Ничего не заканчивается

— Я дома! Зачем он это говорит, одному богу ведомо. Дома нет никого. Старшая сестра уже давно поступила в Москву, а разница в возрасте у них почти тринадцать лет, так что шанса сблизиться или просто поддерживать общение у Леры с Яном особо не было. Лера теперь просто как один из дальних родственников, приезжающих раз в год на конец новогодних праздников. Мама с папой на работе.

***

— Я дома! День выдался паршивый настолько, что даже Яну с его склонностью к драматизированию стараться не пришлось.

***

Иногда Яну кажется, что его не существует. Что бы он ни делал, реакция всегда одна и та же: кивок и «Как дела в школе?». Когда Ян впервые переступил школьный порог, он думал, что жизнь сейчас захлестнёт его, затащит в свой водоворот и наконец-то что-то начнёт происходить. Потому что дома не происходило ничего. В детский сад он не ходил — с ним сидела бабушка с явными признаками ранней деменции, так что до семи лет он был предоставлен сам себе. Сам играл, придумывал всякие истории в голове и мог часами лежать, смотря в потолок и придумывая какой-нибудь сюжет. Во дворе его не то чтобы не любили, просто, будучи склонным к полноте, бегал и прыгал он так себе, а сверстникам его книжки и сочинённые истории были не особо интересны. И это ни разу не камень в огород детям, просто если маленький ребёнок может бегать и прыгать без остановки, он и будет это делать. Ян, вот, не мог. Так что первого сентября он комкал в руках низ обёртки от цветов и таращился во все глаза на девчонку, которую поставили с ним в пару. Но как-то не сложилось. Не то чтобы класс Яна невзлюбил, но лучше бы было так, потому что единственное, чего его удостаивали — вежливый кивок в качестве приветствия и в целом-то всё. Бывало такое, что во время общего обсуждения на перемене его каким-то чудом заносило в круг разговаривающих, и он был так счастлив, что не мог ни слова сказать — просто по-глупому лупился на всех вокруг и лыбился. Дома было всё по-прежнему. Родители рано заметили, что он был смышлёным мальчиком, так что запихнули на двести разных секций и кружков, так чтобы до их прихода домой гиперактивный Ян был чем-то занят и не приходилось беспокоиться о том, чтобы он не убился в квартире. Он ходил в музыкальную школу, на рисование, шахматы, настольный теннис, даже пытались послать на какое-нибудь плавание или лёгкую атлетику, потому что полнота сына мозолила глаза, но после пары скандалов все забили. На просьбу отправить его на танцы или в театралку отец поржал. Так пролетела началка. И пятый класс. И шестой. И седьмой. После школы он прибегал домой, бросал «Я дома!» в пустую квартиру, наскоро запихивал в себя суп и убегал на шахматы, или рисование, или настольный теннис. Музыкалку прогуливал.

***

— Я дома! Дома никого нет. День был хороший. Просто отличный. Сегодня он впервые поговорил с одноклассницей. Трепета перед девчонкой у него не было. Вернее не так — трепет был, но не от факта, что он поговорил с девочкой, а от того, что он в принципе с кем-то поговорил. Ну как поговорил. Настя попросила у него ластик. Ластик он ей передал. Красный резиновый дракончик ей понравился. На этом всё. Но это был прогресс. На кухне светло, а за окном отчего-то безумно красиво. Провинциальный городок где-то в Сибири никогда красивым ему не казался. Мягким, безопасным, родным — да, но не красивым. Что Ян к своим двенадцати уяснил, так это то, что первых трёх характеристик человеку недостаточно. А сейчас было красиво. Ещё и солнце такое по-зимнему белое и отбрасывает свет на дверцу холодильника, спрятанную под магнитами. Короче говоря — красиво. В нём столько всего, столько историй, ощущений, слов — и все они на медленном огне варятся в голове, превращаясь в суп из столовки, который никто не ест. Иногда он записывает что-то в блокнот, так, на всякий случай. Отец всегда говорил, что Ян слишком чувствительный. Он, конечно, не это слово использовал, но суть одна. В отсутствие какого-либо внимания извне, на любое редкое слово или действие в свою сторону он реагировал так гипертрофированно, что наверняка отпугивал любого, решившего проявить к нему интерес. Это Ян прекрасно понимал, но поделать ничего не мог. Отец ему вообще много чего говорил. Что ему нужно поставить себя в коллективе, как настоящий мужик. Мужества ему пока что хватало только на то, чтобы за родительскими спинами прогуливать музыкалку. В микроволновке крутится борщ, холст с подмалёвком закручивается в тубус, а Ян просто накручивает свою и без того бедовую голову. Доказывать родителям свою ценность он просто устал. Оценки у него идеальные, поведение примерное, но этого всегда недостаточно. Он читает всё больше, и художку, и какой-нибудь научпоп, на секциях и кружках чувствует себя таким выжатым, что приходится буквально соскребать себя с пола. Но этого недостаточно. Нужно стать умнее, нужно стать лучше. И он станет. Не дождавшись таймера, открывает микроволновку и ест холодный борщ — иначе опоздает в художку.

***

— Я дома! Ей-богу, как шизофреник. На дворе май. За окном цветёт яблоня. Дома никого нет.

***

— Я дома! — Чего ты кричишь? Отец спит. Время восемь утра. Суббота. Первое июня. Вечером было плохо. Не то чтобы раньше было хорошо, но вчера прям совсем как-то не очень. Ян бы хотел иметь голубые глаза. Голубым глазам ничего не нужно, чтобы быть красивыми. И волосы бы какие-нибудь рыжие или просто золотистые. В классе есть Лёша — он красивый. У него синие глаза и волосы такого медового цвета. А ещё он худой. Так что Ян завёл себе будильник на шесть утра в субботу, положил перед выходом физкультурные кроссовки, а на стул — спортивную форму. Оказалось, бегать очень сложно. На физре он, конечно, тоже бегает, но пожилая физкультурница больно боится понаставленных в зале камер, так что на любое превышение скорости орёт так, будто у них не бег по кругу, а минимум Формула-1. Лёгкие драло так, что Ян поначалу всерьёз опасался, что на следующем метре их выплюнет, а потом просто на это надеялся: нет лёгких — нет проблем. Пятки ощущались, будто с них срезали все мышцы с кожей и он бежит тупо на голых костях. С постоянными остановками и переходами на шаг Ян провалындался по району полтора часа. Не завтракал. — Извини, — сдувается Ян. — Где был? — Бегал. « — Дорогой, где ты был? — Бегал. — Странно, но футболка сухая и совсем не пахнет. — Дура, я бегал в другой футболке». Ян хмыкает про себя. Ему иногда говорят, что он странно шутит. Он не обижается. Он рад, что с ним разговаривают. — Хорошо. Давно пора. Завтракать будешь? — Пока не хочу. Вообще-то хочет. Очень-очень хочет. Но на завтрак наверняка будут блины, или оладушки, или ещё что-нибудь мучное и в масле, а Ян пользоваться интернетом умеет. А если он придёт на кухню и, не тронув мамину еду, начнёт готовить что-то сам, то отхватит за неблагодарность и за то, что не ценит мамин труд. Поэтому проще подождать обеда и поесть овощей с мясом.

***

К восьмому классу семья переезжает в город побольше, так что триумфального возвращения не происходит. Зато происходит триумфальное появление. За лето Ян неожиданно вытянулся, и детская припухлость почти прошла. Не без помощи ежедневной беготни, которая теперь занимает два часа без передышки. Всё так же без завтрака. А ещё глаза стали совсем чёрными. Будто кто-то в белке мишень прострелил или Ян теперь вечно на кокаине сидит. Ему идёт. Прям очень. И для четырнадцати лет выглядит он как-то слишком взросло. Он этого даже не осознавал, пока не сравнил себя в зеркале с фотографией полугодовой давности. А когда сравнил — натурально охуел. Пубертат влетел в организм с ноги, а ежедневная беготня вместе с нездоровым откладыванием приёмов пищи тоже сделали своё дело. Ян простоял у зеркала минут сорок. У него чёрные, аккуратные брови, густые, блестящие волосы, белая чистая кожа — тут бог и правда миловал, — чёрные глаза, которые из-за по-девчачьи кукольных ресниц кажутся просто огромными, изящный нос и отчаянно желанная худоба, к которой он с детства предрасположен не был, и Ян уже смирился, что в таком полуобморочном режиме ему придётся как-то существовать всю жизнь. Такого количества внимания он не получал никогда. Причём от всех — от пацанов, девчонок, учителей и даже ворчащего завхоза. Учителя любили его за смышлёность и вежливость, пацаны тут же затащили в свою тусовку, повара причитали по поводу худобы и дарили булочки, которые он отдавал друзьям, девочки просто любили. Ян шутил — и все смеялись, рассуждал — и все слушали с открытыми ртами. Тогда Ян понял, что внешность — отличный инструмент. Он не строил глазки всем вокруг, не выпрашивал оценки милой улыбкой — всегда подкреплял чем-то ещё. Просто красота стала пропуском в мир, где он старался играть по правилам. Пока не пришёл на какую-то новогоднюю тусовку. Когда его туда позвали, он чуть не прослезился. Фигурально, конечно, но озвучившего приглашение десятиклассника Никиту чуть не расцеловал. Немного подвыпив и пройдя все этапы вечеринок старшей школы в виде бутылочки, где за Яна чуть ли не дрались, и других игр на раскрепощение, кто-то предложил сыграть в ромашку. На листочках пишутся разные качества, раскладываются в цветок, и все по очереди тянут по бумажке и отдают тому, кому, по их мнению, характеристика подходит больше всего. К концу игры у Яна было больше всего лепестков, но с каждым листочком, отданным со смущённой улыбкой, он мрачнел и мрачнел. «Самые красивые глаза», «Самый красивый», «Самая классная фигура», «Самая красивая улыбка» и всё в этом духе. Пока остальные получали «Лучшего шутника», «Гения» и «Самого доброго». Даже «Самый приятный голос» забрал Максим. Тогда Ян понял, что где-то он крупно проебался. И начал он с малого. Чуть более смелая шутка. Чуть менее приветливый взгляд. Там подвинет границы, тут чуть-чуть. И… ничего не менялось. Все были в восторге. Накрыло тогда серьёзно. Вернувшись со школы и бросив «Я дома!», Ян впервые прогулял художку. Потом вообще перестал туда ходить, пока не попёрли. И осознание того, что все варившиеся в голове мысли, которые рекой полились на окружающих, вообще никому не сдались, ударили по больному. Лучшего друга, чтобы поныть ему, у Яна не было — он совершенно искренне считал своими близкими друзьями полкласса, — так что справляться пришлось самому. Всё, что он придумывал, вся тактичность и мягкость, странный юмор, всё, что он взращивал в себе четырнадцать лет, не стоило и половины того, что он приобрёл за лето. Но отказаться от этого внимания он не мог. Как бы мерзко и эгоцентрично это ни было, Яну понравилось. На него смотрели такими глазами, будто он как минимум Мадонна, если он начинал что-то говорить, все тут же затыкались, как по щелчку. Его никогда не оставляли одного, тащили в кино, в парк, на квартиру с гитарой. И всё это с такими глазами, будто Ян окажет всем огромную услугу, если явится. И Ян её оказывал. Зато в этой ситуации был свой плюс — он мог говорить что угодно, как угодно и кому угодно, и никому не было дела. Иногда от этого было погано, было ощущение, будто своей жизнью он вообще не управляет, зато на него смотрели с таким обожанием, что можно было зарыться в него поглубже и не слышать собственное глупое сердце. Его любили. Хотя бы как бесполезный предмет искусства или милого питомца, на чьё гавканье все только умилялись, но любили.

***

— Я дома! В какой момент стал мудаком, Ян даже не заметил. Ему просто никто не сказал. Может, тогда, когда на очередной бутылочке заставил двух одноклассниц скидываться на камень-ножницы-бумага за поцелуй с ним. Может, когда на этой же бутылочке поцеловал ничего не успевшего понять Олега, на которого указало горлышко, а тот покраснел так, что казалось, кожа на щеках сейчас поплавится, а потом ушёл на балкон курить. Может, тогда, когда впервые огрызнулся на учительницу географии — добрейшую женщину. Или когда пришёл домой в стельку пьяным в будний день под утро, когда мать уже обзвонила все морги, а отец сидел за столом со сложным лицом и, кажется, немного поседел. Самое интересное, что хуже к нему относиться никто не стал. Но в то утро, когда он и слова не мог внятно сказать, вонял пролитым на майку пивом и лежал на нерасстеленной кровати, ему стало по-настоящему мерзко от самого себя. Выпускной класс, скоро экзамены, он, чёрт возьми, безумно умён, а он занимается какой-то хуйнёй. Остаток весны он просидел тише воды и ниже травы. И никто ничего не заметил.

***

— Как же мы без твоего «Я дома»? — причитает мама, стоя на перроне. Вещи уже в поезде, впереди тринадцать часов пути в неизвестность, и Ян уверен, что всё изменится. У мамы испещрённое морщинами лицо, ей почти шестьдесят. Отец нервно курит в стороне. Собственный блок сигарет — запас в поезд и на первое время — пришлось рассортировать по карманам, потому что мама то и дело проверяла собранный чемодан и рюкзак на наличие тапочек, зарядок, документов и прочих мелочей. Яну немного тоскливо оставлять её тут на перроне, он помнит, как тяжело она переживала переезд Леры, но оставаться здесь он не может. Отец выбрасывает бычок мимо урны, подходит, наклоняется, выкидывает уже в мусорку и протягивает руку для рукопожатия. Ян руку удивлённо жмёт, а потом едва успевает заметить, как его притягивают к груди, обнимают всего пару секунд, а затем отпускают с хриплым «Поезд сейчас прошляпишь, беги давай». Стук колёс успокаивает. Ян пообещал себе, что всё изменится. Как бы его ни воспринимали, он будет вести себя как человек. Он хочет влюбиться, потому что в школе возможности не было. Валентинки ему чуть ли не самосвалами выгружали на парту, но он не мог перестать чувствовать себя каким-то трофеем. И влезать в отношения, из которых потом будет тяжело выбираться, ему не хотелось. Хотелось какого-то тепла, принятия и чтобы его видели, и этот набухающий сгусток в груди продолжал расти, давя на внутренние органы и трансформируясь в какую-то абстрактную влюблённость. Ни к кому конкретному, просто так. И Ян чувствовал, что это сгусток готов вывалиться на любого подвернувшегося под руку, хотя бы мало-мальски подходящего кандидата.

***

— Я дома! — по мышечной памяти брякает Ян, ввалившись с чемоданом в общажную комнату, пахнущую дошираком. Сосед замирает на своей койке, с губ свисает лапша. — Я сейчас такой флешбэк словил, у меня мама так всегда здоровается, не пугай. — У меня голос похож на голос твоей мамы? — Извини? Потом Ян поймёт, что это любимое дело его соседа — извиняться. Вообще за всё подряд. За оставленную кружку, открытое окно, забыл купить хлеб по дороге, не прочитал мысли Яна и не захватил ему сырок. Извинялся он даже за то, над чем был не властен. Например, Ян периодически подмечал, что тот на него таращился. Просто сидел за столом и рисовал очередную хтонь с глубин для альгологии, а глаз всё равно волей-неволей скашивался на Яна. Ян к такому привык. А Коля — «Да какой ты Коля, прости господи? Вылитый же Николаша» — смущался так смешно, что Ян старался ловить его на этом почаще. Единственное, чего Ян не учёл — нихера не поменялось. В универе все так же глазели на него с открытыми ртами, а молодые лаборантки давали поблажки. Он даже лабораторию себе по знакомству нашёл. Работать он старался, честно вырывая себе репутацию зубами, но в глубине души понимал, что не будь он так красив, никто бы не пошёл ему на уступки. Так что он просто продолжил плыть по течению. Совсем в мудачество старался не опускаться, но говорил, что хотел, и шутил, как хотел. Свой близкий круг общения он сократил до Николаши, потому что не общаться с соседом по комнате невозможно, Серёги Медвецкого, которого буквально подобрал на общей кухне и который отпугивал всех вокруг от Яна, и Тамары Чернышовой, с которой столкнулся в импровизированной курилке за кафедрой генетики и которая, к абсолютному шоку Яна, оказалась к любым, даже самым впечатляющим внешним данным абсолютно слепа. Ян даже ловил себя на мысли, что мог бы в неё однажды влюбиться, потому что с кем ещё ему строить отношения, если не с индифферентным ко внешности человеком, только свой кризис ориентации он, на удивление, безболезненно пережил несколько месяцев назад. Олег и бутылочка не прошли даром. Но самое идиотское — от внимания он отказаться не может. С одной стороны, из кожи вон лезет, чтобы себя показать, он ведь действительно умный и смешной, а с другой — справляет это гиперактивной клоунадой, потому что так внимания на него обращают больше. Так и продолжает разговаривать со всеми подряд ради этих восхищённых взглядов, которые на время затыкают дыру в сердце. Ян ждёт, в какой же момент эта затычка вылетит, как пробка из шампанского.

***

— Я дома! Да, он продолжает это говорить. И с каждым днём эти слова всё меньше и меньше кажутся фальшивыми, потому что Ян убеждается — сосед ему попался святой. Да, подолгу на него лупится, но, будем честны, кто бы не стал пялиться на Яна? А к восемнадцати годам природа решила отыграться по полной и добавила лицу скульптурности, точёные скулы, чёткую линию челюсти, неяркий, будто немного пьяный румянец, а из рук вообще сделала произведение искусства. Иногда Яну кажется, что он когда-то в бессознанке заключил с дьяволом сделку, чтобы он с каждым годом становился всё красивее и красивее. Интересно, как потом за это расплачиваться. Хотя Ян понимает, что расплачивается уже сейчас. Так вот, сосед. Без предупреждения посторонних не водит, форточку согласовывает, на общие нужды скидывается, не употребляет, по ночам не шумит — у Яна очень чуткий сон и ему в шесть утра на пробежку, а Николаша вечно полуночничает — и в целом золотце. Иногда он предлагает сгонять вместе до магазина или посмотреть фильм, но Ян отказывается, потому что старается учиться. Вернее так оправдывается. Он не может отделаться от мысли, что Николаше просто хочется завоевать его расположение для каких-то своих целей. Тогда тот пожимает плечами, уходит к соседям и тусит с ними до вечера. К октябрю предлагать перестаёт.

***

Оказывается, зависимость от внимания работает так же, как и любая другая зависимость — со временем хочется ещё. Тогда начинается кошмар всех преподавателей. Ян выкладывает препараты в форме члена, ржёт над смешными названиями видов, вписывается в любую студенческую самодеятельность, официально прогуливая пары, на коллоквиумах несёт какую-то чушь, а на письменных контрольных вместо ответов пишет текст «Отче наш». Одногруппники сгибаются пополам от смеха, и Яну нравится. После забега в одних трусах по заснеженному двору общежития на пару со вторым проигравшим спор Аргунов впервые на него срывается. Обычно он тихий, смешливый, улыбчивый и отвратительно дипломатичный, а сейчас отчитывает его, как ребёнка, собираясь в ночи в аптеку, потому что пошла температура. — Какой же ты идиот, — бросает он, натягивая подштанники — ноябрь удивительно холодный. — Я понимаю, что я тебе не мама, так что завтра мне будет стыдно за то, что я тебе сейчас наговорю, но пока что я так зол, что мне похуй, — и это тот самый щеночек золотистого ретривера, который разве что хвостом не машет, стоит Яну появиться на пороге и дополнительно вербально уведомить его о том, что он дома. И не машет только потому, что махать нечем. Было бы чем, точно бы махал. — Долбоёб. Думаешь, такой обосраться особенный, что я должен в полпервого в аптеку идти? — Так не иди, — фыркает Ян, но тут же закашливается, попутно получая такой красноречивый взгляд, что становится даже совестно. — Вернее сходи к Аптечке. — К кому? — К Аптечке. Тамара Чернышова, из двести сорок восьмой. — Сейчас полпервого, — напоминает Николаша, но подштанники послушно стягивает. Вообще странно, они обычно друг при друге не переодеваются, и Аргунов это сам начал. То ли смущается, то ли ещё что. — Уверяю тебя, она не спит. Аптечка не дремлет, у-у-у, — продолжает он зловещим тоном, потому что уровень драмы нужно поддерживать даже при температуре в тридцать восемь градусов. Николаша смотрит на него, как на идиота, и молча уходит к Томе, которая наверняка нагрузит его половиной своего контейнера. И тут Ян ловит себя на мысли, что кто-то впервые в открытую сказал ему, что он ведёт себя, как долбоёб. Не махнул рукой, не мило поулыбался, не поржал, в конце концов, как с очередной выходки. Он, получается, не только подумал, что Ян ведёт себя как-то не так, но и озвучил. И это было… охуеть. Ян решает подумать об этом завтра, когда его перестанет шарашить от температуры.

***

На утро он решает об этом не думать. Трусливо ли это? Да. Тупо? Разумеется. Но Яну хватает самого осознания, что его кто-то видит. И хочется ещё. Ян понимает, что ведёт себя по-идиотски, но он начинает доставать своего соседа. Поставит будильник погромче, и Николаша, уснувший в четвёртом часу, в шесть утра послушно выдаёт возмущённую речь, и Ян ловит с этого такой кайф, что остановиться не может. Берёт его кружки, зарядки, щекочет исподтишка, выпрыгивает из-за угла, берёт на слабо на всякую хуйню. И Николаша послушно ведётся, кроет его матом до десятого колена, обзывает придурком, идиотом или просто кончем. Ян в восторге. Ему нравится, что с ним Николаша ведёт себя по-особенному. Поначалу ему казалось, что в своём патологическом дружелюбии тот ни разу не искренен, просто это удобная маска для нового коллектива. А потом понял, что нет, он и вправду такой: поразительно отходчивый, тактичный и смешливый. Оказывается, такие люди существуют. Но с Яном он не сдерживается, материт так, что наговорил уже на преисподнюю без права на досрочное освобождение. А особенное к себе отношение Яну нравится. — Вы ведёте себя, как пожилые супруги, — фыркает Тома, к которой вчера ночью прибежал абсолютно белый Аргунов, потому что Ян порезал руку. На этот раз, правда, случайно, так что было приятно вдвойне. Будто нашёл сотку в кармане — не должно было сегодня ничего порадовать, а тут бац и халява. — Зато семья крепкая и дети счастливы. — Кого вы за ребёнка приняли? — Получается, я в этой семье и ребёнок тоже, — на это Тома закашливается от дыма и поднимает на Яна слезящиеся глаза. — В вашей семье ты и ребёнок, и супруг? Фу. Фу, блять, фу. Но Ян прекрасно знает, что Тома его не осуждает. Это она так, сучится иногда. У неё осуждение атрофировано как социальная функция. Сосед продолжает его журить. Ян продолжает выдумывать всё более драматичные выходки. Первую сессию они сдают почти идеально, а Ян всё не может понять, что он тут делает. Ему нравилась биология в школе, а на театральный или хотя бы худграф родители наложили вето, так что выбор был очевиден. Просто как-то… не вкатило. На парах весело, на практиках — тем более. Но на этом всё. Так что Ян просто развлекается, как может.

***

К середине второго семестра зубоскальство постепенно сходит на нет, потому что происходит то, чего Ян боялся больше всего на свете. Забив на учёбу окончательно и придя бухим в корпус, он оставляет на ноутбуке открытую вкладку. С Тиндером. С гей-Тиндером. Самое тупое, что он никого там так и не нашёл. На что он вообще надеялся со своим личиком? Найти долгие и крепкие отношения? Когда он просыпается ближе к полудню, на тумбочке стоит стакан воды и лежит таблетка анальгина. Ян даже знает, откуда Аргунов её взял — у него в аптечке, кроме инсулина, ничего нет. Он вообще никогда не болеет. А потом натыкается на закрытый ноутбук, бережно поставленный на зарядку, и давит в себе желание заорать в подушку. Сделать вид, что он ещё не проснулся, не получится — тяжёлый вздох выходит слишком громким. А Аргунов хоть и был дружелюбным, но на представителя ЛГБТ не походил ни разу, и, если честно, на сочувствующего тоже. Он играет в студенческой волейбольной команде, пьёт пиво и умывается только водой. Ян, конечно, против стереотипов, но в голове отмахивается, что это вовсе не стереотип, а архетип по Кэмпбеллу. И неважно, что это враньё. И неважно, что Ян тоже пьёт пиво. Может, удастся легко отделаться и просто поменяться с кем-то комнатами. — О, уже проснулся? — как ни в чём не бывало произносит Николаша и приподнимается на локтях. — Вон стакан воды и таблетка, ебани, горе моё. И сходи в душ бога ради, от тебя спиртом несёт на всю комнату. Ян замирает на месте. Вот так? Всё? Он осторожно опускает ноги на пол и прячет лицо в ладонях, но Аргунов больше ничего не говорит, так что Ян собирает свои мыльно-рыльные принадлежности и бесшумно выскальзывает в общий душ. Может, получится вообще просто отмолчаться и сделать вид, что ничего не было? Долго не возвращается, стоит под струёй воды минут сорок, пользуясь тем, что в такой час сюда нет очереди. И отчаянно не хочет идти в их комнату. А, когда всё-таки берёт себя в руки и заходит в комнату, Аргунов стоит в куртке и неловко разувается, держа в руках пакет. — О, ты вовремя, — он стряхивает снег с волос, прямо как пёс, и стягивает с себя куртку. — Я тебе шаурму взял, будешь? — Шаверму. — А? — Не шаурму, а шаверму. Мы в культурной столице, имей уважение к местной кухне. Аргунов цокает языком и швыряет пакет ему в лицо. — Я… это, короче, — «Ну началось», — думает Ян. Он даже не столько боится получить по морде, потому что очевидно, что Аргунов настроен дружелюбно. И трещать об этом на каждом углу он не станет, потому что слишком правильный. Просто где-то в глубине души он понимает, что сейчас ему скажут что-то в духе «Я не против геев, когда они ко мне не лезут, и ты крутой чувак, но пойми, дело не в тебе, дело во мне, просто мне не комфортно жить в одной комнате с геем, то есть с тобой». А менять соседа Ян очень не хочет. Как бы он над ним не измывался, он к нему привык. И, может, совсем немного привязался. — Короче… — Николаша плюхается на свою кровать, потирая лоб. — Я ничего специально не выискивал, честное слово, я бы не стал. Извини, что полез, просто ты оставил ноут включённым, и я хотел просто поставить его на зарядку, ничего такого, тебе же сегодня отчёт по лабораторной делать, а комп разряжен и… — Можно уже ближе к делу? — «Говори уже, что съезжаешь и всё». — И я… бля мне так неловко, просто пиздец. Ты гей? — Допустим. Соседа нового уже нашёл? Аргунов на это глупо хлопает глазами и непонимающе вертит головой. — Какого соседа? — Ты ведь собираешься сказать, что тебе некомфортно теперь со мной жить и хочешь съехать. Вот, я говорю это за тебя, чтобы тебе не пришлось — вместо извини за доставленные неудобства. — А? Какой съехать? Ты вообще о чём? — В смысле? — Не хочу я съезжать. Вернее, если ты теперь хочешь, чтобы я поменялся с кем-то комнатами, потому что тебе некомфортно оттого, что я… ну… знаю, то конечно, я же не совсем конч какой-то. Я вообще хотел сказать, что мне норм и чтобы ты не переживал. Этого человека не может существовать. И Ян понимает, что в каком-то смысле попал. Исключительное внимание в таком виде нравится ему куда больше, когда кто-то заботится о лично твоём комфорте и готов поддержать. Хотя Николаша же делал это и до этого случая. Начиная с того, как потащился в ночи к Томе за лекарствами, заканчивая тем, что поставил на зарядку его комп, чтобы Ян мог с утра сесть за лабораторки. А Ян — отвратительный сосед. — Не смотри так на меня. Ты вообще за кого меня принял? — выглядит Аргунов искренне возмущённым. — Ты что там про меня надумал? — Можно тебя обнять? — А?

***

И всё было прекрасно. Аргунов был тем другом, которого одновременно хотелось пожелать всем и не отдавать никому. Такого уровня понимания и принятия Ян не ожидал. Свои истязания ему пришлось прекратить, потому что мучить это милое, доброе создание с щенячьими глазами было уже ни разу не весело. Его хотелось сжать и спрятать где-то в своей голове, но обрекать на это несчастного Николашу Ян бы не стал, будучи прекрасно осведомлённым о своих бедах с башкой — в его голове никому не выжить. Но всё равно, стоило увидеть его кудрявую макушку где-то в толпе, как почва под ногами будто твердела, воздух становился свежим и прохладным, дышалось легче и силы появлялись из ниоткуда. Свои театральные перфомансы с концами он не бросил, но Аргунов принимал и этот его прикол. А ещё он был патологически тактильным. Если обнимал, то буквально висел на плечах, на парах всегда спал, положив Яну голову на плечо и обнимая руку, а при просмотре какого-нибудь фильма — обязательно из треш-кинематографа, потому что иначе Яну из-за недостатка впечатлений было тяжело концентрировать на нём своё внимание дольше двадцати минут, — то на общажной однушке приходилось едва ли не лежать друг на друге, переплетаясь ногами. И Аргунова это ничуть не смущало. И ориентация Яна, кажется, тоже.

***

— Вставай, блять, ты мне весь бок отдавил, как конь весишь, — Ян просыпается оттого, что его пытаются спихнуть с кровати. — Я что, уснул? — Ещё минуте на пятой. В целом это не то чтобы удивительно. Сейчас весна, и перед летом Ян старается есть ещё меньше. Причём скорее больше по инерции, куда ему ещё красивее становиться. За окном светло — белые ночи наступают. Первые белые ночи в жизни Яна. В комнате тепло, а это дорогого стоит — Яну всегда холодно. Тепло, потому что май и потому что одеяло постепенно плавится, зажатое между двух тел, и Ян плавится тоже. Никуда он не встанет. Ему здесь хорошо, его обнимают за спину. На вечер можно будет сварить макаронов с сосисками. — Я никуда не пойду, — отмахивается Ян, переворачиваясь на живот и едва не подминая соседа под себя. — Я буду спать здесь, — не будет, конечно, но не может не повредничать. — Не сочти за домогательство. Или сочти. У Яна новое развлечение. Аргунов ко всем его тараканам привык слишком быстро, поэтому Ян пустил в ход запрещённый приём — гейские шутки. Тут уж реакция была самая разнообразная. Поначалу просто ступор, потом нервный смех, а затем попытка в игнор. Но Николаша со временем и к этому привык. Он осторожно отставляет потухший ноутбук на стол, едва не запутавшись в проводе, и пытается встать, что выходит со скрипом. Тогда он цепляет Яна за бока, чтобы отодрать от себя и скинуть с кровати, но тут замирает. Ян поднимает глаза. — Я пошутил про домогательства. — Какого чёрта ты такой худой? — в глазах застывший испуг, а пальцы смыкаются плотнее на боках. — Я твою талию почти могу пальцами обхватить. — Льстишь. — Я ни разу не видел, чтобы ты при мне ел. Ян это контролирует. Вернее старается держать под контролем, потому что в девятом классе у него посыпались волосы, и залысины никого симпатичнее не сделают. Он считает, что ест ровно столько, сколько нужно. Не больше. Может, иногда меньше. — Слушай, я понимаю, это не моё дело, и извини, что так лезу, — кожу жжёт от горячих пальцев, — но у тебя всё в порядке? — Всё нормально, — отзывается Ян, стараясь заткнуть что-то, орущее ему на ухо с фанфарами и бубном. Всё равно в этом вопле ничего не разобрать. — Я беспокоюсь. — Я вижу, — хмыкает Ян, переводя взгляд на собственную талию, и Аргунов отшатывается так, будто у Яна лицо одномоментно покрылось язвами, а из глаз полилась кровь.

***

— Я дома! — Я купил тебе шаверму. Теперь Николаша делает это постоянно. Тащит булочки, заказывает что-то из «Лавки», предлагает сходить в мак, часто ест при нём сам, будто пытается показать, что это нормально. Причём, принеся в комнату очередную еду, он, как правило, удаляется куда-нибудь минут на двадцать, давая возможность поесть без лишних глаз или выкинуть еду. Не сидит над душой, не следит, чтобы Ян что-то съел, просто предлагает — нет так нет. Один раз в своём стиле, попутно тысячу раз извинившись, сунул в руку номер телефона, сказав, что его однокласснице помогло. После этого пришлось провести с ним небольшую беседу на эту тему и объяснить, что не всё так плохо. РПП — вещь серьёзная и представляет собой спектр, и на этой воображаемой десятибалльной шкале Ян болтается между тройкой и четвёркой. Видимо, стадия действительно не такая запущенная, так что чужого неравнодушия хватило на то, чтобы подтолкнуть в нужную сторону. Номер Ян на всякий случай сохранил. Самодиагностика — зло. Аргунов немного подуспокоился, но еду таскать не перестал. И когда пытается спихнуть его с кровати, про вес никогда ничего не говорит. Наоборот, кажется, он всерьёз обеспокоился по поводу его самооценки и теперь постоянно Яна хвалит. Что интересно — внешность обходит стороной. — Чё, прям так и сказал? — Тома на автомате выдыхает дым в сторону, хотя Ян рядом тоже курит. Он специально подождал, пока Аля свалит куда-нибудь, чтобы вывалить на Тому всё вот это. — Ага, прямо так и сказал. Голова у меня какая-то невероятная, и шампунь классно пахнет. Чего ты ржёшь, в таком порядке и сказал. Тома смотрит на него так, будто что-то знает, но не делится. Ян впервые чувствует себя идиотом. А потом Ян как-то срастил, почему Аргунов никогда не хвалил его за внешность. Осознание пришло до того внезапно, что он ещё пару минут пялился на его профиль, который в три часа ночи от голубоватого света из окна и синего из монитора приобрёл совсем мёртвый оттенок. Он такой же. Ян был невосприимчив к красоте от слова совсем. Кому, как не ему, понимать, как это работает. А сейчас он осознал — Аргунов красив. У него мягкие русые волосы, добрые искрящиеся глаза, изящная горбинка на носу и золотистая кожа. И наверняка он тоже понимал, что комплименты на базе внешности для того, кто прекрасно свою красоту осознаёт, яйца выеденного не стоят. Если человек красив с рождения, он никогда не узнает, насколько по-разному к нему могут относиться люди, даже если он имеет ровно тот же набор базовых личностных характеристик. А Аргунов походу знал. И знал, что Ян знает. Ян плохо спал, ел через раз и всё чаще поглядывал на когда-то всунутый дрожащей рукой номер, но рядом с этим человеком было легче, и его образ хотелось отпечатать в своём сознании и интегрировать в свой характер, потому что если Ян и был готов впустить кого-то в свою душу, то только его.

***

А потом Ян его обидел. Серьёзно обидел. И, кажется, впервые осознал, насколько мало людей вокруг него. Слишком привык к направляющей и подталкивающей тени за спиной, что перешёл границу. Аргунов не устраивал скандалов или показательного бойкота. Если надо было что-то спросить или передать, спокойно, как ни в чём не бывало, к нему обращался, и от звука собственного имени, произнесённого самым желанным на свете голосом, Яну хотелось завыть. На его месте он бы закатывал сцены и веселился как мог. А Николаша просто откатился до Коли и вёл себя как обычно, так что Ян стал дёрганым, вечно уставшим и перестал спать вообще, хотя и до этого спал часов по пять от силы. Он всё ждал, когда сработает его хвалёная отходчивость, но слишком быстро понял — Аргунов хочет, чтобы Ян сказал что-то первым. Ян извиняться не умел — с милым лицом не было необходимости учиться. Ему всё ещё нравилось его внимание, его исключительное к нему отношение, смешная реакция на очередные выходки и беспрекословная, абсолютная поддержка, что Яну даже в голову не приходило, что можно так тупо её лишиться, фактически спросив у Аргунова в лицо, способен ли он ему перечить. Оказалось, способен, а Ян вот вообще не хотел это проверять. Вернее хотел, но не так. Он и сам уже запутался, чего он там хотел. Просто он видел периодически Тому и Санька на веранде, и к горлу подступала такая если не ревность, то осознание, что у него так никогда не будет. Его обожали, им восхищались, любовались, но никогда не любили, и в первую очередь из-за того, как он сам себя вёл. Он никогда не сможет быть уверен в том, что его любят за него самого, а не за то, что там все остальные видят на его лице. Александр Дмитриевич пусть и красив, но Тома на такое не то что не ведётся, она этого вообще не замечает. И Тома тоже красивая, но Дробышевский, несмотря на юное лицо, выглядел так, будто слишком много в жизни повидал, чтобы вестись только на внешность. И Ян хотел так же. И это отвратительное чувство царапало изнутри и рвалось наружу именно в тот момент, когда единственного человека, на которого он мог этот поток обрушить, рядом не оказалось. Так он добрёл до психолога Саши и прямо спросил, нет ли у неё подозрения на наличие у него нарциссического расстройства личности, потому что это бы многое объяснило. Включая фееричное умение причинять боль близким людям. Саша сказала, что у неё подозрения только на то, что Ян — долбоёб с длинным языком, ворохом загонов и патологическим отсутствием смелости. Историю со свиной головой Ян так вообще старается забыть. Ему просто было скучно. Без Аргунова скучно было всё время. И в этой скуке мешались и вина, и стыд, и тягучая тоска, а Ян просто искал куда себя деть. И, собственно, нашёл. Он прекрасно помнит, как, стоя перед всеми в столовой, искал взглядом всего одни глаза. Нашёл в гуще других лиц и понял, что плещущийся в них страх не хочет видеть больше никогда, так что отвернулся позорно быстро. Когда этот кошмар закончился, Ян на ватных ногах вывалился в коридор. Потом поплёлся к туалетам и блевал минут двадцать. А, когда вышел из кабинки, кашляя и дрожа, его тут же подхватили под плечи и впечатали в себя так сильно, что Ян едва мог дышать. — Меня только что стошнило, — предупреждает он, чувствуя чужую щёку на своей щеке. — Я слышал, — фыркает Аргунов, потихоньку подтаскивая его за собой в сторону умывальников. — И ты идиот. И конч. И сука. И придурок. — И еблан, и скотина, и я в курсе. — Напугал меня до усрачки, — Аргунов напоследок сжимает его плечи и отпускает. — На, — ставит на столешницу пасту с зубной щёткой и термос с водой. — Умывайся, — а сам садится прямо на пол, откидываясь спиной на стену и закрывая глаза. Яну кажется, что ещё чуть-чуть и он разревётся как ребёнок. У него зелёное, залитое потом лицо, трясущиеся руки и кавардак в голове, и Ян впервые чувствует себя настолько жалким. Вероятно, это просто отходняк от стресса, но, уже выдавив пасту на щётку, он опускается на колени, приваливается спиной к столешнице и чистит зубы прямо так, сидя. Спустя бесконечные пять минут, он поднимается обратно, полоскает рот и выпивает почти весь термос. — Какое же ты ебанько, — Николаша наконец открывает глаза, но тут же прячет их в ладонях, вздыхая так тяжело, что Яну в который раз за последние несколько дней хочется завыть. Не должен этот прекрасный, невероятно терпеливый и дипломатичный человек так трястись. Слова застревают в горле горьким комом, и Яну стоит огромных усилий всё-таки скороговоркой их выплюнуть: — Я еблан, мне очень жаль, и я ебать как виноват. Если ты не совсем разочаровался в моей грешной душе, — от доли театральщины он удержаться не может — это единственный якорь, который пока что держит его на плаву, — то я бы хотел как раньше. Ну… дружить. И фильмы смотреть. И я бы на твою игру хоть раз бы сходил. И я говно, это я помню. — Как раньше не получится, — произносит Николаша, и Ян чувствует, как что-то невыносимо тяжёлое внутри ухает вниз. Но когда Николаша наконец отрывает от лица руки, Яна захлёстывает такое облегчение, что он готов ради такого его вида спиздить хоть три ритуальные свиные головы. Так что он не находит ничего лучше, чем сделать пару шагов вперёд и обнять его прямо так, за голову. — Я бы тебя засосал сейчас, но не думаю, что паста сильно помогла. Я надеюсь, ты подождёшь. — Подожду, — тело под руками такое живое, тёплое и родное, что Яна наконец перестаёт трясти. А ещё он знает, что его видят, за него беспокоятся и бесконечно ценят даже с его бедовой головой и всеми её тараканами — человека, натворившего кучу дел, разбившего не одно сердце и не имеющего ничего, что можно было бы предложить взамен. И Яну впервые кажется, что он тоже умеет кого-то любить и ценить — не абстрактный, выдуманный образ, а вот — настоящего человека. Сейчас ему только хочется на весь мир заорать «Я дома!». Ян точно однажды отчислится. И поступит в театральное. И будет вести себя как человек. Потому что теперь он знает, что смелости в нём хоть отбавляй.