, во-вторых, это противоречит её пунктику на личное пространство. Впрочем, этот пунктик ничуть не мешал ей любить поезда. Безотносительно конкретно этой поездки, естественно, но в целом-то это огромное поле для наблюдений. Хотя иногда и казалось, что следующие сутки пройдут ужасно — однажды, лет в пятнадцать, она всё-таки попала в один вагон с настоящими дембелями. Но эта поездка стала одной из её любимых. Ребята попались достаточно молодые, чтобы с ними можно было разговаривать относительно на равных, но при этом достаточно взрослые, чтобы пятнадцатилетнюю Тому всё же воспринимали как ребёнка. Тогда даже атмосфера общей усталости не омрачала картину. Больше половины возвращавшихся срочников были из тех, кто удачно бегал от армии по университетам несколько лет, но всё же не успел спрятаться в аспирантуре. Кого там только не было — ветеринар, журналист, геодезист, пара человек с философского факультета и ещё тройка с вычислительной кибернетики и даже один актёр. Служить явно никто из них не рвался. Поэтому тогда, возвращаясь домой, они пели под гитару, звонили матерям на каждой станции и рассказывали, очень много рассказывали. Очевидно, в Томе они увидели новое неискушённое лицо, с которым можно в сотый раз поделиться дурацкой армейской байкой, намозолившей уши всем сослуживцам, и получить свежий фидбэк. Особенно ей запомнился Святой — Тома даже его имени не знала, потому что обращались к нему только так. Просто как-то так вышло, что если среди ушедших в самоволку был Святой, то никого никогда не ловили. Святой, не иначе. — … Это же связано с комплексом неполноценности, который развивается у детей-спортсменов в условиях вечной конкуренции, давления тренеров и… — Да мне похуй, — Ян едва на месте не подпрыгивает. — Я им их клюшки ебаные в жопы запихну, если не заткнутся. — А, — Саша наигранно хлопает глазами. — Всё по Фрейду. — Ах ты сука. — Забей, Фрейд всё равно хуйню нёс по большей части. — Вообще-то там футболисты едут, — примирительно вставляет Медвецкий, зарабатывая этим только два гневных взгляда в свою сторону. Чтобы не заржать, Тома отчаянно всматривается в валяющуюся на полке бутылку колы и сразу об этом жалеет — только радуется, что за столько лет абсолютно разучилась краснеть.

***

Привокзальный магазинчик выглядел настолько очаровательно в своей безвременности, что Томе тогда на секунду показалось, что ей снова лет девять. Всей толпой туда они, конечно, пойти не могли, так что человек семь с группы вместе с преподавателями записали все хотелки, собрали деньги и отправились в эту постсоветскую капсулу времени. Список продуктов бесхитростный: бич-пакеты, чай, какое-нибудь печенье и всё в этом духе — что-то, что можно взять с собой в поезд. Хотя на нормальные продукты рассчитывать не приходилось — магазинчик явно был рассчитан на залётных путешественников, так что практически все полки были забиты шоколадками, готовыми наборами с едой и одноразовыми бритвенными станками. С потолка свисали длинные липкие ленты от мух. Не помогали ни разу. Летом в Карелии был мокрец — такая мелкая мошкара, от которой никуда не деться — липнет к потным рукам, забивается в нос, путается в волосах, так что даже Тома со своей выдержкой пару раз сорвалась. Стало немного легче после разговора с одним из работников станции. «А? Мокрец? Да это не мокрец ещё. Мокрец в августе–сентябре, там ходишь с руками чёрными, потому что этой падлы так много и она на кожу садится». В магазине как-то совершенно по-странному тихо, только где-то в углу шуршит радио, и Цой поёт, что перемен требуют наши сердца. От этого обстановка выглядит ещё забавнее — здесь же явно лет двадцать ничего не менялось. — Бу, — раздаётся над ухом, и Тома чуть не запускает в источник звука бутылкой колы. Её иногда удивляет, как ему периодически удаётся так незаметно подкрадываться, когда обычно он громыхает тяжёлыми шагами ещё за несколько метров. — Ещё немного, и угадай, где бы у тебя оказалась эта бутылка. — Я нам печенье взял, — вместо догадки выдаёт Саша, совершенно по-идиотски улыбаясь. Чудовище. В магазине синеватый мигающий свет играет в волосах, на улице почти стемнело, и полки идеально закрывают их от чужих глаз, но Дробаш всё равно понемногу отшагивает куда-то в сторону, и Тома автоматически идёт за ним. — У меня здесь какое-то странное ощущение, — Тома на ходу оглядывается по сторонам. Вокруг никого. — Как в той серии Смешариков про край земли. — Ну да, здесь, конечно, суверенитет на уровне Австралии, — фыркает Дробаш, продолжая идти спиной. Очевидно, этот магазин он знает вдоль и поперёк. — Хотя Юре, вон, нравится. Он же местный почти. Откуда он там, из Лошков? — Ну про это я не знаю, — Тома едва не роняет продукты из рук, стараясь подавить смех. — Если ты про малую родину, то он из Лоух. Посёлок городского типа. — Какой-то городской тип держит целый посёлок, дожили, — вздыхает он. Ну нет, Тома никогда не привыкнет к его каламбурам. Шагает спиной с ужасно довольным лицом, даже ни разу не врезавшись в полки с товарами. Даром что по лесу так аккуратно не ходил. — Можешь отдать продукты мне, — кивает на корзину. — Да мне не тяжело. — Я знаю, — отвечает он. Явно что-то придумал, потому что смотрит выжидающе и подставляет корзину. Тома послушно складывает продукты туда. — Отлично, — улыбается он и всё так же спиной заворачивает за угол. Где-то через ряд матерится Серёжа, потому что на него наверняка свалили весь тяжёлый труд и он сейчас ходит, обвешенный дошираком и шоколадками. У кассы скорее всего уже стоит Енисейский и закатывает глаза, потому что они вообще-то зашли сюда на десять минут, а болтаются по магазину целых двадцать — несмотря на то, что у них ещё вся ночь впереди и они никуда не спешат. Тома слышит, как с каждым её шагом удаляется радио, откуда уже Альянс поёт про голоса, которые зовут на заре. И песня даже не про шизофрению. Когда Тома наконец заворачивает за угол, Дробышевский уже кладёт корзину на пол. За углом оказывается неприметный закуток с поворотом на техническое помещение. — Я подумал, — начинает он, осторожно вскидывая взгляд и протягивая руки, — что я с ума сойду за шестнадцать часов в поезде без личного пространства и с Яценко под боком, — смотрит всё так же выжидающе, но будто с опаской. Видимо, всё не может привыкнуть к тому, что можно просто подойти и обнять. — Можно? — Какой же ты кот, — на это он только лыбится и выглядит уж слишком счастливым. — В крайнем случае, у нас всегда есть судьбоносный сортир, — хмыкает Саша, когда Тома наконец делает пару шагов вперёд, и смыкает руки на спине, пряча нос в волосах. — Мы не будем целоваться в туалете. — Ужасно. Могли бы закрыть гештальт вписок с девятого класса. — Ага, включили бы «Районы-кварталы» на фон.

***

Дверь вагона резко открывается. — Это пиздец, — содержательно резюмирует Енисейский. Яценко со стеклянными глазами, кажется, даже не моргая, пересекает коридор и уходит в свой вагон. — Они огромные, — произносит Дробаш таким охуевшим тоном, будто в соседнем вагоне едут всё-таки дембеля. И, как по условному знаку, справа снова раздаются вопли и какие-то биты из блютуз-колонки. — Разве за это не полагается штраф какой-нибудь? — спрашивает Вера. — Наверное, полагается, — произносит Дробышевский тоном а-ля «Как видишь, не работает» и опускается на соседнюю полку. Енисейский ещё пару секунд стоит в проходе, но всё же напряжённо садится рядом. — Нас отымели. Как детей просто, — выдаёт он и тут же округляет глаза. — Я не это хотел сказать. — Что они вам ответили? — Вера, как всегда, дипломатично переводит тему. — Ну, — перебивая Енисейского, начинает Дробаш, — если вкратце, нам объяснили, кто мы такие, кто наши родители, куда нам стоит путь держать и что с нами за это сделают. — Они реально гигантские, — продолжает Владимир Львович. — Я не знаю, что они там в своих спортшколах жрут, но им не может быть по тринадцать. — Чё делать будем? — бурчит Ян из-под подушки. Оказалось, его тонкая душевная организация настоящего драматурга больше всех восприимчива к громким звукам. Тома даже удивилась — ей почему-то представлялось, что в своё свободное время Ян скачет с тусовки на тусовку, а там такой громкости не избежать. Да и сам по себе он один нескончаемый шум. — Сейчас, погодите минутку, — Рита подрывается с места, и Тома уже понимает, что это плохо закончится. Движения нервные, дёрганые, будто смотришь старый мультик с непростительно маленьким количеством кадров в секунду. — Рит, может, не надо? — пробует Серёжа. — Им пиздец, — поезд ушёл. Рита натягивает толстовку, влезает в кроссовки и исчезает в стороне восьмого вагона. Как раз в эту секунду поезд останавливается, а это значит, впереди есть ещё несколько минут тишины. Парадоксальным образом именно на остановках никто не шумел, будто специально пускали пыль в глаза такой морочившей голову тишиной, чтобы у только севших в поезд не было шанса тут же выбежать оттуда. И пусть криков юных футболистов сейчас слышно не было, зато было прекрасно слышно Риту. Ещё с первым слогом на повышенных тонах Дробаш испуганно выпрямляется и тут же горбится обратно, потирая спину. Тома, конечно, стоя на кассе, предложила ему чем-то помазать, раз он умудрился отбить себе всю спину о стену у подсобки в магазине, но он отказался. Стоял себе в очереди довольный, так что даже Енисейский отпустил пару шуток про кошачью мяту. Рукой потирал затёкшую спину, хотя ещё пару минут назад боли не чувствовал вообще.

***

— Так, у нас минут десять, — Саша отшагивает к стене, всё ещё придерживая Тому за плечи. Свет электрических ламп начинает мигать ещё отчётливее, и это уже походит на типичное начало низкобюджетного слэшера. Даром что они в магазине, а не на богом забытой заправке, где коренастый рабочий с чумазым лицом и гнилыми зубами выдал бы что-то в духе «Чужих здесь не любят». — Говоришь так, будто за дверями нас убьют, — смеётся Тома и чувствует, как чужие руки снова смыкаются на спине. — Так и есть. Вова точно нас убьёт, раз мы тут так долго возимся, — раздосадовано тянет он, немного сжимая руки на спине, но тут же спохватывается. — Чёрт, я забыл, что у тебя бинты, прости. Честно говоря, Томе вообще не больно. Ей всё равно абсолютно. Из мыслей вырывает только вопль Яценко где-то через пару рядов, и Дробаш тоже пугается, поэтому подхватывает корзину и заворачивает за угол, где должно быть техническое помещение. Оно, разумеется, заперто, но они теперь хотя бы стоят не совсем на виду. — Я собирался как в кино, прижавшись к стене, но у тебя бинты, поэтому будем наоборот, — выпаливает он, цепляясь за запястья и кладя их себе же на шею. Откидывается спиной на стену и буквально врезается в губы, утягивая за собой. Яценко всё ещё бегает где-то между рядами и подгоняет практикантов. Уже не слышно, о чём у касс поёт радио, а электрические лампы продолжают мигать. Тома может только следить, чтобы Саша меньше бился спиной об угол какого-то стеллажа, потому что кажется, ему сейчас абсолютно всё равно на то, что происходит вокруг, со своими полупьяными глазами и холодными руками в волосах.

***

— Прикиньте чё, — произносит Владимир Львович, проверяя уведомления на телефоне — во время стоянки на станции наконец-то появилась сеть. — Яценко с поезда сошёл. — В смысле? — удивляется Тома. Его купе ведь находится через несколько вагонов, и шума там просто не может быть слышно. — Полагаю, не выдержал эмоционального давления от малолеток и сядет на другой поезд, — хмыкает Енисейский и блокирует телефон. Тома представляет, как взмыленный, красный Алексей Алексеевич стоит где-то посреди вокзала города Кемь и топает в ярости на улицу в надежде найти какую-нибудь гостиницу. И кто ж знал, что, чтобы выбить его из колеи, нужно всего лишь сорок школьников. Саша от этой новости сгибается пополам в беззвучном смехе. Трясётся так, что вся полка под ним ходит ходуном, и Томе сейчас очень хочется его поцеловать или хотя бы запустить руку в волосы, но это будет выглядеть как минимум странно. И в эту же секунду вагонная дверь распахивается и на пороге появляется Рита. Тома бросает взгляд на часы — Риты не было семь минут, и её крик за это время не стих ни разу. Поезд трогается, однако соседний вагон не спешит начинать шуметь. Рита отирает лоб рукой, длинно выдыхает и роняет «Я за кипятком». Тома готова что угодно поставить на то, что она пошла к Серёжиному рюкзаку за сигаретами. Она почему-то всё ещё врёт, что бросила. — Это ненадолго, — вздыхает Саша. Все эти семь минут она пристально вслушивалась в Ритину речь и хмурилась с интервалом в пятнадцать секунд. — Этого хватит минут на сорок максимум. — Ставлю на двадцать, — Владимир Львович протягивает руку для рукопожатия. Саша сжимает ладонь в ответ. — Сань Дмитрич, разбей. Тишина продлилась ровно полчаса. За это время Ян даже умудрился уснуть, чем вызвал у однокурсников по меньшей мере шок — практически никто до этого не видел его спящим, он всегда засыпал последним и вставал первым или не спал вовсе. Может, он и не человек вообще. Однако долгожданный покой, шуршание простыней и перестукивание подстаканников сморили даже его. Дробышевский вполголоса что-то рассказывал про свою практику по ботанике — как однажды один препод выдал «На ячмене пиво варят, иногда виски, но не у нас, у нас всяко самогон получится». Немного посетовал, что ихтиологическая практика будет проходить в Зоологическом музее, а не «в поле», потому что на его собственной практике много лет назад преподаватель в порыве вдохновения под звуки скрипения карандаша о бумагу, пока студенты рисовали рыб, сказанул: «Когда человек рисует рыбу, он вкладывает в неё частичку себя: у кого-то она радостная, у кого-то поддатая, у кого-то мёртвая». И Дробашу ну очень хотелось его процитировать в похожей обстановке. Никто бы отсылки не распознал, но он сам был бы рад. Возможно, это были лучшие полчаса за всю поездку. К тому же даже проводники немного успокоились и смогли перевести дух, даже принесли Рите бесплатную шоколадку. Но всё хорошее однажды заканчивается. — Небо уронит ночь на ладони, нас не догонят, нас не догонят! Футболисты решили вступить без прелюдий, поэтому неожиданно громкие биты резанули по ушам так, что Ян чуть не свалился со своей полки. — Нет, ну пожалуйста, — стонет он в подушку. — Только не мою любимую песню. Кажется, тяжёлый вздох издаёт сам вагон. Медвецкий уходит в туалет покурить. Владимир Львович поглядывает на часы — смотрит, когда уже можно будет уйти в свой вагон спать. Спрятаться от шума раньше и бросить своих подопечных в такой момент наверняка кажется ему кощунством. Тома только напряжённо пьёт чай, отчаянно завидуя Вейгнеру, который поехал в родной город на другом поезде. И даже немного Алексею Алексеевичу, хотя она сама вряд ли бы пошла на то, чтобы сойти с поезда бог знает где. Вдруг Ян резко вылезает из-под подушки, театрально прокашливается, делает глубокий вдох и не своим голосом выкрикивает: — Пустынной улицей вдвоём с тобой куда-то мы идём, и я курю, а ты конфетки ешь! Наверное, если бы он прямо сейчас полез в окно, все бы охуели чуточку меньше. Возможно, он действительно сошёл с ума. Но буквально через секунду, к нему подключается Владимир Львович, затем Медвецкий, заглушая их своим басом. На «М-м-м-м-м восьмиклассница-а-а…» уже все практиканты надрывают голоса так, что стаканы с чаем гремят на столах. — Мамина помада, сапоги старшей сестры… — Рита отстукивает ритм на столе, и это уже слишком близко к тому, чтобы их перфоманс начинал походить на ведьменский шабаш. Стёкла дрожат в окнах, и пол вот-вот провалится от стука ног. На следующем припеве никто уже не мычит — все просто отчаянно кричат, стараясь хоть как-то попадать голосами друг в друга. Дробышевский предсказуемо раскалывается первым и сгибается от смеха пополам, стукаясь лбом о Томино колено, но разгибаться на спешит. Видимо, усиленно молится, чтобы Цой на том свете не услышал этот ужас, хотя это маловероятно. Тату в соседнем вагоне немного затихает. — Вы что, совсем обалдели? — вырывает их из транса появившаяся на пороге Ольга Владимировна — та самая проводница, принёсшая Рите шоколадку. — Этих малолеток недостаточно, вы решили добавить? В вагоне воцаряется гробовая тишина, тут же прерываемая Моргенштерном из соседнего вагона — футболисты выкрутили звук на максимум. Ольга Владимировна поджимает губы и скрывается в служебном помещении. Енисейский бросает взгляд на часы. — Ну, время десять вечера, я спать, — осторожно вставляет он сорванным голосом и выскальзывает из вагона. Дробышевский держится дольше — сидит до полуночи, пока его практически насильно не отправляют спать под Скриптонита. Он только виновато пожимает плечами и спокойной ночи не желает — это было бы уж совсем по-издевательски. Тома ворочается с боку на бок. В этот раз с полкой ей тоже повезло, снова нижняя, и нет необходимости меняться с кем-то на верхнюю. По спине пробегает холодок от воспоминаний о том, как блеснули в окне поезда чужие холодные голубые глаза, пока она высматривала Аргунова на перроне под тихий мат Владимира Львовича. Илье ведь не могло прийти в голову сталкерить её и на обратном пути? Линии передач за окном тянутся бесконечной вереницей, разрезая тёмно-синее небо. Свет редких фонарей бежит по стенам в такт качающемуся поезду. Стук колёс немного отвлекает от битов колонки, заглушает заполошное сердце, почему-то именно сейчас подкидывающее картинки, как Илья идёт нетвёрдой походкой по вагонам, всматривается в лица спящих попутчиков. Тома понимает, что, даже если он в поезде, ничего он ей не сделает. Не потащит же он её куда-то насильно на глазах у толпы. Но какое-то мерзкое, липкое чувство затапливает сознание, и Тома, чтобы как-то отвлечься берёт в руки телефон. 00:24 Вова ушёл к Валерии Викторовне. У меня есть чай и карты. Футболистов, к сожалению, неи 00:24 *нет 00:24 12 вагон, самое первое купе 00:27 Если хочешь, конечно Тома смотрит на часы — 00:44. Может, ещё не уснул. Так что она поправляет бинты, накидывает толстовку и кроссовки и тихонько выскальзывает из вагона. В коридорах, особенно ближе к купейным вагонам, смутное ощущение тревоги снова прорастает где-то на подкорке. Она непроизвольно шарахается от звуков шагов, но только облегчённо выдыхает, когда в силуэте узнает кого-то из проводников. В первое купе двенадцатого вагона чуть не вваливается без стука, опасаясь на долгое время оставаться на открытом пространстве, но, опомнившись, всё же осторожно стучит костяшками по двери — личное пространство никто не отменял. Дверь распахивается буквально в ту же секунду, будто Дробаш всё это время только и делал, что стоял и ждал. — О, я подумал, ты уже спишь. — Кто бы говорил. И действительно, выглядит он так, будто только проснулся и вылез из постели — в футболке с коротким рукавом, со сбившимися в один большой колтун волосами и следом от подушки на щеке. Даже выключенный в купе свет и опущенная штора говорят о том, что он в самом деле спал. — Если ты уже лёг, то я пойду, наверное. — Ещё чего, — улыбается он, цепляя Тому за запястье. В купе наконец-то стоит тишина. Такая, что после воплей и песен из восьмого вагона в ушах звон, и мысли путаются, потому что сознание слишком долго было заполнено одним возмущением, и теперь в голове совершенно пусто, а непонятная тревога совсем вытесняется на второй план. Саша поднимает штору, но свет не включает. Томе всегда нравилось это ощущение дороги. Будто ничего ещё не закончилось, всё только начинается и столько всего впереди. Она ловила себя на этой мысли каждый раз, садясь в поезд, самолёт или даже просто в машину, ожидая долгую поездку. Когда по пути случается гораздо больше, чем в конечной точке, куда столько времени пытался добраться. Темнота обволакивает уставшую голову, тишина забивается в уши вместе со стуком колёс и рёвом двигателей, пока Саша быстро допивает остывший чай — Тома замечает две стоящие на столе кружки, из которых уже не валит пар, и старается игнорировать укол где-то под рёбрами, действительно ждал же — и, залезая на полку, оплетает и руками, и ногами, утыкаясь носом в волосы. Кот. — Ты говорил, что будут карты, — Тома осторожно перекладывает руки ему на спину, стараясь сильно не давить — после магазина там наверняка остались синяки. Тревожность отступает окончательно. — Я напиздел, — смеётся он куда-то в волосы. — Пиздун. Вагон мотает из стороны в сторону, рискуя рано или поздно скинуть их с полки. Тома только надеется, что Енисейский, достаточно проницателен, чтобы заранее предупредить о своём возвращении. — Я уже скучаю по МБС, — бурчит Саша. — Сейчас бы на Штиле, на расслабоне. — Господи, откуда ты это берёшь? — никто в здравом уме не способен генерировать каламбуры в таком объёме. На это он только мягко перехватывает её запястье и стучит им себе по лбу. — Отсюда. Мне интересно, что теперь будет. Они ведь не смогут после всего случившегося так легко отправлять нас на Средний, — он снова без предупреждения скачет с темы на тему. — Да и Вова на такой риск не пойдёт. — Построят другую базу? — При том, что никто не хочет тратить деньги даже на ремонт уже имеющейся? К сожалению, нашей администрации не выгодны биологические станции. Для науки можно арендовать чужие, а для обучения… А для обучения всем всё равно. Мы, конечно, строчим всякие петиции, как проклятые, но администрация беспокоится только о вложениях, которые окупаются. — Но ведь полевая практика в Петергофе это просто смешно. Финский залив же распреснённый из-за Невы, там не живёт нихера. — Именно. Тома не хочет верить в то, что базу так легко закроют. Не могут же они просто бросить все свои вложения в корпуса. Но с другой стороны, база сейчас действительно должна приносить больше убытков, чем дохода. Хотя бы из-за того, что билеты до неё и обратно и всякие расходники оплачивает университет и не может даже себе позволить организовать морскую практику для всех студентов — больше половины даже с учётом двух потоков всё равно проходят её в городе. — Хочу уточнить один момент, — вдруг произносит Дробаш и продолжает только после вопросительного мычания. — Что ты чувствуешь, когда я к тебе прикасаюсь? — В каком смысле? — что обычно чувствуют люди, когда к ним прикасается любимый человек? — Ну я не слепой, я же вижу, что когда кто-нибудь там, ну не знаю, хлопает тебя по плечу или ещё что-нибудь, ты сжимаешься как будто. Мне просто нужно знать, что я тебя не мучаю. — Естественно, ты меня не мучаешь, — Тома даже на секунду теряется. Интересно, сколько он об этом думал перед тем, как произнести вслух? — Просто… у тебя всё в порядке? Наверное, приняв в учёт его прошлое, не сложно догадаться, почему он так воспринимает шараханье от прикосновений. Насколько далеко он ускакал в своих догадках, пока не решился спросить напрямую? — Как бы объяснить. Я в целом не слишком тактильный человек. С детства как-то пошло, — с того самого момента, как Тома вбила себе в голову, что человек не может желать другому человеку ничего, кроме зла. — И я… не чувствую себя в безопасности, что ли? Понимаешь? — У меня наоборот, — отзывается он, начиная машинально гладить затылок. — Когда я трогаю кого-то, я будто возвращаю себя в реальность, — и это вполне объяснимый механизм. Даже при панических атаках пациентам советуют сконцентрировать внимание на окружающих предметах, чтобы не проваливаться слишком глубоко в собственную голову. — Я на всякий случай спросил, подумал, что нужно уточнить. Вдруг опыт неприятный, — на этих словах Тома непроизвольно замирает, потому что именно в эту секунду кто-то с грохотом проносится по коридору. Конечно, она понимает, что это может быть кто угодно: ребёнок, потому что кто ещё будет перемещаться по вагону бегом, или какой-нибудь подвыпивший пассажир, несущийся сейчас в только освободившийся туалет. Но сознание всё равно упрямо подкидывает холодящее «А если…». — Том? — рука замирает в волосах. — Если помнишь, — Тома пытается подобрать подходящее слово, — моего знакомого, который ломился тогда в туалет в поезде. — Что он сделал? — от этого тона становится не по себе. — На самом деле, ничего такого. Ничего, выходящего за рамки, — на этих слишком неестественных словах Саша сползает по полке немного ниже, чтобы заглянуть в лицо. В темноте особо и не видно ничего, но в этом нет необходимости — Тома и без того прекрасно знает, что увидит на его лице. — За рамки закона. — Ебануться, — он откатывается немного вбок и смотрит своими испуганными, огромными глазами. — Да я же всё время… — Так, только вот этого не надо. — Но я же всё время тебя трогаю. Чёрт, я даже не подумал. — Тих-тих-тих, всё нормально, — если не пресечь эту панику в самом начале, он совсем загонится, этого допускать нельзя. — Ты спрашиваешь, поэтому всё в порядке. И, как бы объяснить. Тому человеку не хотелось ко мне прикасаться — ему хотелось обозначить принадлежность перед другими, что ли, показать свою власть. Это совершенно другое, — Саша только скептично выгибает бровь, всё ещё не спеша придвигаться обратно. — Всё нормально. Или ты правда думаешь, что я стала бы делать то, чего не хочу? — Хорошо, — наконец облегчённо выдыхает он, прислоняясь лбом к плечу. — Это очень хорошо. Потому что я не могу перестать. Но если что-то будет не так, ты мне скажи, я переживу, — поднимает голову и смотрит так осторожно, будто несколько часов назад вовсе не отбил себе спину в магазине, цепляясь за руки и целуя шею. — Обязательно. — Если что, натравим на уебана Риту. А ещё лучше — вызовем ментов. Время медленно ползёт дальше, опуская на веки тяжёлый груз и заставляя дышать ровнее. Вагон несётся на юг на всех парах, всё ближе к Санкт-Петербургу, к завершающим двум дням практики, к остатку летних каникул и приближающемуся осеннему семестру. Поезд снова останавливается, чтобы за три минуты подобрать ночных пассажиров с полупустого вокзала и затем вновь набрать скорость, скидывая вещи с полок, звеня посудой и убаюкивая мерным стуком колёс.

***

— Как тебе удалось? — Ян буквально виснет на Серёже с такой благодарностью в глазах, что едва не плачет. Тома бы скорее спросила, что он делал в восьмом вагоне столько времени. Как только Саша уснул, Тома аккуратно выпуталась из объятий и вернулась на свою полку просто на случай, если Владимир Львович решит вернуться, что поставило бы всех троих в крайне неловкое положение. Во втором часу ночи Медвецкий, задолбавшись слушать нытьё Яна, кряхтя, спустился со своей полки и с ужасно грозным видом ушёл в соседний вагон, и шум тут же прекратился. Вернулся он только часа через три. — Вообще, я собирался их немного припугнуть. Сказать, что я дембель какой-нибудь или полицейский, — а поверить в это было бы несложно. Огромный, двухметровый мужик со сходящим фингалом, ещё и оброс весь за время практики — выглядит он сейчас действительно угрожающе. — А потом у них включился «Владивосток 2000», и я заностальгировал. Про сборы их спросил, за какие клубы болеют. Они так наперебой рассказывать начали, мне даже неловко перебивать стало. Я нихера не понял, если честно, я ж не болельщик, но они даже музыку вырубили, чтобы рассказать. Смешные такие. А потом спросили, кто я вообще такой. Я растерялся сначала, начал про биофак говорить и как-то быстро понял, что им такие подробности не слишком интересны, поэтому рассказал, как мы кошку на луде потеряли. Потом как мы набухались в первый же день и на зеркале с девчонками гадали. Они, короче, прям с открытыми ртами сидели и прям слушали. Короче, я походу несколько человек в нашу биофаковскую секту завербовал. Они меня только через пару часов отпустили и спать сами пошли. И вот, не шумят больше. Крутые ребята, мне понравились. — Ты почему не на психолога пошёл? — спрашивает Саша, только вернувшаяся с зубной щёткой и пастой из туалета. — А чё, так можно было? — выдыхает Ян, пялясь на дверь восьмого вагона. — Реверсивная психология, хуле, — хмыкает Саша, пряча мыльно-рыльный набор в косметичку.