Ничего не заканчивается

Ещё только становясь за кафедру и беря в руку указку, Тома понимает — херня идея. В целом тот факт, что её запрягли лаборантом на занятиях второкурсников, особо её не удивил. На кафедре она сама со второго курса, диплом на ней писала и магу тоже тут получает. А то, что она не аспирант, а всего лишь магистр, освобождает её от необходимости вести лекции — только отвечать на возникающие в ходе самого занятия вопросы. Со вскрытием помочь там, нужную структуру на препарате показать, всё такое, ничего сложного. У неё даже нет права подписывать рисунки и засчитывать кому-то практику, так что с Томы все взятки гладки. И так получилось, что два раза в неделю она приходит в учебную аудиторию на четыре часа уже второй год. И всё было отлично. Пока Константину Вячеславовичу не пришла в голову эта светлая мысль. Выговаривать «Константин Вячеславович» было слишком сложно, поэтому Тома просто называла его «Ехидный дед». И он правда был обычным ехидным дедом. С белой бородой, почти лысым затылком, хриплым голосом с этими типично преподавательскими интонациями даже в обычной беседе и какой-то странной тягой к хулиганству. А ещё он отрицал само понятие дресс-кода и ходил на работу только в ярких рубашках и вырвиглазных, клетчатых штанах с подтяжками. Он вёл практические занятия у четырёх групп: у двух в понедельник и ещё у двух — в четверг. С ним работала ещё одна девушка с околоэмовскими привычками, чёрно-розовыми волосами и горами браслетов на руках и Дробышевский, который теперь со своей красной шевелюрой идеально вписывался в этот клоунский альянс. Серьёзно, эти трое выглядели скорее как цирковая труппа, чем преподавательский состав. Когда Тому только вписали к ним, сказать, что она охуела, — это вообще ничего не сказать. Она-то пришла в рубашке и брюках, а тут такое представление — короче говоря, выглядела Тома как конферансье в этом шапито. Саша тогда ещё с каштановыми волосами ходил, конечно, но никакой «смарт-кэжуал» не носил из принципа и внешне всё так же сливался с толпой студентов, как и несколько лет назад. И всё было хорошо. Тома настраивала бинокуляры, показывала, где розетки, отвечала на глупые вопросы, не позволяя себе закатывать глаза и разрываться раздражением, как лаборанты на её втором курсе. Все мы там были, а отбить тягу к предмету простым «Иди загугли» или «Серьёзно, ты не читал эту великую статью, выпущенную доминиканскими учёными четыре секунды назад?» уж слишком легко. Ехидный дед вёл короткую лекционную часть, Саша потом подробнее объяснял, какие структуры искать на объекте, а Тома с Ирой — вторым магистром-лаборантом — помогали уже по ходу занятия. Работать со студентами было немного непривычно, но весело. Особенно когда в преимущественно женское биофаковское царство попадал какой-нибудь залётный парень и неловко от нечего делать пытался подкатить. Один такой на вскрытии птицы подарил Томе букетик из белых перьев, в шутку встав на одно колено. Томе сначала было его немножко жалко, потому что тогда её пробило на такой истерический хохот, что у парня, вероятно, осталась психологическая травма. А потом вся жалость куда-то улетучилась, потому что всю обратную дорогу Дробаш ржал так, что путь до метро занял пятьдесят минут, вместо привычных двадцати. Константин Вячеславович читал лекции быстро, с неожиданными метафорами и давно отработанными на студентах прошлых лет шутками — это Тома поняла как раз на второй год работы с ним. Саша, как Тома и ожидала, вёл свою часть немного сумбурно, с кучей посторонних фактов и каламбурами к названиям структур и видов, но красочно, а главное — просто и понятно. Свою склонность к отвлечённым рассказам он знал, так что на вечные переспрашивания не раздражался, а потом часто переживал, что недостаточно чётко всё объяснил, так что потом обязательно докапывался до каждого второго студента, всё ли ему понятно. Ещё и с такими грустными глазами, что студенты в любом случае кивали, а иногда и в открытую его успокаивали. Естественно, за глаза по имени и отчеству его никто не звал. В их первый совместный рабочий день тот и вовсе распереживался так, что чуть не сломал пополам университетский образец ланцентника, чем парадоксально тут же завоевал расположение у всех студентов. Хотя и без подобного членовредительства с вопросами очередь выстраивалась, как правило, именно к нему. Спрашивать что-то у лектора все считали неблагоразумным, подходить к Ире или Томе с их каменными лицами все конкретно побаивались, а вот ломающего всё на своём пути и вечно лыбящегося Сашу никто не боялся. Ну а ещё он красив, как чёрт, но это вторично. — Константин Вячеславович, честное слово, это очень плохая идея, — в который раз начинает Тома буквально за пятнадцать минут до занятия. Пререкается уже скорее из мышечной памяти, потому что обратного пути нет. — Поздно, я к этой лекции всё равно не готовился, — парирует Ехидный дед, поправляя и так стоящие ровно скелеты, попутно отпивая кофе из местного автомата — отвратительно сладкий, почти что расплавленный батончик. — Не прибедняйтесь, вы её наизусть знаете уже лет сорок. — Это было грубо, мне всего девятнадцать, — хихикает он, стремительно убегая на задний ряд. Почему-то Константин Вячеславович вбил себе в голову идею, что Томе обязательно нужно потренировать навык публичных выступлений, а именно — чтений лекций. Она сто раз его заверяла, что карьера преподавателя — это не её, что одна только мысль встать за кафедру и начать что-то вещать напротив двадцати непонимающих и скучающих лиц приводит её в трепетный ужас. Причём с выступлениями на конференциях и научных семинарах такой проблемы не было. Туда изначально приходят заинтересованные в происходящем люди. А здесь просто куча девятнадцатилетних лбов, которым до фонаря на все эти названия костей и хрящей. И Тома их не осуждает, это действительно специфичная информация, мало кому такое интересно. Но выступать от этого не менее страшно. Константин Вячеславович вообще, оказывается, часто так делал. Почти всех своих младших преподавателей и лаборантов он рано или поздно выпихивал за кафедру читать лекционную часть практики вместо себя. И не от праздной лени, а чтобы надрессировать их не трястись перед студентами. Так-то Тома понимает, что ничего такого не произойдёт. Она сама в студенчестве молодым преподавателям крайне сочувствовала, когда видела, как нервно они сглатывают перед тем, как начать говорить, как всё валится из рук, слайды не перелистываются, мышка не слушается, указка скользит в потных пальцах, а голос под конец лекции обязательно даёт петуха. Так что обычно, даже если ей было не особо интересно, Тома ободряюще кивала, внимательно смотрела на доску и старалась зевать как можно незаметнее. Да и в целом среди её знакомых так делали почти все, так что гнилых помидоров и освистывания она не ждала. Никакого фатализма. Только обычный человеческий ужас. До экзекуции ещё десят минут. Студенты постепенно набиваются в аудиторию, так что Тома на эти последние предсмертные минуты уходит в лаборантскую. Лаборантская напоминает скорее не комнату, а бесконечный узор капилляров — сюда напихали столько стеллажей с книгами, что помещение походит на бесконечный лабиринт из петляющих коридоров, где вечно пахнет бумагой, пылью, Ириным айкосом и немного отчаянным положением современной науки. Ира сидит на стуле с подбитой ножкой, закинув ноги на стол, и неожиданно для всех улыбается. В хорошем настроении её тяжело застать. — Ты чего такая счастливая? — спрашивает Тома, открывая очередную банку энергетика. — Радуюсь, что я не на твоём месте, — Ира на самом деле не злая. Об этом говорит как минимум то, что спонсором горы банок Ред булла как раз она и является. — Ты бы, кстати, не налегала так, — кивает она на банку. — Смотри, сердечко не выдержит. — Вот это я вовремя зашёл, — смеётся Саша, закрывая за собой дверь. — Какие вы бесячие, — закатывает глаза Ира и драматично прикладывает ладонь ко лбу, так что браслеты звенят на всю лаборантскую. В этом в целом вся Ира. Иголки наружу, яд на языке, чтобы никто не дай бог не заподозрил в ней наличие хоть единой человеческой эмоции. Будто что-то вроде смеха, нечаянной оговорки или заинтересованности хоть в чём-то разом аннулирует её ценность как человека. Всё спрятать, запереть на замок и никому никогда не показывать. За Ирой очень интересно наблюдать, когда она думает, что её никто не видит. Тогда она ёрзает на стуле, глупо улыбается в телефон или даже хихикает над чем-то. Видеть её настолько живой до того непривычно, что это на уровне с внезапным одушевлением любимой детской игрушки. — Я через пять минут им тесты раздавать буду, — вставляет Саша, пропуская подколку вместо ушей. — Зачем мы это делаем вообще, — Ира откидывается на стуле, потягиваясь. — Всё равно всё скатают. О, короче, знаете, раньше картографы добавляли на карту какую-нибудь несуществующую улицу, называли её там в честь бабушки, например, и так могли потом узнать, что их карту кто-то скатал и выдаёт за свою. Надо что-то похожее придумать. За списыванием, конечно, пытались следить по мере сил. Но тест всё равно буквально на два вопроса, а студенты — люди ловкие, да ещё и баллы за тесты падают в копилочку автомата. Так что каждый раз в начале занятия, сразу после раздачи тестов по аудитории пробегает еле заметная звуковая волна, и через минуту на стол кладутся идеально заполненные бумажки. В целом всем всё равно. Кроме Иры. Ира натурально бесится. Объясняет это тем, что дисциплина — зоология позвоночных — вообще-то профильная, да и за эти проваленные задания никто по шапке не надаёт и дополнительных вопросов на экзамене не задаст. Имеет смысл закрывать глаза на списывание, когда студенту нужно жопу свою спасать, а не выбивать себе лишние плюшки за просто так, ещё и по одному из самых важных предметов. — Если тебя это успокоит, — начинает Ира, отстранённо смотря в окно, — когда меня впервые выпихнули читать им лекцию, я два раза сказала «блять» и шестнадцать раз — «сука». — А я блевал потом. Мне было восемнадцать, и все мои студенты были старше меня. — Слава богу, ты стареешь, — бурчит Ира и откидывается на спинку стула. О Сашином опыте преподавания Тома знает много. Иногда даже кажется, что больше, чем нужно. После первой своей лекции ему на нервах действительно стало плохо, так что по её завершению остаток практики он провёл в кафедральной туалетной комнате. Услышав об этом, Тома сначала порадовалась, что терапию от тревожности он через уговоры и подкуп всё же начал, а во-вторых — очень удивилась. Потому что на практике по ихтиологии после той истории с МБС он был совершенно не таким. Студентов он всё ещё в некоторой степени побаивался, но не из-за перспективы начать запинаться через слово или столкнуться с глухим отсутствием интереса, а просто потому, что ему казалось, что как преподавателя его никто особо и не воспринимал. Носился всю практику, хихикал с Енисейским, пару раз сматерился, навернулся на скользких камнях литорали и терпеливо слушал жалобы на остальных преподов. Естественно, никому бы и в голову не пришло обращаться к нему в лицо на «ты», но по имени и отчеству за спиной его никто никогда не звал — только Дробашом или Саней. И удерживать внимание студентов в такой ситуации было бы тяжело, а избежать откровенного панибратства, пусть и на «вы», — тем более. Однако, то ли атмосфера Зоологического музея так действовала, то ли чтимый всеми закон «Не трогать Саню», но все слушали спокойно, а если кто-то и шептался на фоне, то делал это тихо. Возможно, он просто оказался тем самым типом учителей, за которых потом прилетит где-нибудь за гаражами, если кому-то в голову придёт их обидеть. В школе это обычно совсем пожилая учительница биологии или молодая англичанка только из педа. Не кричит, не ругает, в двадцатых числах мая наливает чай и делится шоколадкой. А у Саши, плюсом ко всему, была какая-то совершенно особенная сверхспособность устраивать стендап из чего угодно — даже если это особенности расположения рта у рыб в зависимости от типа питания или технология выращивания моллюсков. Так что лекция была слегка сумбурная — с этим он уже который год пытался бороться, — с резвыми перемещениями по музейным залам, шутками над особо смешными чучелами — «Не ну вы посмотрите, какой урод. Мне нравится», «О, этот на вас похож после гребли» — и огромным потоком информации, явно сильно выходящим за рамки курса. Просто потому, что ему это было интересно, а рассказывал он это так, что интересно становилось всем. Всё-таки двухдневная практика по ихтиологии действительно была во многом бесполезной — зоология позвоночных только в следующем семестре, — так что целью он себе ставил затащить в позвоночную секту как можно больше людей. Вообще забавно получилось: Дробышевский — ихтиолог, а Тома — орнитолог. Рыба и птица. Понятия слабо пересекающиеся. Ну кроме тех случаев, когда один другого из воды вылавливает и съедает, но Тома старается об этом не думать. Какая только чепуха ни придёт в голову на панике и Ред булле. — Так, я пошёл тесты раздавать, — произносит Дробаш, попутно копошась в листах и мимоходом ероша Томе волосы. — Не ссы, главное — пережить первые пять минут, а потом всё само пойдёт, — и так же незаметно выскальзывает за дверь. Легко сказать. Получасовую лекцию по черепу птиц Тома знает настолько хорошо, что её уже можно вместо эпитафии высечь на её могиле, куда она и собирается отправиться в первые же секунды, как только встанет за кафедру. И никакие советы в духе «Представь, что они все голые» не помогают — Томе уже двадцать шестой год, и девятнадцатилетние студенты второго курса кажутся настоящими детьми. Как назло, тест в этот раз они пишут с поразительной скоростью. С двумя краткими вопросами расправляются буквально за три минуты. Банку энергетика Тома ставит на кафедру, просто чтобы воссоздать привычный облик своего рабочего места. Не хватает только чая и Саши у монитора. Константин Вячеславович вместе с ним и Ирой сидят на заднем ряду, пока Тома открывает презентацию. Показывать кости на плоской картинке — то ещё извращение, поэтому буквально через пару минут она забивает на слайды и просит студентов взять черепа в руки, объясняя сразу на них. Они же вообще-то в 3д, а фотки костей мало что дадут для понимания. Тома старается не смотреть на своё отражение в стеклянных дверцах стеллажей, потому что выглядит она так, будто не лекцию читает, а приговор смертнику. Такая уж судьба у всех выпускников научных направлений — рано или поздно, но всё равно придёшь к преподаванию в том или ином виде. Иногда Тома даже немного завидует Яну, который всё-таки отчислился с четвёртого семестра. А потом с первого раза поступил в театральный, приперевшись на тур с бодуна. Тома помнит, как они всей компанией пришли на его первый спектакль, где он играл чуть ли не газон или табуретку, так что на поклоне он выглядел совершенно потерянным, когда букетов у него было раза в два больше, чем у ведущей актрисы. Но на сцене он выглядел таким светящимся, таким счастливым, что это не шло ни в какое сравнение с ним же в универе. Он всё так же скакал, веселился, ничем не выдавал свою подавленность, но это было настолько очевидное отчаяние, будто пошедшая по одному месту концовка в компьютерной игре, когда уже сам понял, что счастливого финала можно не ждать, так что творишь всякий абсурд, лишь бы скрасить эту унылость. Вот и Ян таким был — плевал на методички на лабораторных и мешал какие-то свои реактивы, а на экзаменах писал в билете анекдоты. И вот когда он внезапно ушёл с какой-то общей тусовки пораньше и трезвым, чтобы подготовиться к занятию, тогда всё стало на свои места. Оказалось, в мире существует вещь, на которую ему не плевать. И Ян её нашёл. В общем, думает Тома о чём угодно, только не о студентах, вперившихся взглядами в птичий череп в её руке. Наверное, со стороны это выглядит даже забавно, будто они на каком-то неумелом ведьминском шабаше — сидят, синхронно обводят границы костей на черепах и произносят непонятные латинские слова. Да и сама аудитория подстать — на полках стеллажей из дорогого дерева банки с заформалиненными эмбрионами и вскрытыми животными, на шкафах стоят скелеты от самых маленьких лягушачьих, до больших страусиных. Здесь огромные потолки и старая чёрная доска, а парты исписаны неменяющимися из года в год мыслями студентов. Меняются только фамилии преподавателей, наиболее ненавистных студентам. Вроде всё идёт нормально, она не запинается, не путается в названиях, не роняет предметы, — под мягким взглядом с дальней парты сильно разнервничаться не получается, — но для преподавателя таких навыков недостаточно. Когда Константин Вячеславович или Дробаш читают свои куски, у них аж глаза светятся. Первый так вообще свои лекции не первый десяток лет читает, но всё никак не выгорит. А Дробаш… Ну Дробаш это Дробаш. Как светился в зоологическом музее, так и светится. А казалось бы, неужели описание костей может привести кого-то в такой восторг. В тот раз, перед началом практики он, насколько мог, аккуратно и опасливо предложил Томе перекантоваться у него эти два дня, просто потому что общежитие в своё время построили в Петергофе, видимо, в каком-то империалистическом порыве организовать там настоящий студенческий городок, но в итоге остановились на нескольких корпусах для матмеха, физфака и химфака, а остальные факультеты так и остались разбросанными по Васильевскому острову. И общажным ребятам теперь приходится сначала пешком через лес переть на электричку, затем бороться с бабками за место в этой электричке, потом трястись в метро и, наконец, в автобусе. Занимает это транспортное рандеву часа полтора, так что предложение своё он оформил в максимально практичную оболочку из беспокойства за такие неудобства. Только при этом он упорно прятал глаза, перебирал в пальцах всё, до чего мог дотянуться и уверял, что «Ну это, наверное, логично, зачем тебе ради пары часов столько ехать, так хоть выспаться сможешь, занятия же с утра. А ещё у меня обалденный малиновый чай». Самые уютные два дня в её жизни. И походу самые нервные — в Сашиной. Потому что он носился по всей квартире, нервозно поправлял кружки, загружал стиралку, попутно рассказывая, как та в своих гигиенических порывах скачет, трясясь, по всей ванной, постоянно извинялся за якобы беспорядок, хотя квартира была вычищена, как перед делегацией президента. Тома тогда не ошиблась — пунктик на чистоту у него всё-таки был. Чтобы его успокоить, потребовалась не одна чашка чая. Первые пару минут пребывания в чужой квартире, Тома не могла отделаться от мысли, что вся эта Сашина возня очень напоминает ей визит в Мишкину церковь. Тогда он так же нервно бегал по комнате, валил книжки со всех горизонтальных поверхностей и искал чайный сервиз. — Сань, — Тома ловит его за руку, пока он не опрокинул ещё что-нибудь со столешницы. На улице уже темнеет, и на крохотной кухне светится только синяя подсветка электрического чайника. Съёмная квартира тоже совсем маленькая, где-то на севере Васильевского острова, так что до университета можно без пересадок доехать на автобусе. Вся идеально вычищенная, с ровными стопками справочников, идеально сложенной одеждой и ровным рядом посуды в подвесном шкафчике. Спрятанная в нетуристической части острова, среди тихих зелёный дворов, куда администрация города никак не доберётся с ремонтом тротуаров и ликвидацией рекламных вывесок, портящих вид исторических зданий. — Ты чего? — спрашивает Тома, пристально следя за бегающими по всей кухне глазами. — Так странно тебя тут видеть, — отзывается Саша, наконец замирая на месте. — Это как в той сцене из «Игры престолов» заметить стаканчик из «Старбакса». Мозг ломается. А ещё я жёстко нервничаю. — Это же всё ещё я, — слава богу, Томе попался не эмоциональный инвалид, а человек, способный по-нормальному объяснить, что не так. Потому что с её собственными коммуникативными навыками связаться с настолько прямым человеком — настоящая удача. — В этом-то всё и дело. Но из воспоминаний внезапно вырывает истерический смешок с дальних парт. Тома уже готовится сделать замечание тому бессмертному, который подумал, что смеяться на её уроке это здравая мысль, но, подняв глаза, видит, что на последнем ряду сидит Константин Вячеславович и утирает слёзы, отчаянно краснея, а Саша трясётся в беззвучном смехе, согнувшись пополам. — Что у вас? — вздыхает Тома, потому что все студенты уже и без того потеряли всякую концентрацию и развернулись к преподавателям, пребывающим по меньшей мере в истерике. Дробаш даже не пытается ответить, просто поднимает вверх руку с решёнными тестами. Немного отдышавшись, он всё же встаёт со стула и, то и дело дёргая плечами в остаточном импульсе, подходит к Томе и протягивает ей тесты. — Прочитай второй вопрос, — давит он, едва снова не сыпясь. Тома опускает взгляд на первую бумажку и читает: — «Назовите кость, образующую челюстной сустав, соединяясь с квадратной костью». — И ответ. — Сточленовая кость, — уголки губ начинают нервно ползти наверх, как только в еле разборчивом почерке узнаётся это загадочное слово. — Это чё, кость из ста чл… — Сань, — Тома предупреждающе пихает его в плечо, потому что все студенты уже развернулись обратно к ним и жадно ловят каждое слово. — Не-не, ты прочитай, что у остальных, — чтобы нормально выговаривать слова, ему приходится сесть прямо на кафедру. В таком состоянии грех разбрасываться мозговой активностью и тратить её на удержание чакры в ногах. Тома быстро пробегается по тестам остальных студентов, и у всех в поле для ответа написана загадочная стохуёвая кость вместо оригинальной «сочленовой» кости. Очевидно, что кто-то один написал в ответе эту чушь, а остальные чумой разнесли это по своим бланкам. Только вот кто этот герой, подавший всем подобную идею, — неизвестно. — Давайте так, — начинает Дробаш, отсмеявшись. — Я раздам вам другой вариант теста для следующей группы, чтобы вы из-за глупости баллы не теряли, просто скажите мне, бога ради, кто автор оригинала. Мне очень хочется на него посмотреть. Студенты только молча переглядываются и таращатся друг на друга во все глаза, пока Ира, сидящая рядом с Константином Вячеславовичем, не поднимает руку. — Ты тоже своего рода картограф? — хмыкает Тома. Ну да, подсказать кому-нибудь из отчаявшихся студентов неправильный ответ могла только она. Ира только пожимает плечами, отправляясь за принтером, чтобы распечатать группе новые тесты.