Ничего не заканчивается

Квартира Дробышевского походила на жильё человека, в котором каким-то чудом уживались девочка-подросток и ворчащий пенсионер. С одной стороны, весь дом был увешан совершенно разномастными гирляндами, которые, кажется, сами не понимали, как их угораздило собраться в одном месте. В спальне висели постеры групп середины нулевых, у телевизора лежала подержанная плойка, а кружки на кухне соревновались друг с другом в ебанутости и явно были куплены в состоянии расширенного сознания. С другой стороны, вся квартира была приведена в идеальный порядок, так что Томе в первые несколько минут было неловко к чему-либо прикасаться, на подоконниках громоздились фикусы, на диване лежало кружевное покрывало, а с пульта от телевизора защитную плёнку он так и не снял. После поезда голова соображала туго, мысли отказывались сходиться в одной точке и концентрироваться на чём-либо, так что Сашино предложение перекантоваться у него эти два дня ихтиологии закрепилось в Томиной памяти только несколькими путаными фразами, брошеными на перроне впопыхах. Только уже сидя в такси и пытаясь не заснуть, Тома замечает по разом расслабившимся плечам, насколько трудно далась ему такая инициатива. Впрочем, на это потом укажет целый ворох последствий, вроде случайного сбивания вещей со стола и мельтешения по всей квартире в поисках «бритвы для картошки». Тома тогда долго думала, насколько это тупо — умереть от смеха над неправильным определением овощечистки. Весь день пролетел перед глазами яркими вспышками. Голова гудела от усталости ещё с самого утра, и к вечеру не могла выдавать даже подобие мыслительного процесса. Тем более что дел на день оказалось по горло. Больше половины вещей Серёжа согласился забрать с собой в общагу за шоколадку — и то, шоколадку Тома ему впихнула чуть ли не силой, — потому что недавно зашитая спина не позволяла носить на ней несколькокилограммовый рюкзак. Всё, необходимое на два дня, распихивали по Сашиным сумкам прямо в здании вокзала за пару минут до приезда такси, а Тома лишний раз поблагодарила господа за Серёжино волшебное умение не задавать неуместных вопросов. Хотя она и догадывалась, что конкретно этот случай связан скорее с тем, что Медвецкий понимал — сейчас он поедет в общежитие, где будет Рита, теперь его Рита, — а, как следствие, находился в полнейшем ауте и не замечал ничего вокруг. Отдохнуть в самой квартире Томе тоже никто не дал. Увлекательное путешествие в травматологию заняло ещё пару часов вместе с дорогой, выяснением местонахождения полиса и едва не случившейся дракой с пенсионеркой, которая привела на приём своего уже совсем взрослого сына с переломом фаланги. Швы Анны травматолог, к слову, очень похвалил, и от этого стало иррационально грустно. Не имея доступа к образованию, человек как-то ведь всему этому научился, и Тома почему-то была уверена, что это далеко не самая сложная манипуляция, на которую Анна способна. Часы тянулись в очереди поликлиники, в очереди аптеки и небольшого продуктового рядом с домом, который по классике находился в полуподвальном помещении. Август шустро наступал на пятки. В Питере белые ночи сходили на нет, земля была совсем прогретая, так что к вечеру от асфальта поднимался приятный жар. На лавочке у подъезда сидела старушка и смотрела за мельтешащей вокруг таксой, и обе были явно с Дробашом хорошо знакомы, потому что Леночка, так звали таксу, едва его заметив, со всех ног понеслась к нему, запрыгивая точно в руки. В этом парадоксально динамичном спокойствии Тома не знала, куда себя деть. В особенности — под пусть и не враждебным, но оценивающим взглядом соседки. Попытка смыть с себя больничный запах и осевшую ещё на перроне вокзальную пыль заняла рекордные пятьдесят минут — швы мочить нельзя. Поэтому как только мокрая голова — Тома и подумать не могла, что она в состоянии так радоваться обычным бытовым вещам, вроде человеческого душа — коснулась подушки, сон начал наваливаться с удвоенной силой. На улице уже практически темно, но время совсем детское — нет даже десяти вечера. Возможно, так люди и стареют, а появление морщин на лице и предрассудков в голове как-то связано с ранним отходом ко сну, но постельное бельё пахнет кондиционером, из коридора падает отблеск жёлтой гирлянды, и с кухни раздаётся звук шкворчания чего-то на сковородке, что Тома попробует уже завтра утром. А сейчас — спать. Всё вокруг почему-то кажется безумно знакомым. На улице резвятся мелкие, которых ещё не успели загнать домой, и их голоса прекрасно долетают до третьего этажа, но, к Томиному удивлению, ни разу не раздражают. С кухни пахнет чем-то жареным и какими-то травами, оттуда же раздаются приглушённые звуки какого-то сериала и стук ножа о разделочную доску. И Тома абсолютно уверена, что всё это уже когда-то было — в совсем раннем детстве или вообще в прошлой жизни, но точно было. И приятная тяжесть на веках тоже была очень знакомой. Через несколько минут или часов из полудрёмы вырывают щелчок выключателя и звук прогибающегося матраса рядом. Саша, конечно, очаровательно по-джентельменски уточнил, что может лечь на диване, но такой ярой необходимости в личном пространстве Тома уже не испытывала. Вблизи Тома в который раз замечает, насколько же шумно он дышит. Неудивительно после стольких-то лет курения. Сон у неё вообще не чуткий — такие в общежитии долго не протянут, — просто наконец-то утихшая суматоха вокруг швов и перевозки вещей побуждает так и замереть на месте, вслушиваться в чужое дыхание и следить за тем, как вздымаются выделяющиеся на фоне света фонаря из окна плечи. А ещё сбросить с себя секундное оцепление и придвинуться ближе, перекинув руку через грудь и уткнувшись носом в ещё влажные волосы. Дробаш еле заметно дёргается от неожиданности, но через секунду сам подаётся назад, укладывая свою руку поверх Томиной. Рукав длинный. — Было бы логичнее, если бы мы с тобой лежали наоборот, — видимо, атмосфера подбивает говорить вполголоса, потому что Томе кажется, что дышит он куда громче, чем говорит. Но от полусонного, приглушённого голоса по позвоночнику пробегает ток. — М? — Говорю, по всем параметрам я больше подхожу для большой ложки, — от ещё влажных после ванной волос пахнет кухней и ещё чем-то едва уловимым. — Во-первых, это всё гендерные стереотипы, — начинает Тома, но на это спереди раздаётся только сдавленный смешок. — Никаких стереотипов. Я к тому, что я действительно больше. — Выкрутился. Во-вторых, у меня всё ещё перевязанная спина, и если ты не собираешься лежать на расстоянии вытянутой руки, то это единственная возможная раскладка. — Меня и так всё устраивает, — Тома чувствует, как чужие осторожные пальцы сцепляются с её собственными в замок и укладываются на живот. После такого безумного месяца и не менее суматошного дня Томе кажется, что всё это было абсолютно не зря, и каждая секунда, проведённая в лесу в состоянии паники или нервной настороженности, и даже все до последней минуты, потраченные на скандал с гиперопекающей мамашей в поликлинике стоили этого сумасшедшего и прекрасного человека, лежащего сейчас перед ней и медленного водящего большим пальцем по запястью. Тома ловит себя на внезапной идее подлезть пальцами под рукава и ощутить тёплую кожу, но раз он надел что-то с длинным рукавом — значит, такую инициативу могут и не оценить, и на это он имеет полное право. Дробаш ощущался как начало лета, когда всё только впереди, а с плеч пропал тяжёлый груз всех долгов и обязательств, а ещё пах домом. И что немаловажно — он был своим, и Тома, конечно, никогда не обладала тонким умением давать своим чувствам точные определения, но даже её уровня эмоциональной вовлечённости хватало, чтобы понять — то, что привязало её к этому невозможному человеку, едва ли можно идентифицировать как юношескую влюблённость. Особенно при условии, что прецедентов до этого не случалось. Но через пару минут Тома снова выпадает из своих мыслей. Вываливать всё это на Дробаша сейчас было бы не до конца честно как минимум потому, что месяц знакомства таких сильных слов не терпит. Зато его оказалось достаточно, чтобы почувствовать, как участилось чужое дыхание и напрягся живот под рукой. Будто лежит, боясь лишний раз совершить резкое движение и что-то сбить. — Шур. — М? — Отомри. В ответ раздаётся только полуразборчивое мычание, и рука крепче сжимает пальцы. — И давай словами. — Меня ебать как ломает без никотина, — вздыхает он, расслабляясь совсем на чуть-чуть. Да уж, решение бросить было принято слегка поспешно, и последствия этого решения Тома на себе тоже испытала — когда горло будто стягивает, руки не слушаются и с интервалом в несколько минут волна раздражения поднимается откуда-то изнутри прямо к горлу. Только из-за полусонного состояния в течение дня ломка проходит гораздо проще — мозг буквально отключается каждую свободную минуту, затмевая этим всякое желание похлопать себя по карманам и выудить оттуда пачку, а всё остальное время было занято руганью в поликлинике. Однажды Тома забыла сигареты в поезд до Казани, и это был отвратительный опыт, потому что на каждой более-менее длинной остановке отец, как назло, выходил с ней подышать свежим воздухом, так что шанса быстренько забежать за сигаретами в привокзальный ларёк так и не предоставилось. — Во сколько ты начал курить? — спрашивает Тома скорее не из интереса, а из желания немного его отвлечь, пока он не провалится в сон. День был длинный, а дни до него — ещё длиннее. — Попробовал в двенадцать. Прям чтобы начал — в тринадцать, — в целом, это было ожидаемо, но Тома в который раз хочет хлопнуть себя по лбу за напрочь атрофированное умение подбирать тему для заходов издалека. Должно быть, возникшую паузу Саша интерпретирует по-своему, поэтому тут же произносит: — Не осуждай меня. — Ни в коем случае. — А ты? — В шестнадцать. Если хочешь, можем завтра по дороге закупиться никотиновыми пластырями, — Тома понятия не имеет, как это работает и работает ли вообще, но на войне все средства хороши. — Ага, и облепимся ими, как Шерлок в той серии, — фыркает Саша, подтягивая Томину руку к себе и невесомо касаясь губами костяшек. — Давай попробуем как-нибудь одним днём. — Давай. Посмотрим, сколько продержимся, — смеётся Тома. Едва ли их хватит надолго без перерывов. Впереди празднование начала семестра, новые коллоквиумы и сессии, и сигареты уже не просто источник никотина, а скорее ежедневный ритуал, помогающий настроиться. Дробаш в руках немного успокаивается, но Тома прекрасно выучила одну его особенность: нет никакого смысла пытаться на него давить, но сам он слишком волнуется о благополучии окружающих, чтобы ни с того ни с сего поделиться проблемой. Поэтому, чтобы он смог выговориться, ему нужно дать повод. Не озвучивать предположения, не давить, просто дать возможность ответить честно, а Саша уже сам решит, воспользоваться ей или нет. — Что-нибудь ещё тебя беспокоит? Спереди слышатся приглушённое в одеяле копошение и тяжёлый вздох, тут же опаляющий взятую в заложники кисть. — Да, — всё-таки выдавливает он из себя. — И приготовься, потому что это прозвучит ужасно глупо. — Если бы у меня была надежда на то, что ты мне поверишь, я бы начала тебя переубеждать. Так что просто ебашь. Он ещё пару секунд лежит, будто собираясь с мыслями, а затем аккуратно поддевает Томину руку, приподнимая со своего бока, переворачивается лицом к лицу и укладывает руку на место. Тома почему-то ожидала увидеть то, что Дробаш называл «сложным лицом», пусть сама и не до конца понимала, что именно он вкладывает в это понятие. Но вместо него на Тому смотрят слегка осоловевшие, мягкие глаза, и выражение целиком такое сонно-домашнее, что Тома успевает забыть, о чём она вообще спрашивала. — Я понимаю, что говорить о таком в подобном положении — моветон, — хмыкает он, задевая Томин нос своим, — но я слишком сонный, чтобы фильтровать, что стоит произносить вслух, а что — нет. Просто я сейчас начинаю осознавать, что раньше старался держать дистанцию с теми, кто мне действительно очень симпатичен, потому что так было… ну проще. И сейчас когда я в отношениях с человеком, который мне очень нравится, то я… напуган — неправильное слово. Скорее растерян, что ли. И чем больше я пытаюсь не вести себя как долбоеб, тем меньше у меня получается. В эту сторону Тома как-то не думала. Обсуждение романтической составляющей своей жизни они негласно обходили стороной всё своё знакомство. Саша — потому что, судя по его словам, заинтересовался гораздо раньше и врождённое чувство такта наверняка не позволяло ему поднимать эту тему в присутствии объекта своей симпатии; Тома — потому что рассказывать было не о чем, даже детская влюблённость в силу вполне понятных обстоятельств её миновала. Но мог же Дробаш изначально, подсознательно или нет, стремиться к более надёжным людям, с которыми построить отношения будет проще, а заканчивать в случае чего не так болезненно, потому что и привязаться по-хорошему не успел? — Я нахожу твой долбоебизм исключительно очаровательным, так что продолжай, пока окончательно не смиришься с моим существованием, — Дробаш на это тут же прыскает, но Тома добавляет только из-за данного самой себе обещания хотя бы попытаться выражать свою кашу в голове словами: — А если серьёзно: мне правда очень важно, что ты об этом сказал. Не могу сказать, что знаю, что делать, чтобы тебе было легче, но просто прими как факт, что ты тоже мне очень сильно нравишься даже с твоим, как ты сказал, долбоебизмом. Хотя я его таковым и не считаю. Так что сойдёмся пока на том, что у тебя перманентный безлимит на любую неловкость, и выдели себе время на привыкание, потому что я не хочу, чтобы рядом со мной тебе было некомфортно. Кажется, Тома начинает понимать, что Саша имеет в виду под «сложным лицом», потому что если это не оно, то Тома умывает руки — её попытки в социальное взаимодействие абсолютно безнадёжны. Но буквально через секунду холодная ладонь ложится на щеку с такой невыносимой нежностью, что Тома не успевает заметить, как автоматически укладывает поверх свою, и Саша неуловимым движением подаётся вперёд, чтобы прикоснуться губами ко лбу. Как он видит в полумраке — непонятно. Тома решает спихнуть это на то, что у котов ночное зрение в целом лучше. — Как тебе это удается? — Что? — Каждый раз подбирать нужные слова. — Месяц ежедневных упорных тренировок, — в этом Тома немного лукавит. Должно быть, расслабиться в присутствии этого человека ей удалось как раз потому, что она не чувствовала этой изматывающей необходимости каждый раз выбирать подходящую формулировку. — Что-нибудь ещё? — Саша кивает — это движение Тома скорее улавливает от потока воздуха и прикосновения чужих влажных кудрей ко лбу, чем видит. — Мне ебать как жарко. — Мне отодвинуться? — она автоматически подаётся назад, но тут же оказывается пойманной за бок. — Куда-куда-куда? — смеётся Дробаш, подтаскивая её обратно. Ну правда, чем он думал, надевая кофту с длинным рукавом? Тома, разумеется, прекрасно отдаёт себе отчёт в том, что темнота и тепло человека рядом толкают на излишнюю сентиментальность, но неужели он действительно считает, что может шокировать её своей кожей после всего, что произошло? — Тогда сними футболку, — как можно более невозмутимо предлагает она, но напарывается только на полный замешательства взгляд. Походу такой вариант он даже не рассматривал. — Не думаю, что это хорошая… — Я ни в коем случае не давлю и решение всегда за тобой, но тут всё равно темно — это раз, я не из впечатлительных — это два. Я хочу рассмотреть татуировку — это три, — Саша таращится в ответ ещё пару секунд. — Хорошо? — Ты у меня спрашиваешь? — Нет. Просто хорошо. — Давай-давай, снимай. Он нехотя убирает руки, выпутывается из одеяла и садится, двигаясь к спинке кровати. Тома смотрит на эти манипуляции пару секунд, и полусонной решимости внезапно хватает на то, чтобы самостоятельно подцепить края футболки. Дробаш послушно поднимает руки — совсем как пару недель назад, будучи пьяным до очаровательной непринуждённости, когда Тома, наоборот, пыталась натянуть на него толстовку, — и Тома тянет ткань наверх. Ничего нового там нет — всё та же исполосованная кожа, выделяющиеся белые борозды, совершенно не упорядоченные, хаотичные, разные по ширине и длине, где-то группами, где-то — поодиночке. Тома чувствует, как что-то отвратительно тяжёлое ложится на сердце и сдавливает грудь, но если дать этому выход, это будет означать лишь то, что Саша в своей предупредительности был прав. Поэтому Тома делает то, что хочется и подсознательно хотелось очень давно — тянется рукой к вмиг напрягшейся шее, ведёт пальцами по ключицам, по поджавшемуся животу, и в следующую секунду ощущает на своей спине холодные, притягивающие к себе руки с бугристой кожей — очень мягко, почти невесомо, чтобы не задеть швы. Для удобства перекидывает ногу на другую сторону, чтобы упираться коленями в матрас с обеих сторон от Дробаша. И это просто пиздец. Холодный нос тут же утыкается куда-то в шею, резко контрастируя с горячим дыханием и тёплыми губами на ключицах. Кожа под пальцами неровная, сшитая из крохотных лоскутков чего-то мягкого и очень родного, будто напоминая о том, что шесть лет назад ему пришлось буквально собирать себя обратно по частям. — Я когда-то слышала, что человека обнимают, когда он разваливается и его нужно скрепить обратно, — не разрывая объятий, проговаривает Тома и тут же различает смешок где-то в районе ключиц. Если бы сейчас не было так темно и она бы не хотела спать так сильно, то Томе бы в голову не пришло произносить это вслух, просто общая атмосфера неглубокой ночи, когда всё будто не взаправду, располагает к пафосу. — Думаю, так и есть, — руки на спине обхватывают немного плотнее, вжимают в себя сильнее, хотя дальше уже некуда. Тома чувствует, как тот самый метафорический шкаф с задвинутыми на край сознания чувствами в который раз не выдерживает давления изнутри и совсем скоро из него полезет всякая хрень в духе «Я прям чувствую чувства, понимаешь?». Отчаянно пытаясь захлопнуть обратно его уже незакрывающуюся крышку, чтобы оттуда случайно не выпало ничего, о чём она потом пожалеет, Тома касается губами растрёпанной макушки, когда различает зевок. — Спать? — Спать, — Саша поднимает глаза, и смотреть в них тяжело. Чем она провинилась перед вселенной, что заслужила этого монстра с чёрными солнцами вместо глаз? И они наравне с темнотой усыпляют бдительность, заставляя забыть о том, что крышку шкафа нужно держать, и подбивают на всякие глупости, которые произносятся только ночью в полумраке. — И, когда я говорила, что ты мне очень нравишься, я имела в виду немного другое, но это прозвучит слишком громко для месяца знакомства. — Зато какого месяца, — хмыкает Дробаш и внезапно разгибается полностью, чтобы укусить за нос. Томе кажется, что это всё — продолжение какого-то лихорадочного сна, начавшегося ещё на МБС, но если это правда лишь иллюзия, то пусть она продлится ещё чуть-чуть, хотя бы ещё немного. — Я люблю тебя, — добивает иллюзия и снова тычется носом в шею. Где-то там, по ту сторону стен, люди борются за власть на далёком острове, которого нет на картах, устраивают шумные вечеринки в корпусах общежитий, что-то ломают и строят заново, живут по принципу курятника «Спихни ближнего, нагадь на нижнего», смотрят, как желаемое утекает сквозь пальцы, но в этих стенах звучат слова, слишком громкие для месяца знакомства. Зато какого месяца.