Ничего не заканчивается

Про Свирь Саня не соврал. При виде полуразрушенного барака в голове всплыло только звучное «пиздец». Практика по позвоночным подкралась совершенно незаметно. Новый учебный год накручивал дни с бешеной скоростью, так что беготня из корпуса в корпус, сломанный Яном электрофорез на биохимии и две мучительные сессии остались в памяти как быстро сменяющие друг друга картинки в калейдоскопе. Даже остальная часть летней практики второго курса особо не задержалась в воспоминаниях, и позвоночные теперь — последний рубеж перед оставшимся месяцем каникул. Десять дней с учётом приезда и отъезда. Нужно продержаться всего десять дней. Но аж плакать хочется при взгляде на домик, где им теперь эти десять дней жить, а он сам выглядит так, будто тоже сейчас разрыдается. — Ебал я в рот это ваше высшее образование, — фыркает Ян, поправляя лямку рюкзака. Немолодая преподавательница, стоящая в нескольких метрах, одаривает его таким красноречивым взглядом, что выдержать его только Яну и под силу. Сама она — Анастасия Андреевна — женщина лет сорока, не в меру активная и с не по возрасту детским голосом. Все два с половиной часа в автобусе она щебетала что-то про расписание занятий и распорядок дня, но её речь своих слушателей так и не обрела — голос будто сливался со свистом ветра и птицами за окном. — Белонович, в присутствии преподавателя подбирай правильные выражения, — и голову ещё задирает, будто так она сможет посмотреть на Яна сверху вниз. Сам он старается не подавать виду, насколько шокирован замечанием: кажется, всё никак не может отвыкнуть от збпшной идеологии — при вас и сматерятся, и ректора похаят, и сигарету выкурят, зато обращение всегда на «вы». Очень… элегантное распределение приоритетов. В общем, от обстановки мало кто в восторге. Кроме Томы. Тома эту практику ждала с нетерпением. Частично из природного авантюризма, частично из-за того, что зоология позвоночных стала для неё открытием года. Пару раз она приходила на кафедру встретить Дробаша, чтобы вместе пойти домой, потом стала заходить просто так — при кафедре был небольшой музей, — а затем внезапно обнаружила себя за переводом статей с английского для кафедральных нужд. И как-то оно дальше само пошло. Анатомия и физиология счастливых обладателей позвоночника Тому впечатлила в меньшей мере, но вот то, как они думают, отделяют ли себя от окружающего мира и себе подобных, как формируют поведение и так далее — вполне себе. Это как исследовать инопланетную цивилизацию с совершенно отличными от человеческих традициями, языком и видением мира. Покосившаяся избушка выкрашена в очаровательный серо-голубой цвет, рамы окон — в «бордовый подъездный». — Назначьте дежурных на сегодняшнюю готовку, — вещает Анастасия Андреевна своим птичьим голосом. — Затем время на отдых и выход в десять вечера. Если не будете тормозить, к шести утра закончим. Расписание я в столовой вам ещё раз повторю. — Анастасия Андреевна, — подаёт голос Медвецкий. — Да? «Пизда», — хочется ответить, но Тома не Ян. — А здесь покурить где можно? — спрашивает он, окидывая взглядом хлипкую деревянную постройку и правильно расценив, что курить здесь где попало, как на Белом море, никто им больше не позволит. — Насчёт курильщиков, — преподавательница со вздохом снимает очки в узкой оправе и протирает стёкла о подол флисовой куртки. — Курить на территории заповедника нельзя. Кого поймаю с сигаретой, отправлю домой. Лес полыхнёт, сами не заметите, вы ж бычки тяп-ляп тушите. Нужно покурить — выходите на центр дороги и курите там. Серёжа флегматично пожимает плечами. Этому вообще на всё вокруг по барабану. Если надо, пойдёт через лес к пыльной дороге в пять утра под пение птиц и вой волков, чтобы покурить. Вот только Ян тут же меняется в лице, принимая совершенно несчастный вид. В целом, курить Тома почти бросила, так что для неё это не проблема. Это даже не худшая часть местных порядков. Что вызывает куда больше опасений — это деревенские туалеты такой глубины, будто ими маскировали нелегальную шахту. А ещё дореволюционные плиты, у которых нужно танцевать с бубном и носить им конфеты с цветами, чтобы они хотя бы попытались работать по назначению. А ещё подъёмы в три утра, увиденные накануне местными молодые медведи в лесу, ночные дежурства и, разумеется, не знающий границ энтузиазм Анастасии Андреевны. Зато во всём этом есть один плюс. И этот плюс год назад поклялся никогда в жизни сюда не возвращаться, а сейчас скорее всего спит в одной из комнат, отведённых для младших преподавателей. В груди всё туже завязывается узел предвкушения. У Томы загорелые руки после оставшегося позади месяца летней практики, сгоревшие щёки и давно зажившие шрамы на спине. О базе Свирской среди студентов ходят легенды, что это ещё более богом забытое место, чем МБС, и что бог покинул его неспроста. Режим будет изматывающий, сна не будет вообще, зато в лесу браконьеры и бешеные лисы. — На практиках вам будут помогать два младших преподавателя. Ольга Михайловна — профессиональный бёрдвотчер, она у нас на кафедре работает совсем недавно, — подхватывая рюкзак, грозящий вот-вот порваться по швам, произносит Анастасия Андреевна. — У неё будут все фотографии и геометки, — всё это она говорит полубезразличным тоном, но буквально в следующее мгновение голос меняется почти неуловимо. Просто в нём внезапно проскальзывает сталь, и её скрежет Томе очень не нравится. — По скелету и филогении обращайтесь к Александру Дмитриевичу. Александр Дмитриевич — ихтиолог, но вряд ли вы что-то супер заумное спросите, так что скорее всего он вам поможет. Закончив фразу с деланной меланхоличностью, Анастасия Андреевна накидывает на плечо вторую лямку рюкзака и, больше не останавливаясь, шагает к крыльцу с подгнившими ступеньками. — Походу мы нашли единственного в мире человека, которому не понравился Санёк, — тянет Рита, прожигая её спину шокированным взглядом. Тома только малодушно радуется, что на практике они почти в том же составе, что и в прошлом году, а это значит, что ни у кого предубеждений насчёт Дробаша возникнуть не должно. Разумеется, он взрослый человек и даже вполне себе самодостаточный, так что неприязнь в свою сторону от в целом-то не особо приятного человека он должен пережить. Только Тома знает, что нет. Из того, что она успела понять за этот год — любой, вылитый на него негатив, он воспринимает крайне болезненно. Без истерик, ссор и ругани на пустом месте, но стоит ему оказаться в одной комнате с человеком, по какой-либо причине его невзлюбившим, в помещении тут же будто на пару градусов холоднее становится от сквозящих от него чувства вины и прошибающей неловкости. Саша ведь с ней и на кафедре должен пересекаться, а переход на неё и без того дался ему нелегко. Официально его не понизили — по бумажкам он как был младшим преподавателем и научным сотрудником, так и остался. Только вот на гидробиологии из-за нехватки кадров на него свалили работу за четверых и дали практически полную свободу действий — лишь бы результат давал. Перегружен он был катастрофически, но такой режим позволял регулярно оставлять на потом все порывы в саморефлексию. Сейчас же, будучи ограниченным рамками официальной должности, чувствовал он себя паршиво. Каждое действие, каждую копейку из бюджета приходилось заверять, планы занятий нужно согласовывать с кем-то из старших, а не строить лекцию, как хочешь. Да и лекции читать ему давали редко — младшим преподавателям не положено. Всё это звучит крайне неприятно, но Саша прекрасно понимал, что такой порядок вполне справедлив. На кафедре, помимо него, полно таких же сотрудников и почему именно ему должны даваться какие-то поблажки в виде большей свободы. Но переносил он это всё равно тяжело — снова начинать всё с самого начала. В комнате, где обосновались Тома, Рита и психолог Саша, стены обиты вагонкой и полы оставляют занозы. Пахнет деревом, пылью и немного затхлостью. Солнце уже совсем скоро покатится за горизонт, а Тома с грустью смотрит на третью кровать, занятую не Верой — та на практику по зоологии поехала на станцию Приладожская вместе с Аргуновым, а это значит, что Яна сдерживать теперь некому и чем это грозит — один бог знает. — Ставлю на то, что от неё ушёл муж, а дети и работа — единственная отдушина в её жизни, — произносит Саша, сваливая рюкзак у изголовья кровати и жалостливо оглядывая их жильё на эти десять дней. — Я тебя удивлю, но не всё в мире сводится к мужикам, — фыркает Рита и вынимает из кармана пачку сигарет — снова сорвалась. — Согласна, но в её случае я права. — С чего ты вообще это взяла? — спрашивает Тома. — Обручальное кольцо на левой руке, так часто носят разведённые. Остальное — мои додумки. Спорить с Сашей бесполезно, так что Тома только пожимает плечами, меняет постельное бельё на своей кровати и выходит из комнаты в поисках чайника. И ещё кое-кого. В конце концов, можно же себе позволить такую маленькую слабость, особенно после месяца разлуки, потому что Томе полевик в голову ударил и ей удалось себе выбить место на практически полностью выездную группу. Турне началось в Санкт-Петербурге неделей генетики, на которую Дробышевский уехал на Белое море. Зато когда Тома приехала туда на гидробиологию, тот уже вернулся в Питер. А после МБС Тома почти на двадцать дней уехала на станцию Приладожская ради энтомологии и геоботаники, в то время как Дробаш вернулся на Белое море. Так и прыгали по университетским базам целый месяц, и шанс пересечься выпал только сегодня. Никаких душевных метаний и оглушающей тоски не было. Настолько сливаться в единое целое — вещь не совсем здоровая, так что Томе повезло оказаться в ситуации, когда и вместе хорошо, и по отдельности. Просто знать, что где-то в этом мире существует Александр Дробышевский, и само это знание уже греет душу. Так что по отдельности вовсе не плохо, но не хочется. Пол под ногами скрипит при каждом шаге. Окон в коридоре нет — по обе стороны жилые комнаты, так что здесь даже днём полумрак. И даже взгляду зацепиться не за что — на стенах ни плакатов, ни ламп, ни карт, вообще ничего. Тома заворачивает за угол в сторону столовой. Здесь и вовсе темно, свет не достаёт до этого закутка. И тут резко останавливается, чудом не вздрогнув. Из темноты на неё смотрят две пары немигающих глаз. Глаз, находящихся на уровне её пояса. Две фигуры в светлых, бельмом светящихся в полумраке платьях. Томе даже расхохотаться хочется оттого, насколько это всё похоже на «Сияние». Даром что на дорогой отель эта хибара не тянет. — А вы… — начинает Тома, не зная как продолжить, так что выдаёт: — А вы чьи? Глаза одновременно моргают, головы на мгновение поворачиваются друг к другу, и вот две фигуры пулей вылетают из коридора, оставляя Тому в замешательстве и неясном «почти страхе». После душного автобуса и не такое, конечно, может привидеться, но Тома всё же надеется на целостность своего рассудка. За спиной раздаётся хлопок входной двери и уже совсем отдалённый детский смех, так что Тома спешит поскорее дёрнуть ручку и зайти в столовую, чтобы наконец оказаться на свету. В гробу она видала эти клише из ужастиков. Она вообще из тех, кто скорее бы стал отчаянно орать в лицо барабашке, чтобы тот съебался из её шкафа. Но не успевает она прикоснуться к ручке, как дверь распахивается сама. — Ты… тоже их видела? — в просвете показывается вихрастая, тёмная макушка. Глаза совсем перепуганные, будто он всё это время в ужасе сидел под дверью и ждал, когда это закончится. Испуг магическим образом передаётся воздушно-капельным путём, так что Тома непроизвольно оборачивается в сторону, где исчезли две маленькие фигуры в платьях. — Что это за хуйня? — Тома поворачивается обратно и протискивается через узкую щель в столовую. — Моё наебалово, которое я давно планировал, — заявляет Дробаш, ещё стараясь сохранять серьёзный вид, но уголки губ уже начинают ползти наверх. — Не ожидал, что ты напорешься на них так сразу, и слава богу, я бы долго не продержался, — на искреннее замешательство всё-таки поясняет: — Да дочки Андреевны. Близняшки. Альбина и Ангелина. Они тут ещё с прошлой группы тусуются, потому что оставить не с кем. — Ну ты и говнюк. — Я соскучился. Чай будешь? Говнюк. Но родной говнюк. В столовой практически полная тишина. Проводка на базе отвратительная, так что Саша, оказывается, чайник поставил за двадцать минут до их приезда, чтобы вода успела закипеть. Сам чайник несёт на вытянутой руке через две прихватки, потому что тот такой же древний, как и весь этот дом, и ручка такая раскалённая, что ею только лизуны на видео резать. Пар из кружек постепенно обволакивает уставшую с дороги голову. Вот насколько Тома любит поезда, настолько же терпеть не может автобусы. В них будто ничего живого нет — только вой трассы, жара и запах пота, а на улице и без того не холодно. Тома закатывает рукава и вытягивает руки на столе, который, будучи скрытым в тени, не нагрелся и совсем холодный. Невольно прикрывает глаза. С закрытыми глазами можно представить, что они на МБС — тот же запах леса, дерева, тёплого лета и скрежет веток за окном. Только вот ни в запахе, ни в звуках нет моря. Зато в следующую секунду Тома ощущает, как сначала только подбородок, а затем холодная щека и висок ложатся на вытянутые на столе руки, щекоча волосами предплечья. В общем, без моря можно и прожить.

***

С Анастасией Андреевной как-то сразу не складывается. Просто как-то так получилось, что она не делала ничего такого, чтобы вступать с ней в открытую конфронтацию, но при этом в каждой её фразе сквозила не то отстранённость, не то презрение. Она никогда не срывалась на прямые оскорбления или издёвки, но даже бёрдвотчеру Оле от неё досталось. На ночном выходе Оля — девушка лет двадцати трёх, совсем маленькая, такая хрупкая, что огромная камера с длиннющим объективом в её руках смотрелась как оружие массового поражения — не успела поймать в кадр какую-то птицу, так что тут же получила фидбэк в виде закатанных глаз и «С такой скоростью тебе бы в пору снимать растения». И тут же загладила это улыбкой и смешком, чтобы колкость сошла за шутку. Энтузиазм Анастасии Андреевны был неисчерпаем и граничил с садизмом. Студенты на базе готовили себе сами — выбирали двоих дежурных, ответственных за еду на день. Сама преподавательница в хозяйственных делах не участвовала, что никого и не смутило, зато она напрочь отказывалась принимать это в расчёт при составлении расписания. Яну с Юрой повезло меньше всех. Подъём в пять утра, чтобы завтрак был готов к шести. Экскурсия до двух часов дня, и тут же обратно на кухню готовить обед и ужин. На лекции в шесть вечера эти двое уже откровенно спали, а, когда по пробуждении их отправили мыть плиту после устроенного ими же беспорядка, у Яна начал дёргаться глаз. Закончили к двенадцати ночи, затащив на кухню Медвецкого и Тому. А в три часа утра их уже ждала ночная экскурсия. Тогда Ян впервые назвал Анастасию Андреевну «Аналсосией Гандондреевной». Ян и без того ходил весь на нервах. Он всегда мог в шутку в красках расписывать, как его заебало всё вокруг, но настоящий градус заёбанности всегда оставался за кадром. Делиться своим ментальным состоянием он привык лишь с одним человеком, которого волею рандомайзера и, конечно, отсутствием склонности к зоологии отправили на более лайтовую практику по позвоночным на станцию Приладожская. Ночами Ян, кажется, и вовсе не спал. — Если что, у меня есть с собой «Мелаксен», — предлагает Тома, заебавшись слушать через хлипкие стены его блуждания до столовой и обратно каждые пятнадцать минут. — Это не снотворное, так что привыкания не будет. — А что-нибудь с привыканием есть? — тут же ржёт он, сверкая нездорово блестящими глазами с залёгшими под ними тенями. Забавно, что синяки скорее придают ему шарма и эдакой загадочности, чем портят. Тома только снисходительно качает головой. — Я на том уровне заёбанности, что мне уже ничто не поможет вернуть этому миру свет, — Ян театрально вздыхает, а повисшая в воздухе пауза толкает его хоть как-то её заполнить, так что он добавляет внезапно честное: — А ещё я скучаю. Здесь ещё сеть не ловит нихуя. Ноль палочек, ноль рыб. Даже нет никакой необходимости что-либо уточнять. Всё понятно даже по тому, как крепко, едва ли не до скрипа он сжимает дверную ручку своей комнаты. — Какой у тебя оператор? — спрашивает Тома, ещё сильнее понижая голос. Просто Рита уже начала ворочаться, а значит, если они не будут потише, то прилетит обоим. — Билайн. А что? — Зайди ко мне завтра. У меня Мегафон, на дороге ловит, он же питерский. На позвонить хватит. Тома больше чувствует, чем слышит облегчённый выдох. А затем Ян внезапно выдаёт: — Слушай, а ты в лесу не слышала ничего странного? — В каком смысле? — Ну каких-нибудь звуков, которых не может быть в лесу. — Ян, иди спать, бога ради. Ясно, просто Ян, оставшись без своего сдерживающего фактора, снова веселится, как может. Если он соврал, конечно.

***

— У меня есть волшебное зелье, — вполголоса произносит Дробаш, наклонившись прямо к уху, так чтобы Анастасия Андреевна не услышала. Пусть мера эта и необязательная — они и так плетутся по тропинке в самом хвосте. — Это не зелье, это ред булл, — произносит Тома, когда в руку вкладывают прохладную банку. — Не рушь всю магию. Экскурсия длится уже три с половиной часа. Время — полвторого. Ноги отказываются переставляться, увязают в мокрой от росы земле, к векам будто приделали неподъёмный груз, и Томе буквально приходится прилагать усилие, чтобы моргать и поддерживать вертикальное положение. Если бы не перманентная усталость, Томе бы даже понравилось. Навевает воспоминания об МБС. Лес, ночь, холодный туман ласкает ту часть кожи, не скрытую энцефалитником. Всё такое мягкое, приглушённое, по правую руку бежит скрытая в молоке тумана река, от которой группа отходит всё дальше и дальше, глубже в лес. Красиво. И воздух такой душистый, будто немного густой от запахов и влаги. — Давай съебёмся, — Тома поворачивается назад, перекидывая банку из руки в руку — нахваталась же привычек. — Заметят, — пожимает плечами Саша, но шаг замедляет. По привычке держится за Томино запястье, гладя большим пальцем косточку. — Похуй? — Похуй. Сашины профессиональные навыки в этой экскурсии и не нужны. Он вообще на ночь рыболовную сеть ставил для какого-то очередного исследования и просто хвостом увязался «чисто погулять». А пропажу Томы Анастасия Андреевна едва ли заметит, просто скажет, мол экскурсия — всё, идите по комнатам, считать она никого не станет. Но всё равно, постепенно замедляя шаг, ныряя в кусты, а затем, когда группа отошла достаточно далеко, опрометью несясь прямо к реке, Тома чувствует, как сердце бешено колотится и стукается о грудную клетку почти до боли от сознания сотворённого хулиганства. Это как тихо отсиживаться в школьном туалете, прячась от уборщицы, чтобы сбежать с физры. Только лучше. Дробаш смеётся так заливисто, что сил на это хулиганство внезапно становится в разы больше. Отбежав на достаточное расстояние, Тома валится прямо на берег. Трава высокая, влажная, обрамляет чистое небо и щекочет шею, а сердце начинает долбиться в груди с удвоенной силой, когда на фоне этого неба возникает чужое лицо. — Зря ты так в траву сразу. Клещи же, — видимо, стоящее у реки безмолвие подбивает говорить вполголоса. Нарушать сейчас эту тишину кажется чем-то противозаконным. — Да похуй, — пожимает плечами Тома. — Не стой так на локтях, тяжело же, — и Дробаш тут же переваливается рядом на бок. Глаза постепенно слипаются. Внимание рассеяно, как тучи над Москвой перед Девятым мая. Пить одну банку энергетика на двоих, лёжа в мокрой траве, чувствуя, как влага холодит спину, просачиваясь через ткань энцефалитника — определённо не то, что Тома ожидала однажды ощутить в жизни, но она абсолютно точно за это благодарна. — Чувствую себя ёжиком в тумане, — произносит Дробаш, вглядываясь в черноту неба. — Господи, ты мне сейчас Вейгнера напомнил. — А что Вейгнер? — Он что-то там снова рассказывал и сказал, цитата, «Эта тварь жрёт всё подряд, на помойках хавает». Про ежей так говорил. — Ради справедливости, я действительно жру всё подряд. — И за целый год ни разу не упомянул про свои фриганские наклонности. — Если опустить мои наклонности, то у Вейгнера вообще о зоологии оригинальные представления. Нам он в своё время сказал, что «зайца можно держать только за два конца сразу». Усталость настолько блокирует любые мозговые сигналы, что Томе не остаётся ничего, кроме как расхохотаться, как психопат. По лихенологу Вейгнеру она даже немного скучает. Особенно по той его части, которая внезапно посреди лекции начинает рассказывать о том, что Ленин вообще-то гриб. — У меня же не у одной ощущение, будто я с уроков сбежала? — спрашивает Тома, поворачивая голову, чтобы увидеть, что Дробаш, видимо, давно уже в небо не смотрит. Такой умиротворённый и спокойный, с мягкими, расслабленными глазами — редкое зрелище, и такие минуты Тома ценит особенно, коллекционируя в своей памяти. — Чисто технически, так и есть, — хмыкает он. — Я, честно говоря, только рад. Анастасия Андреевна — специфичный человек. А ещё я ей не нравлюсь. — Она как-то давала понять в чём причина? — О, да постоянно, — фыркает Дробаш, стараясь звучать ненапряжно и снисходительно, но нотки волнения слышны прекрасно. — Как правило, это что-то про дресс-код, манеры и всё в этом духе. — Ну она не выглядит как человек, расположение которого тебе нужно. Тем более что мне кажется, настоящая причина куда проще, — Саша заинтересованно приподнимает брови. — Просто тебя все любят, а её — нет. — Скажешь тоже. — И скажу. В то, что все вокруг его любят безмерно и так же безмерно ценят, он отказывается верить напрочь. Вернее не так — он замечает, естественно, что отношение к нему почти всегда особенное, более трепетное и дружелюбное, но в упор не видит, что такое отношение к себе вызывает он сам. Своей тактичностью, мягкостью, чувством юмора, от него даже грубого слова всерьёз не услышишь. Тома переваливается вбок, чтобы наконец оказаться лицом к лицу. На базе времени нет ни секунды, так что эти украденные у занятий и сна минуты особенно ценные. И отказывать себе в том, чтобы запустить руку в подвивающиеся волосы невозможно. За этот год Тома узнала о Дробышевском несколько вещей, причём подсознательно обо всех них она догадывалась давно. Во-первых, у него пунктик на уборку, вся квартира всегда вылизана так, что если бы не свалка гирлянд, плакатов и пёстрых кружек, та бы и вовсе выглядела нежилой. Во-вторых, иногда он совсем не спит, ходит сомнамбулой по дому, гремит чайником или просто бесконечно ворочается. А ещё он неравнодушен к шее и запястьям. Так что сейчас он аккуратно перехватывает Тому за предплечья, как всегда делал в моменты эмоционального напряжения, зато сейчас делает так только потому, что хочется и ему это позволяют. Носом утыкается в сгиб шеи и, кажется, погружается в полудрёму. Внезапно тишину леса разрывает истеричный детский смех. Раздаётся будто над самым ухом, и Тома с Сашей тут же вскакивают на ноги. — Слышала? — шёпотом спрашивает Дробышевский. — Ещё бы нет. Тома пристально всматривается черноту леса и не видит ровным счётом ничего. Звон от детского смеха всё ещё стоит в ушах. Смех определённо детский, но будто искажённый, как через громкоговоритель, весь переломанный, кряхтящий. — Сколько километров до Свирской? — подаёт голос Тома. Если они не так далеко, можно предположить, что Альбина с Ангелиной решили нарушить режим и погулять в окрестностях базы в отсутствие мамы. — Километра полтора-два, — выдавливает он неживым тоном. Настолько далеко они бы не зашли. И мягкое свечение реки от луны и тумана уже не кажется таким уютным, а из-за намокшей от росы ткани по спине пробегает холодок. Сзади раздаётся всплеск, и Томе кажется, будто бледная фигура сейчас выползет на берег, хватаясь скользкими, пахнущими мертвечиной пальцами за траву, и под колокольчик смеха утянет за собой назад. — Может, показалось? — беспомощно тянет Дробаш. И, будто издеваясь, лес снова отзывается механизированным, кряхтящим детским смехом. — Да ну его нахуй, — бросает Тома, цепляя Сашу за предплечье и тут же срываясь на бег. Ноги утопают в высокой траве. Дыхание такое оглушительное, что буквально весь лес может их слышать. Несутся вдоль реки, скользя по влажной земле. Быстрее было бы через лес, конечно, но бежать туда сейчас хочется меньше всего на свете. Тома понимает, естественно, что никаких барабашек не существует, и этому должно быть какое-то объяснение, но сердце колотится с такой силой, что вышибает из головы все рациональные мысли. Виднеющийся вдали барак кажется теперь самым родным и безопасным местом на земле. Но чтобы туда попасть, нужно преодолеть пару сотен метров изгибающийся стволов и хлещущих по лицу веток, скрывающих неведомую лесную хтонь. Дробаш стопорится уже на самом подножье леса. — На кой чёрт я сюда приехал вообще, — бормочет он себе под нос и, сделав глубокий вдох, перехватывает ладонь поудобнее. На счёт три снова срываются на бег. Кажется, что с каждым шагом база только удаляется. В доме не горит ни одно окно, во дворе нет фонарей, и просто проходящий мимо человек наверняка бы принял его за заброшенную хижину в лесу. Ту самую из низкобюджетных слэшеров, где банки с человеческими органами стоят на полках, а подвал набит личными вещами многочисленных убитых. Но даже этот дом сейчас выглядит безопаснее, чем лес. — Дай-ка я кое-что проверю на всякий случай, — Саша взбегает по ступенькам крыльца и переходит на почти бесшумный шаг, заходя в коридор. Тут же сворачивает куда-то направо и осторожно приоткрывает дверь комнаты, назначение которой Тома не знает. Сквозь крохотную щель видны две кроватки, в обеих лежат укутанные в одеяло и плед с головой девочки. — Не-а, не они, — выдыхает Саша, осторожно закрывая за собой дверь. Мыслей в голове нет ни одной. Голова и без того будто свинцом налита от нагрузки, как физической, так и моральной. Свободного времени на базе — по три с половиной минуты в день, так что даже привезённое бухло скорее всего поедет обратно в том же составе. Тома вдруг ощущает всю навалившуюся усталость, оседающую в ногах и веках. Ничего не остаётся, кроме как взъерошить лохматую макушку, в которой застряли обрывки веток и иголки с листьями. — Завтра разберёмся. — Давай лучше не будем в этом разбираться? — хмыкает Саша, наверняка памятуя, чем закончился предыдущий такой порыв. К руке льнёт, как в последний раз. Кот. — Давай не будем.

***

Естественно, Тома пытается разобраться. Остаток ночи глаз сомкнуть так и не удалось. Всё вокруг казалось каким-то чужим, негостеприимным. Стены давили, проткнувшая наматрасник пружина впивалась в бок, ещё и вешалка с накинутым на неё Ритиным дождевиком отбрасывала на противоположную стену тень, подозрительно походившую на женщину в платье без головы. Идея с русалками и лешим нехотя, но отбрасывается первой. Ангелина и Альбина тоже пусть и карандашом, но получают статус «не виновны». Зато механическое, скрежещущее звучание смеха всё не может оставить Тому в покое. Смех человеческий, но какой-то неправильный, кривой. И догадка приходит в голову сама собой. — Ян, ты думаешь, это было смешно? — Тома ловит его на выходе из столовой, когда тот уже вытаскивает пачку сигарет. — М? Ты о чём? — спрашивает он с таким невинным видом, что не знай она его, Тома бы тут же ему поверила. — Саня чуть сердечный приступ не словил, ты хоть головой думай иногда. Обескураженность на лице выглядит до того правдоподобно, что Тома непроизвольно отпускает его локоть и делает шаг назад. Ян ведь сам сказал ей про странные звуки в лесу. Что это, если не разогрев к розыгрышу? А Яну на базе скучно, просто до ужаса скучно, и такие шутки вполне в его стиле. А смех действительно мог звучать искажённым, будучи пропущенным через динамик телефона. — Я вот сейчас богом клянусь — я нихерашечки не понимаю, о чём ты. — Что ты слышал в лесу? Ян пару секунд медлит с ответом, бегая взглядом по всему коридору. — Ты слышал детский смех? — Том, слушай, — произносит Ян устало, — если это какой-то прикол, ты мне скажи прямо. Я и так иногда сомневаюсь в собственной адекватности, но это прям перебор. Теперь Тома не понимает ровным счётом нихуя. Разгадка казалось такой простой и очевидной. Скучающий Ян вбрасывают пугающую мысль о странных звуках в лесу, а потом включает с телефона детский смех, спрятавшись в кустах, когда выпадет подходящий момент. — Мы тоже это слышали, — раздаётся с боку, и Ян едва не швыряет в источник звука сигаретной пачкой. Ангелина и Альбина появились будто из ниоткуда. Белые платья с рюшами, банты в аккуратных косичках, кольцами уложенных на голове. Даже моргают синхронно. — Это Дуняша. — Кто? — Ян аж поперхнулся, бросив на Тому непонимающий взгляд. — Дуняша, — поясняет то ли Альбина, то ли Ангелина, Тома так и не научилась их различать. — Она всегда смеётся в лесу. И, закончив эту фразу, обе девочки, как ни в чём не бывало, протискиваются мимо охуевшего Яна, покачивая лентами в волосах.

***

Естественно, хватает одного дня, чтобы о припадочной Дуняше узнали все на базе. И по лицам студентов становится очевидно, что практически каждый из них хотя бы раз эту хтонь слышал. Все планы о ночных прогулках по лесу приходится отложить. Не то чтобы Тома всерьёз боялась приведений, просто в тот раз Саша вернулся на базу с таким белым лицом, что повторять этот опыт не хотелось. Дни сливаются в один большой, нескончаемый день. Нерегулярный режим, подъёмы в самые разные часы совершенно стирают все границы между сутками, так что перманентная усталость выходит на совершенно новый уровень. Это же она замечает в глазах у однокурсников. Кажется, ещё немного, и начнётся бунт. В столовой, которую используют как учебную аудиторию, атмосфера такая напряжённая, что хоть ножом режь. Анастасия Андреевна своим птичьим голосом скороговоркой читает лекцию, пока Ангелина с Альбиной сидят на задних рядах. Они не разговаривают, не шумят, не носятся между столами — словом, вообще никак не мешают. Тома никогда в жизни не видела таких спокойных детей. Но есть одно но. — Анастасия Андреевна, — пытается привлечь её внимание психолог Саша, потому что поднятую руку та в упор не замечает. — Что? — Может, включим вентилятор? В комнате очень душно. Вся аудитория кидает ей благодарные взгляды. На улице конец июля, а на термометре — неутешительные плюс двадцать девять. Можно буквально видеть, как воздух колеблется от жара. Ближайшие к окнам скамейки совсем раскалённые, так что все жмутся ближе к центру столовой, что не помогает — чем ближе друг к другу, тем жарче. — Девочки простудятся, — отмахивается преподавательница. Тома оборачивается на близнецов. Те коротко переглядываются и, не сговариваясь, поднимаются со своих мест, чтобы покинуть столовую, но Анастасия Андреевна тут же их окрикивает: — Куда пошли? Вы наказаны, — девочки флегматично пожимают плечами и возвращаются на свою скамейку. По психологу Саше очевидно, что она сейчас взорвётся от таких педагогических методов. Анастасия Андреевна взмахивает убранными в тугой хвост волосами с еле заметной проседью. — А мы тоже наказаны? — подаёт голос Дробышевский, грустно поглядывая на бегущий по окну конденсат. Ему вообще тяжелее всех — в то время как все сидят в шортах и майках, его руки надёжно обтянуты длинными рукавами, а ноги спрятаны за штанинами спортивок. Слава богу хоть додумался надеть что-то не чёрное, и убрать отросшие волосы от лица с помощью спёртого у Ангелины или Альбины жёлтого крабика с бабочками. — А вы б ещё шубу одели, додумались, — огрызается она. — Надели, — меланхолично вставляет Ян, наблюдая за её абсолютно красным лицом и тем, как расширяются ноздри в попытке успокоить дыхание. Когда лекция наконец заканчивается, столовая пустеет в рекордные сроки. От жары становится тяжело дышать, и даже банка ред булла из холодильника, приложенная ко лбу, не помогает. А самое обидное, что сегодня у них единственный почти выходной за всю практику — только небольшой полевой выход утром, потом лекция и весь вечер свободен. Но все эти свободные часы хочется только уткнуться лицом в холодильник и прыскаться водой каждые двадцать секунд. То, что происходит вечером, бунтом можно назвать разве что с натяжкой. Ян пусть и порывался притащить бухло, но ему тут же объяснили, что в таком случае пить он будет в гордом одиночестве — подъём в пять утра. Зато внезапно все вспоминают, что под боком у них вообще-то река Свирь. Это даже купанием назвать нельзя. Больше похоже на отмокание бегемотов. Течение в реке совсем слабое, так что все просто сидят в воде, радуясь, что из-за угла не выбежит мама с «А ну на берег живо, все губы уже синие, марш греться». Солнце зашло за деревья и больше не тиранит и так напрочь сгоревшую кожу. У Томы она даже после многочасовой гребли на Белом море так не слезала, и сейчас прохладная вода заставляет на секунду забыть о том, что прикасаться к чему-либо тыльной стороной предплечий нужно с большой осторожностью. — Ян, сука! — раздаётся рёв Медвецкого. — Убери её нахуй! — Спасибо, что не в жопу, — ржёт он. Отмену пьянки Ян никому не простил. Так что спер из столовой одну из пластиковых бутылок, проделал отверстие в крышке и сейчас кошмарит Серёжу, с меткостью бывалого снайпера попадая струёй ему в рот. — Ян, богом клян… — очередная угроза остаётся незаконченной, потому что вода под напором выстреливает ему ровно в нос. — Ян, тебе пизда, — фыркает Рита, поднимаясь из воды. Ян ведь знает, что Медвецкий применять силу не станет — он всех тут больше в два раза, так что сам того на заметит, как сломает кому-нибудь руку или шею. Зато Рита станет. Уже через две с половиной минуты Ян молит о пощаде, когда беспрерывное окунание башкой в воду начинает больше походить на попытку убийства. — Александр Дмитриевич, а вам не жарко? Может, тоже в воду зайдёте? — предлагает кто-то из однокурсников, кого Тома не запомнила. Дробаша вообще с ними послала Анастасия Андреевна под предлогом безопасности, на самом деле скорее желая подпортить всем впечатления из-за присутствия рядом преподавателя. Общую студенческую любовь к нему она не видела в упор. — Я тут посижу, — отмахивается он, с непринуждённым видом развалившись под сосной и стараясь незаметно подтянуть рукава к костяшкам. Несмотря на то, что все плавают в майках и шортах — купальники никто не взял, — полезть в воду в длинных штанах и кофте с длинным рукавом было бы странно. Тома смотрит, как постепенно редеют ряды желающих освежиться, пока Рита с Медвецким не поднимаются из воды последними. — Том, не пойдёшь с нами? — спрашивает Серёжа, выползая на берег и отряхиваясь, прямо как огромный пёс. — Я ещё тут побуду. Рита распускает волосы, выжимает и отряхивает, прямо как фронтмен какой-нибудь рок-группы из восьмидесятых. Когда звуки их шагов постепенно исчезают, Тома поворачивает голову в сторону почти уснувшего под сосной Дробаша. — Иди сюда. Он непонимающе поднимает голову и принимает сидячее положение, протяжно зевнув. — Не хочешь раздеваться — не раздевайся, потом вещи высушишь. Даже издалека Тома видит, как медленно тот промаргивается. Или она просто дорисовывает в голове реакцию, которую ожидает увидеть, потому что уже выучила их наизусть. Своей кожи при ней он стесняться уже давно перестал, но вероятность того, что кто-то из гуляк может решить вернуться, всё же его стопорит и заставляет быть предельно осторожным. Дробышевский наконец поднимается на ноги, потягивается и неуверенно бредёт к воде, снимает кроссовки. Воду пробудет рукой. — Ебать, она же градусов восемнадцать. — В этом и суть. — Холодная, — отряхивает руку от воды и закатывает рукава белой футболки. Догорающее солнце, изредка мелькающее среди веток, путается в волосах. Красиво. — Именно. — Никуда я не пойду, — и, несмотря на деланное недовольство, всё же заходит в воду по колено, ёжась от холода. Укол вины Тома давит быстро, когда подплывает ближе к берегу и ловким движением цепляет его за ногу, так что Саша тут же скользит в иле и падает в воду целиком. Лучше сразу одним моментом, чем морозиться полчаса на берегу и набираться решимости. — Ах ты предатель! — Дробаш выплывает в паре метров от места падения. Выглядит он ничем не лучше, чем мокрый котёнок, которого решили впервые помыть. Ёжится, панически гребёт к берегу, задирая голову над водой, мокрые волосы прилипли ко лбу, — Предатель, — однако паника проходит быстро. На улице всё ещё под тридцать градусов, и в воде хорошо. — Поклянись, что не утопишь меня, если я подплыву. — Клянусь очень постараться. Дробаш убирает мокрые волосы от лица, и теперь параллель с мокрым котёнком напрочь отказывается покидать голову. Глазами испуганными хлопает, будто именно в момент соприкосновения с ледяной водой познал всю несправедливость этого мира. Что там Тома думала про подавленный укол вины? Он на месте. При взгляде в широко распахнутые, жалостливые глаза хочется только схватить этого человека, укутать в пушистый плед и сжать посильнее. — Ну чего ты? — Мне холодно, — пыхтит Саша. Белую кофту тоже становится жалко, вода здесь не байкальская. — Ну иди сюда, горе. Ноги увязают в иле, небольшое течение тоже противится перемещениям в воде, мокрая ткань тянет вниз, но зелёные глаза всё такие же перепуганные и печальные, что выбора не остаётся. Чужие руки, тут же залезающие на спину под футболку, чтобы согреться, по сравнению с водой кажутся совсем раскалёнными. Пальцы проходятся вдоль позвоночника с такой невыносимой осторожностью и нежностью, что все мысли напрочь вышибает из головы. Как можно даже спустя целый год оставаться таким же аккуратным, мягким, смотреть с таким же обожанием в глазах. Но только Тома запускает свои ладони под белую кофту, чтобы передать немного тепла, как слышит над ухом несдержанный, торжествующий смех и оказывается опрокинутой в воду с головой буквально в следующее мгновение. Романтик, блять. Дробаш ржёт как не в себя, когда Тома выныривает и со стороны наверняка выглядит, как взбешённая чихуахуа с прилипшими к шее и лбу мокрыми волосами. — Я ведь не то-о-от, кто швырнул тебя в мо-оре, и сам на себя ты наслал это го-о-оре, — тянет он, старательно пародируя бешеного кокосового краба из того мультика. — Ну прости-прости. Детский смех разрезает воздух. Где-то совсем близко, у самого берега. Но сколько бы Тома ни вглядывалась, ничего особенного так и не попало в поле зрения. Ничего и никого.

***

На следующий ночной выход никто уже не хочет идти. Даже не из-за подъёма в час ночи и не из-за внезапно поднявшегося ледяного ветра, так что даже в толстовке и энцефалитнике колотит. Просто невидимая Дуняша умудрилась напугать даже невозмутимого Медвецкого. Если изначально услышать её смех можно было только в лесу, то этой ночью она решила гаркнуть ему прямо в окно. У Яна осталась нехилая гематома на скуле, потому что внезапный детский хохот заставил его свалиться с кровати. А Медвецкий весь остаток ночи до подъёма просидел с Ритой в столовой, не произнеся ни слова — просто таращась перед собой и подставляя голову под Ритину ладонь. Для этого ему пришлось сложиться на лавочке пополам. Ян посыпал порог входной двери солью. И все подоконники тоже. Лес выглядит ещё более чужим. Впервые деревья кажутся настолько огромными, будто ещё немного и врастут в самое небо. Шуметь нельзя — в заповеднике животные, пуганные браконьерами, и любой посторонний звук тут же заставит их унести ноги подальше. Тома замечает висящий на бедре нож у бёрдвотчера Оли, которого раньше там определённо не было. Очевидно, про Дуняшу она тоже наслышана. И Тома понимает, что они все в перспективе люди науки и верить во всякое паранормальное им не по профессии. И никто всерьёз и не верит. Просто с ножом на бедре действительно немного спокойнее. Идею, что это Ян всех кошмарит, Тома не отбрасывает насовсем. Всю дорогу пристально следит, не уберёт ли он вдруг руку в карман именно в момент Дуняшиной истерики. Но он всё время держит одну руку на весу, а другую — на ноже. От пронзившего тишину детского смеха дёргаются все, беспомощно переводя взгляд друг на друга и не зная, что делать. — О, о, пойдёмте посмотрим! — восклицает Анастасия Андреевна и через секунду исчезает в кустах. — Ну туда ей и дорога, храни её бог, — шепчет Ян, всматриваясь в темноту, но в это же мгновение восторженное лицо преподавательницы показывается из кустов. — Мы разбудили скворца! Запишите пока себе в блокноты: Скворец обыкновенный, Sturnus vulgaris, отличный пародист. Слышите? Будто Альбиночка смеётся. — Нас всё это время терроризировала сраная птица? — шипит Ян. У него полопавшиеся сосуды в глазах и синяки под ними. У Медвецкого в крови галлон валерьянки из Томиных запасов. А у оставшейся группы — по двадцать три недоспанных часа за неделю и трясущиеся руки. — Белонович, выражения. — Да уже похер, — на грани слышимости фыркает он. Тома точно пойдёт на эту кафедру однажды. Догадаться, что звук детского смеха отпугивает людей, спародировать его у Альбины или Ангелины и так кошмарить студентов — это что-то совершенно запредельное. До этого додуматься могли только это создание и Ян, а Ян в этой интеллектуальной битве проиграл. Осталось три дня с учётом отъезда. Всего три дня продержаться, а там месяц каникул. Только бы продержаться.