Турмалиновые скалы

      Сколько бы миль ни было пройдено, во сколько бы полузамерзших, но все равно таящих под тонким слоем льда холодную воду ручьëв ни приходилось угождать и как много бы в голове ни крутилось мыслей, Минхëн был в порядке.       Думал, что еле поплетëтся к своей цели, в которой сомневался с каждым шагом все больше, но сорвался на бег в тот же миг, как переступил край леса, окончательно покинув Турмалиновые скалы, не давшие ответа ни на один вопрос. Беспокоился, что в любой момент передумает и развернется вновь, как не смог уйти в первый раз, но теперь назад даже взгляда не кидал.       Боялся, что обратится к чëрной пустоши и потеряется, забудет, в какую сторону держит путь, ведь среди деревьев огня не видать, как и троп не мелькает меж заснеженных стволов.       Оставаться одному оказалось не страшно и не больно, не так совсем, как успело надуматься на склоне, когда Юкхей смотрел глазами столь опечаленными, будто страшно и больно точно будет. Его словно отпустило, стоило этого человека потерять из своего поля зрения, отвернуться от него и забыть мгновенно, как если бы тот ничего в жизни не значил, не переменил так многое и не запечатлелся извечно мелькающим пятном где-то сбоку. Минхëн готов был поспорить, что видит очертания Вона постоянно, но, стоит прямой взгляд на них обратить, как те тают и испаряются, играют и смеются над тем, до чего же нелюдь сделался доверчивым.       Все силы уходили на то, чтобы бежать без остановки, утопая в снегу и волоча за собою потяжелевший от снега плащ, раздвигая особенно низкие ветви перед лицом, чтобы не хлестали больно. Минхëн даже не думал, что может быть в лесу не один, скрываться не пытался и преследования не боялся, потому как не знал более ничего, кроме необходимости оказаться хоть где-то. Ему нужно быть с братом, не опоздать и отыскать, воссоединиться, чтобы потом не знать, что делать дальше. Жизнь в незнании не вошла в привычку, но стала залогом зыбкой стабильности, парадоксально заключающейся в ожидании неизвестного и нестабильного.       Только бы настичь и, пока ноги могут бежать, парень будет стремиться вперëд, открывая новое дыхание одно за одним, не чувствуя ни усталости, ни тоски от расставания, к которому не был готов, но воспринял проще, чем думал сам. Глаза больше не жжëт, когда вместо привычного улыбающегося лица приходится видеть бесконечные холодные снега. Мыслей нет, когда конечности перестают ощущаться, а в груди горит огонь, делающий дыхание болезненным, бока пронзëнными стрелами, а голову как никогда холодной.       Его свалило к следующему утру запоздалое осознание произошедшего. Минхëн тогда едва остановился, чтобы перевести дух, отдохнуть и поесть, поспать, если совести хватит, когда брат наверняка в опасности, но вместо этого парень лишь привалился к ближайшему дереву и застыл, закрыв рот ладонью, потому что не понял, как же почти сутки всë было хорошо, но в одночасье стало до потерявшегося из лëгких воздуха невыносимо. И без этого чувства дышалось тяжело — выносливость явно не для того, чтобы многие мили в короткие сроки преодолевать, а тот еë испытывал на прочность, не позволяя себе упасть.       Теперь стало жарко, голова закружилась и потяжелела, и в порыве избавиться от этого дискомфорта Минхëн содрал с себя сумки и плащ в надежде до сползающей кожи и ломоты в мышцах замëрзнуть, прийти в себя и успокоиться, сменив одно неприятное состояние другим, но это не помогло.       Эти чëрно-серые перья никогда не помогали, а Минхëн забывал о тех всякий раз, как накрывал тканью, прятал под одеждой либо же просто не обращал внимания. В его собственной голове он всë ещë нелепый человек со странной походкой и дикими глазами, с неубедительной маскировкой и отталкивающим характером, вызывающим у всякого из людей вопросы и опасения. И со смуглым рослым юношей в компании, что весь этот фарс поощряет своей глупостью.       Он чувствует себя застрявшим меж двух состояний, каждое из которых до спазмов в горле омерзительно, самому нутру неприятно и сознанием отторгаемо. Вопрос лишь в том, было ли это чувство постоянным, гасилось ли где-то глубоко и как относилось к тому, что Минхëн теперь один. Избавиться бы от этого, пойти дальше, чтобы не думать, но тело не своим кажется от изнеможения — колит и жжет, тянет к земле, где точно замерзнуть удастся, а вместо этого парень наоборот в небо едва светлеющее смотрит, на кроны деревьев высоких, но стройных, и выбирает ствол покрепче и поустойчивее, чтобы как можно выше забраться, пока растение прогибаться незначительно не начнëт.       И лишь сейчас Минхëн позволяет себе то, чему противился весь путь — он даëт слабину и все-таки оборачивается назад, рассчитывая найти ответы там, где уже побывал. Выглядывает из-под заледеневших листьев, а над лесом ветра снующие взмокшие, прилипшие ко лбу волосы треплют, качают тонкие верхушки деревьев, заставляя вцепляться крепче, лишь бы вниз не свалиться. А отсюда видно только далëкие и мутные очертания Турмалиновых скал, потускневших за милями тяжелого воздуха. В глубине души, стыдясь этой мысли, но не смея ту откинуть, Минхëн больше всего надеялся, что даже на расстоянии и через резь в глазах углядит знакомые очертания, и, если Юкхея заприметит не сдвинувшегося с места, то обязательно вернется, и будь что будет.       Но у Юкхея самого сердце зовущее, нагоняющее и тянущее исполнять долг, требующее исправлять ошибки и занять нужное место, чтобы пустоты заполнить. Того там, конечно, быть уже не могло, даже если точно и не увидеть — они же не пришиты друг к другу намертво, даже если так оно и казалось.       Голова болит и пальцы заледеневшие слабеют, в ушах где-то глубоко режет из-за шквального ветра, а глаз всë равно не отвести, не моргнуть лишний раз — вдруг и сами скалы пропадут, но Минхëн себя уверяет, что нисколько не расстроен. Это у него все от одиночества внезапного и усталости обычной, а как вздремнëт, так сразу забудет о существовании невзгод, выдохнет и дальше двинется, не вспомнив и не помыслив даже о возвращении в мир, в котором места себе в жизни не отыщет.       Вещей своих с земли парень не поднимает даже, оставляя валяться в сугробе, а сам лишь по неустойчивым ветвям немного ниже спускается, нехотя взгляд отводя от прошлого к настоящему, чтобы устроиться неудобно, но с умыслом не расслабляться, быть готовым сорваться вновь и не позволить телу отдыха больше, чем требовалось, чтобы выжить.       И чтобы не находиться так близко к напоминаниям о проделанном пути. А когда Минхëн обнимает себя крыльями и сгибается весь, сжимаясь в незаметный среди полуобнаженных крон ком, заснуть сразу даже при всей усталости не может, ведь все равно чувствует человеческие творения. В его кармане бедро больно покалывает вырезанная из дерева смешная ворона, и там синяк ненадолго точно появится, но доставать себе дороже.       Ему неприятно. Видно потëртые носки износившихся и уже не таких симпатичных сапог, безвозмездно отданных Бруной, кожу едва щекотит все еще невесомая ткань заботливо подогнанной Юкхеем под гарпиевы особенности рубашки, и ничего своего у Минхëна нет, кроме бесполезных несчастных перьев.       Все, что нелюдь имеет — жест доброй воли других, кто не отвернулся сразу, не испугался и не отступил, кто понял и поддержал. Он, вне своей неприветливой скорлупы, так многим обязан каждому, кто хоть немного жизни подарил, и даже Тэëну этому, который навредил и искалечил, но брата не тронул, не появился больше и как-то забылся, пусть дрожь до сих пор пускал по спине. И Доëну, ведь тот успокоил своими словами, пусть и хранил в разноцветном шатре кости сородичей.       В сумке брошенной тоже ничего своего нет, плащ всë ещë очень красивый и тëплый вовсе Юкхей купил за камень из навершия меча, а ведь фамильное оружие это не монета, каких по королевству немерено — дорогое не из ценности, а от глубоких чувств.       Минхëну за этого большого человека искренне страшно. Тот ведь не зря из дома бежал, не просто так желал море переплыть, чтобы как можно дальше оказаться, и шрамы свои детские оставлял без историй об их появлении, а в итоге смиренно заявил, что возвращается, потому что должен. Юкхей сильный как медведь, но безобидный из опасения стать жестоким, на отца походить и человечность утратить. Вону есть, что терять, а Минхëн не знает, во что младший превратится, если и правда лишится остатков мягкого сердца, которые так ревностно от собственной семьи оберегает.       Взгляд нехотя падает вниз, на вспухшую от наполненности сумку, натянувшуюся по краям из-за острых углов книги, в которую Вон все ответы записал, всю историю, способную по местам расставить неурядицы и загадки, и Минхён почти тянется к земле, но одёргивает себя. Читать не получается, а разноцветные камни на обложке в заблуждение вводят, напоминают об отсутствии хоть чего-то личного. Касаться чужих вещей нельзя, чтобы не вспоминать, как весело было путешествовать по королевству, чтобы не тосковать и не желать возвратиться больше, чем уже хотелось.       И он глаза руками закрывает, на веки когтистыми пальцами давит до боли, чтобы не искушаться, отринуть чуждое, но так прикипевшее мирское и человеческое, ненарочно ставшее близким и дорогим.       Нельзя ему дорожить ничем, кроме брата, а не выходит, сколько ни прячь лишние вещи и ни прячься от них сам. Минхёну бы от себя скрыться хорошо, да это и вовсе невыполнимо.       Путь продолжился к полудню и оттуда нелюдь пред собою поклялся, что больше не остановится, чтобы и шанса тягостным мыслям не дать, заполнив голову усталостью и одним лишь стремлением к предстоящему воссоединению. Он ел на ходу, спал на ходу, пусть и не находил то возможным, но в основном бежал, шёл и временами плёлся, по дороге разоряя птичьи гнёзда и кроличьи норы, прокладывая прямую дорогу от турмалиновых скал до дремучих гарпиевых лесов.       Гнёзда нравились ему всё меньше и меньше, были непредсказуемы — то полны, то совершенно заброшены, но хуже, что некоторые из них являлись не тем, чем казались. В родных землях редкие птицы вили жилища из колючих сухих ветвей, чтобы хищникам несподручно было подобраться, в дуплах деревьев оставляли кладки в местах, где с Юкхеем проходить доводилось, но ни одна знакомая птица не вплетала в свои гнёзда мелкие, сладко пахнущие гнилью сухие цветы, отчего-то отвращающие даже прикосновения. Минхён такие обходить начал, даже если встретил всего пару-тройку раз, и не позарился на многочисленные пёстрые яйца, когда собственная еда иссякла. Нехорошие гнёзда из незнакомого леса могли охранять каких угодно птиц, и парню не столько неинтересно, сколько боязно и противно — кажется, что даже скорлупа этим пропахла и пропиталась, и сам он непременно смердеть будет, если подобное отведаёт хоть единожды. Еды не хватало.       А потом по тропе следы пошли волчьи. Большие такие, что даже наступив на один из них ногой, всего не перекрыть. Варги находились поблизости, либо были здесь совсем недавно, шли в ту же сторону, куда Минхён направлялся, так к тому же стая целая, не группа и не пара.       Пришлось остановиться, чтобы привести обострившиеся чувства в порядок, оглядеться по сторонам в поисках движений каких подозрительных и прислушаться в желании звуки незнакомые уловить, но всюду было тихо и пусто, как бы тёмные стволы деревьев ни пытались внушить, будто ещё кто среди них прячется.       Снег проходил на днях, но волки тоже движутся быстро, и у Минхёна есть все шансы по земле добраться до гарпиевых угодий, не попавшись недругам. Свернув с волчьей тропы, но не сведя с неё глаз, парень ускорил шаг, вместе с тем постаравшись стать чуть бесшумнее, выбирая наименее заснеженные места и замёрзшие в наледь участки земли, и двигался так, пока не остановился у плотно переплетёных деревьев, преградивших дорогу и разделивших звериные следы на две стороны.       Теперь, куда бы Минхён ни отправился, он рискует нарваться на неприятелей. Долгие минуты выхаживает неподалёку в размышлениях о том, как бы разумнее поступить, но лево и право — не единственные пути, когда голова безвольно запрокидывается вверх и уставшие чёрные глаза вглядываются в светло-серое небо, обрывающееся верхушками растений. С непривычки этот свет жжёт, но нелюдь поправляет сумку, откидывает полы своего плаща назад, чтобы крылья высвободить, и цепляется руками за хаотичные ветви, дёргая те на себя, чтобы проверить на прочность.       Раздался треск, и парень замер на мгновение, заозирался в поисках кого-либо, способного на этот звук привлечься, но лес оставался недвижимым.       Перья мешают, как когда-то мешало и человеческое тело, но Минхён сам себя уверяет, что к неудобству обязательно привыкнет, как привык в короткое время ходить без хвоста, уравновешивающего движения, и как научился быть ловким, когда без крыльев балансировать на тонких ветвях стало тяжелее. Он лишь надеется, что меняться больше не будет ни насильно, ни по собственному желанию, потому что устал приспосабливаться к телесному непостоянству.       Стена поддаётся — слишком уж удачно срослась, почти на человеческие лестницы походит своими ветвями, а наверху листьев совсем нет, и вид открывается неожиданный. Он ведь думал, что помеху пересекает, чтобы держать путь дальше, но здесь след обрывается.       Взору открывается подпаленная роща, кое-где осыпавшаяся в пепел, изогнувшаяся змеями от недавнего жара, почерневшая и погибшая, погребённая под снегом.       Но умерло не всё.       Важнее было, что под опалённой корою покоилась живая плоть, а птицы всё ещё селились здесь, как и не успевшая пожелтеть зелень всё ещё пробивалась под слоем белизны. Пред Минхёном гарпиевый дом, не лишённый шанса на возрождение, и грудь наполняется облегчением, мимолётной радостью от созерцания чего-то, ещё несколько дней назад заселённого сородичами.       Он крепко держится руками за ветви под собою и пригибается опасливо, когда задумывается о наверняка снующих неподалёку варгах, осматривает открывшийся вид и слушает долго, затихает весь и не движется, но только свист ветра отвлекает, а кроме того ничего, даже если топот загробный всё же слышится. Минхён знает, что это кровь в ушах бьётся.       Скинув сумку, он оставляет ту зацепленной за край изгороди на самом верху, чтобы не только не забыть, но и самому помнить, куда бежать в случае опасности. Пусть бегать до сих пор унизительно. Минхён спрыгивает плавно вниз и всё-таки осторожничает, резко не движется, по сторонам смотрит внимательно из опасения, что может находиться здесь не один.       И речь не только о пришлых животных, судя по следам лап, разоривших это место, но и о гарпиях, которых Минхён тоже чурался, пусть не до конца то признавал. У него с ними опыт общения небольшой совсем и крайне паршивый — понимания нет ни их слов, ни поступков, и парень не знает, как поведёт себя, если встретит кого-то, кто по несчастью Донхёком не окажется. Да и те неизвестно, отреагируют ли как Доён, насыпавший на голову насмешек, или Тэён, не противящийся ни оскорблениям, ни рукоприкладству.       Из Минхёна ведь гарпия, согласно чужим неприятным словам, смехотворная. Верить в это не хотелось, мечталось воспринять как обычное оскорбление, но после странствий и встреч, после стольких знакомств и неприятностей, он уверился, что Тэёново мнение было фактом. И теперь он понимает, почему. Не знает лишь, достаточно ли отсутствия звука внуреннего для того, чтобы не быть в милости у сородичей. Его преследует страх не быть принятым среди тех, кто уж точно должен оказаться пристанищем.       А здесь ветер снег по полянам пустым гоняет, под корни заносит и посвистывает, странные сферы на деревьях чуть пошатываются, привлекая внимание своими формой и размером. Минхён не ожидал увидеть здесь ничего рукотворного, но это не человеческие дома, а слияние природы с явно незаурядным разумом — так просто и неочевидно, совершенно удивительно и влекуще, что парень сам не замечает, в какой момент лезет на одно из деревьев, чтобы оказаться внутри.       Тут не везде можно проникнуть, кое-где слишком узко из-за голых зарослей, а другие дома покоятся на такой высоте, что только лететь, и Минхёну такое не подходит.       Но он пролезет везде, где только сможет.       Некоторые совершенно пустые и дырявые, продуваются со всех сторон и не выглядят уютными, в каких-то ещё остались редкие разноцветные перья прошлых жильцов, но всё это так интересно и не похоже друг на друга — ни единый плетёный узор не повторяется, и можно почти наверняка догадаться, насколько владелец того или иного жилища был усидчив и кропотлив. В родном доме Минхёна, если Турмалиновые скалы им являлись, такого не было, пусть и поросшие голубой травой тёплые пещеры казались волшебными. В мир этого поселения была вложена настоящая любовь — комфорт появился из стараний и желания создать дом, а не найти его, отчего ещё несправедливее казалось запустение.       Место выглядело безопасным, как ни посмотри, но Минхён не чувствовал себя готовым расслабиться, как и не желал терять бдительность. Не зря же гарпии ушли, и не просто так пожар разгорелся в первый снежный день зимы, когда и костёр разжечь невыносимо трудно.       Осмотрев досягаемые дома и обойдя по кругу главную поляну, нелюдь долго стоял на месте припорошенного костра и оглядывался в поисках подсказок, но следы замело за время, пока тот добирался. Он перестал считать после первой же ночи, но луна минуть точно не успела.       Здесь ничего, кроме собственных отпечатков обутых ног, беспорядочно натоптавших кривые дорожки, но облегчало положение и явное отсутствие волков, сейчас бывших главной опасностью, с которой в одиночку явно не управиться.       Сильнее всего пострадало одно единственное дерево, выделяющееся на фоне остальных, но привлекающее внимание нежелательно — очевидно, откуда огонь взял своё начало, но парень не был уверен, что хочет знать подробности, а если придётся, то хотел быть надышавшимся и подготовленным морально. Ему не нравился едва уловимый запах жженых плоти и перьев.       То самое дерево, некогда большое и сильное, теперь стояло чёрное и лишившееся почти всех своих ветвей, отколовшихся и упавших на землю. Казалось, достотачно и прикосновения лёгкого к всклоченной от жара коре, чтобы повалить с грохотом погибший дуб, и оттого ещё осторожнее Минхён подошёл поближе, чтобы заглянуть в зияющую дыру меж корней.       Оттуда и несло мертвечиной, о происхождении которой знать хотелось, но лишь отвлечённо, как если бы шепнул кто на ухо чуть различимо.       Но Минхён заглядывает внутрь сам, пачкая ладони в саже, когда опирается теми на обгоревший ствол и осторожно просовывает голову во тьму. Яма эта глубоко вниз уходит, и парень знает, что изваляется весь, если рискнёт спуститься через столь узкий и небольшой проход, но среди различимой тёмной шерсти, кое-где сползшей с плоти вместе с кожей, видятся бордовые перья.       Глаз не отвести, но вместе с тем и волнительно случайно взглядом натолкнуться на мёртвого сородича, чьё тело наверняка покоилось под волчьей тушей. Парень мечется, дыхание задерживает и не позволяет себе воздух до тех пор, пока не отходит на несколько шагов от злополучного дерева, где не пахнет смертью, а только холодом и свежестью с ноткой углей.       Голову посещает странная мысль, и Минхён винит в её появлении Юкхея, ведь сам парень навряд ли бы задумался о глупостях, присущих по обыкновению людям. Ему то какое дело до умерших, даже если речь о ком-то из гарпий? Всё равно было и на погибшую деревню, и на прямых сородичей, а здесь не больше, чем неизвестный, а всё равно внутри что-то лепечет «надо», и Минхён это почти ненавидит, ведь сил нет на что-то, кроме поисков брата.       Но след здесь путается и исчезает, потому задержаться приходится. Парень долго стоит на месте в попытках додуматься, как же хотя бы сторону определить, в которую гарпии направились, но начать основательно не с чего, а недосып делу не помогает.       Он почти не отдыхал в пути, чтобы наверняка успеть, но теперь сожалел, что навряд ли сможет оценить ситуацию, когда перед глазами мир незначительно плывёт. Тихо вздохнув, словно кто услышать мог, Минхён направился обратно к изгороди, оглядываясь по сторонам в поисках хоть какого знака, но не натыкался ни на что, кроме укрытых снегом деревьев. Гарпиевы территории достаточно обширны, чтобы иметь на себе всё необходимое, но вместе с тем и обозреваемы с достаточной высоты полностью, чтобы быть легко контролируемыми. До захода солнца всё это можно обойти, на что парень надеялся страшно.       Отыскав свою сумку, всё ещё висящую наверху, Минхён взял ту за ориентир и двинулся вдоль сросшихся деревьев, за которыми и внешнего леса не видать.       Быстрым он после долгих дней скитаний не был. Шёл твёрдо, но скорее тяжело от усталости, иногда рукою придерживался за крепкие ветви, когда в глазах темнело, но об отдыхе и не мыслил. Думалось, что впереди будет ещё много спокойствия и безмятежности, в которых удастся выспаться и привести себя в порядок, а сейчас не время.       Минхён не знал, сколько именно пересёк, но наткнулся-таки на прореху в стене, вокруг которой раскиданы были волчьи останки. Почти уцелевшая голова, разве что лишённая ушей, сиротливо валялась в десятке ярдов, под тенью леса оставив большое пятно вмёрзшей в снег крови. Из широко раскрытой звериной пасти торчала длинная палка, явно не самим варгом в глотку загнанная. Обглоданная грудная клетка лежала неподалёку, а от передних лап остались лишь изуродованные зубами кости, раскиданные в окресностях. Нехотя парень в эту дыру заглянул и обнаружил вторую половину туши, придя к заключению, что мёртвого пса явно свои пожрали.       Эта сторона поселения не могла быть той, куда бы сам Минхён стал бежать, раз уж отсюда твари лезли, и он очень надеется на гарпиево благоразумие, полагая, что и те должны были мыслить подобно.       Потерев своё лицо холодными руками, парень чуть взбодрился, ведь кого бы ни привела в чувства залитая кровью часть рощи. Багрового здесь мало — большую часть снегом замело, но запах чувствовался резкий и свежий, не тухлый и сладкий, а чуть острый, как если бы борьба случилась пару минут назад. До весны трупы точно не будут разлагаться, и Минхёну от этого некомфортно.       Второпях он через ту же лазейку все кости выкинул, еле как протиснул грудину, оставшееся мясо на которой в руках таяло и вонючей слизью пачкало ладони. Так хотелось о плащ обтереться, но Минхён же не варвар какой-то да и вещица эта сердцу дорога. Голову парень поднимать не стал — схватил только за шерсть на загривке и доволок, не поднимая с земли. Огромную и зубастую, её и обхватить полностью руками не удалось бы, будь хоть малейшее желание. Даже без примерки понятно прекрасно, что гарпиева голова без труда поместится в раззинутых челюстях. Ему страшно повезло, что чудовища эту землю покинули.       Но из опасений, что ненадолго, Минхён насобирал палок покрепче и проход как мог крепко закрыл, воткнув те в землю и зацепив за уцелевшие ветки. Придётся задержаться, если не получится сию же секунду понять, куда именно бежало поселение, и во время метаний менее всего хотелось быть атакованным.       Больше повреждений не нашлось. Была одна единственная дыра, сквозь которую варги вошли и, Минхён очень надеялся, вышли. Он исследовал широкий круг быстрее, чем рассчитывал сам, и, решившись пройти по прямой через всё селение, заблаговременно забрав вещи, набрёл на раскиданные голубоватые перья, кои не заметил, пока не смёл с тех сапогом снег. Целая куча явно вырванных с кровью и плотью, совсем близко к прорехе, что наводило на неутешительную мысль, будто гарпии и впрямь могли убегать в сторону неприятелей.       А ещё там был нетронутый пожаром дом, на все остальные непохожий. Слишком близкий к земле, чуть неровный и неправильный, но добротно утеплённый со всех сторон жухлой травой. Оглядевшись по сторонам, всё ещё не будучи уверенным, что опасности нет, Минхён наведался туда без стука.       Некто, живший здесь, явно не жалел времени на обустройство. Немногие «гнёзда» имели внутри шкуры животных, но здесь их было больше всего, а с низкого плетёного потолка свисали связки засушенных растений и осыпавшиеся лепестками цветы. И только здесь Минхён нашёл черные перья. Всего пара не насильно вырванных, а сменившихся от старости, блестящих и тёмных настолько, что фактуры их почти не разглядеть.       Он, не скрывая заинтересованности и усталости, всё-таки присел на не слишком хорошо выделанные меха, взял одно из перьев и покрутил между пальцев. Длинное, наверняка маховое, а всё равно меньше собственных, и сияющее такое, лоснящееся. Явно некто с Турмалиновых скал, но не как сам Минхён, а настоящий. Себя парень таковым не считал за заметную тусклость и серость — он будто перманентно был покрыт пылью, разве что незримым волшебством наполнялся в свете загадочных кристаллов, обитающих в землях предков. Лишь в пещерах нелюдь чувствовал себя «нормальным», но туда вернуться не желал вовсе, а только постыдно и тайно к Юкхею, ведь тот сказал однажды, что Минхён всегда светится.       Он думал, что слова эти ничего не значат, не рассчитывал, что вообще запомнит, но те посещали каждый вечер с момента разлуки, и каждый раз заставляли сомневаться в правильности решения, даже если решать не пришлось. Вон сам сказал, что уходит, и сам ушёл, а у Минхёна не было выбора пойти с ним. Тогда и не хотелось, потому что цель сильнее привязанности, в которую до сих пор не верилось, а сейчас внезапно осозналось, что тихие разговоры и взгляд медовых глаз — единственное, что искренне хотелось иметь.       Чувствовать себя размякшим и лишившимся сил унизительно, а Минхён всё равно надеется, что Донхёку именно таким понравится. Исправленным, многое понявшим и заметно подобревшим, что тоже, конечно, казалось проявлением отвратительной слабости. Возможно, такой брат младшему и нужен. Постигший прелести человеческих изобретений, привыкший к огню и теплу костра, прикипевший к объятиям, научившийся говорить без запинки и не только грубости, но и приятные слова.       Минхён ненавидел то, чем стал, как и ненавидел то, чем был до этого.       Раньше получалось отвергать жизнь ради выживания, а сейчас ему так важно и то, и другое, что сосредоточиться на одном не выходит, а всё сразу делать не получается. Он теперь думает слишком много, сожалеет ещё больше и боится. Ещё сильнее боится не вписаться к гарпиям, потому как в человеческие одежды облачился, как и боится, что печаль не уйдёт, даже если выйдет стать своим среди сородичей. Он искренне боится одиночества, боится дар речи потерять от долгого молчания, никогда больше не заинтересоваться ничем на свете, новому не обучиться и не встретить кого-то, кто заставит чувствовать вновь.       Минхён жалеет, что решился искать брата.       Впервые честно себе признаётся, что не хочет. Слов не найдёт, если встретиться удастся, а прощения за всё попросить не сможет — не представляет себя рассыпающимся в извинениях. Боится не быть прощённым за все причинённые обиды, за каждый жестокий взгляд и выброшенную побрякушку. Донхёк теперь часть гарпиевого поселения, а гарпии же на людей похожи. И они все наверняка лучше Минхёна, потому что сам Минхён невыносимо плох. То, чем парень в себе дорожил сильнее остального, было самым гнилым, что вообще имелось.       Все эти устремления и строгость, нежелание новое принять и жажда контроля, взращенные с детства, оказались проклятием, непригодным для жизни в обществе. Минхёна можно только терпеть по воле злодейки-судьбы, но не оставаться рядом добровольно.       Ему не нравится думать. Раньше казалось, что только об этом, но сейчас само наличие больного разума, не дающего и момента спокойствия, угнетало. Из мысли, что хуже уже не будет, Минхён ненарочно устроился так удобно, что чуть сразу не уснул, несмотря на неотступное чувство опасности. Он снял с плеча сумку и притянул ту поближе, раскрыл, но не спешил вытряхивать содержимое полностью, как делал то всегда, а только достал книгу ту большую и ломоть чёрствого хлеба, прибережённого на очень далёкое потом, наступившее неожиданно скоро. Приходилось брать лишь лежащее сверху, хранившееся в самом близком доступе, ведь парень не знал, что ещё может лежать в этой сумке, непременно способное напомнить о былом. Тот зелёный жук, может, или очередная веточка, врученная в шутку, но вполне серьёзно пронесённая через добрую половину королевства. Куда ни глянь, о чём ни подумай, а всё равно мысли лишь об ушедшем.       Хвост мешается, спиною об одну из стен из-за него не опереться, а Минхён себя таким уставшим чувствует, что полубоком усаживается и плечом облокачивается, подминая под собой трескучие заледеневшие цветы, сменившие яркость болезненной голубизной. Книгу складывает на коленях и открывает на странице совершенно случайной, ведь не важно, откуда начинать, если чтение всё равно не даётся.       Он не сказать, что потерял надежду научиться, но больше не думал, словно удастся без посторонней помощи. А всё равно пытался, из раза в раз скользя взглядом по с каждым днём менее знакомым буквам, из головы улетучивающимся. Раньше получалось узнавать редкие слова и некоторые фразы, но Минхён окончательно забыл всё, что когда-то запомнил с таким трудом. В голове будто места больше не было — плотно утрамбовать туда что-то новое ещё возможно, но спустя время оно под давлением выскакивает.       А разглядеть тщательно вырисованные картинки, кропотливо вручную написанные сказки и стирающийся, местами размазанный Юкхеев почерк всё равно сердцу дорого. Здесь все ответы, человеческие секреты и воззрения, замаскированные в истории суеверия, и даже для его народа нашлось место на последней странице, где из-под чужой руки вышел всё ещё загадочный Хуан Ренджун.       Вот с кем Минхён ни в одной из жизней не готов был свидеться. Слишком много вокруг королевского слуги тайн — того каждый знает, но недостаточно, чтобы мнение цельное сложить, и плохого об этой гарпии больше, чем хорошего, однако и на благое глаз никто не закрывает, непременно подмечая.       Эта попытка тоже неудачная, вышедшая хуже всех предыдущих, и напоследок Минхён только находит страницу, на которой одно единственное слово никак не забудет. Его собственное имя, начертанное в книге десятки раз в десятках разных историй. Ему лишь бы это не забыть, чтобы себя не потерять в опустевших лесах и брошенных гарпиевых домах.       Поодаль, чуть прикрытый шкурами и в глаза не бросающийся, лежит мешок, и Минхён догадывается, что там. Простой, криво сшитый и прохудившийся по углам, частично наполненный чем-то мягким и напоминающий тот, из-за которого с Доёном подраться пришлось. Парень на это долго смотрит, раздумывая, так ли необходимо заглядывать внутрь, и всё-таки отступается. Ему не нужны ничьи перья, если вскоре удастся стать частью гарпиевого общества. ***       Зимние ночи из-за снега кажутся светлее летних, и, когда Минхён просыпается, по первости не понимает ни где находится, ни в каком времени. Он помнит лишь, что смотрел долго на одну из торчащих из стены веток без всякой на то причины, а потом отчего-то закрытые глаза распахнул и обнаружил больную голову, сухость во рту и полную дезориентацию. Ему плохо до невозможности, а в мыслях только не просыпаться прямо сейчас. Это не было пожизненной проблемой, но последние полгода Минхён страдал от слишком глубокого сна, привыкший больше находиться в напряжённой полудрёме. Быть на чеку внезапно стало сложнее — шорохи не поднимали мгновенно, и парень беспокоился, что пропустит опасность, если та неожиданно нагрянет. Хождение подле Юкхея сделало и Минхёна до странного похожим на человека, не приспособленного к жизни в лесу, именно в эти неспокойные времена заполнившимся чудовищами. Всё это очень некстати. Растерять сноровку не так плохо, но вовсе отвратительно, если параллельно мир становится опаснее.       Собравшись с силами, проморгавшись и заставив себя подняться на ноги, Минхëн почти выпал из временного ночлега, запнувшись о выросший вверх корень. Он выставил руки, замотавшись на месте, чтобы удержать равновесие, но все-таки повалился наземь, споткнувшись уже обо что-то другое. Извалявшись в снегу, наверняка в обозримом будущем из-за этого вымокнув и возненавидев вездесущие растения, нелюдь глубоко вздохнул, но встал не сразу. Устал. По первости импульсивно решил, что ну его, а когда подуспокоился, уже осознанно подумал, что полежит ещë немного, как бы оно ни было не к месту. Дозволил себе маленькое послабление.       Зима нынче тëплая, пусть и снежная — Минхëн не помрëт от непогоды, даже если будет очень стараться, а он и не старался. На спину перевернулся, почти поломав хвостовые перья, на небо сине-серое посмотрел немного, чтобы затылок о сугроб ближайший охладить. Что-то здесь было нечисто. Он вглядывался в еле заметные звëзды, в попадающие в поле зрения верхушки деревьев, уходящие ввысь, в давно знакомую луну, казавшуюся именно сегодня ближе обычного. Вот оно что — луна выросла слишком быстро. Минхëн проспал не один день, и осознание этого подорвало с земли моментально. Торопиться надо, а парень неизвестно сколько дней потерял из-за обычной усталости, так ещë и поддался порыву на холодной земле отлежаться, чтобы чувства в порядок привести. Ему нельзя.       Лишь подскочив, подавив приступ головокружения и потемнение в глазах, парень поинтересовался мельком, обо что запнулся во второй раз, после которого и упал, в надежде на очередном камне, корне или сугробе недовольство выместить, но судьба дала понять, что в планах у неë совсем другое.       Присыпаное снегом, едва синеватое и твëрдое — Минхëн с легкостью бы решил, что это действительно камень, да обрамлëнное голубыми перьями и кровавыми подтëками оно не оставляло полету фантазии и шанса. Неподалеку от плетеного дома волки бросили тело одной из гарпий, почти нисколько то не истерзав. Даже конечности на месте, но при близком рассмотрении открываются глубокие следы от зубов, по всей поверхности кожи рассыпанные, и неестественно вытянутая тонкая шея. Сломали и бросили, а одного из своих почему-то съели. Дела до этого парню нет. Ему не жаль так глупо попавшуюся молодую девушку, как и не брезгливо совсем, что о еë продрогший труп пришлось споткнуться. Времена нелëгкие — кому не приходилось через мертвецов перешагивать? Спать рядом с ними невесть сколько… И ведь холодно — не гниëт и не пахнет, чтобы раскрыть присутствие.       Не дрогнув, Минхëн только лицо устало потëр. Ни разу развернувшаяся картина не была его проблемой, но отчего-то мысль появилась, будто делать с этим что-то надо. Некрасиво выйдет, если гарпии вернуться надумают, а тут не пожившая нисколько праздная девчонка кости раскинула слишком буквально. Будь у него самого дом, трупы точно не вошли бы в первые строки желаемого убранства.       Застряв в мыслях, поглядывая то на тело, то на светлеющее небо, нелюдь размышлял о смерти слишком буднично и не по-человечески, нисколько той не страшась, потому как зачем о незнакомцах беспокоиться. Вопрос был в том, почему вообще задумался, а не продолжил путь, с которым ещë даже не определился.       Вроде просто все — бросай и иди, а Минхëн стоит на месте, вздыхает через раз, фыркает что-то сам с собою, словно спорит с кем, при этом явно проигрывая.       Пришло время убеждаться, что принципиально отказывающийся якшаться с людьми из-за их дурного влияния Минхëн был прав. Смирение с этим приходит в момент, когда парень, отложив все дела, волочит за собою бедную девушку, держа ту за от недостатка перьев скорее руку, чем крыло. Очень лëгкая, но пальцы у неë ледяные и твëрдые, намертво сжавшиеся, а предплечье почти голое под собственной ладонью не проминается. И впрямь больше камень, чем некогда живое создание, а в голове все равно непонимание. С каких это пор Минхëн занимается подобным?       Думает, что практичности ради тащит бездыханное тело, оставляющее длинный след на снегу, а не из каких-либо чувств, из обычной прихоти оставляет около сожженного, чудом стоящего дерева. Сам же плащ снимает, приловчившись расправляться с пуговицами мгновенно, и, оставшись в одной кривовато распоротой и заново сшитой под так некстати отросшие перья рубахе, протискивается вниз, оказываясь подле погребëнных в пепле варга и сородича. Измазался, о корни зацепился, поцарапал лицо незначительно, но вонь эта хуже остального. Жженая плоть отвратительна, потому что пахла знакомо ещë с прихода в злосчастную деревню, которую Юкхей желал обойти, но сдался без боя. Не остатки той церкви этим смрадом тянули, а рассказы Вона, его страх перед прошлым и даже кожа везде, где удавалось дотянуться. Тогда на лошади, сидя позади человека и почти касаясь носом чужой шеи, Минхëн чувствовал гарь, но не видел очага, и в этом было что-то опасное и тëмное, сродни колдовсту и злому року, повальной неудаче и прицепившимся несчастьям.       Снаружи ухает сова, и Минхëн чуть не бъется головой об осыпающийся потолок от неожиданности. К птицам не привык — те его опасаются, да и сам нелюдь находится в состоянии подвешенном, натянут струной и бдителен, готов к проблемам, даже если устал и запутался. Он выжидает несколько мгновений, прислушивается к окружению, затихая и замирая, но опасности так и нет. Чем дольше приходится пребывать в покое, тем больше сомнений вызывает брошенная роща, как если бы дикий зверь ждал, когда добыча его бдительность ослабит. Но Минхëн излишне мнительный и недоверчивый — такое врасплох не застать.       Он оглядывает громадную тушу, лежащую на полу, обходит, насколько позволяет тесное пространство, со всех сторон примериться пытается, но одного понять не может: как тварь вообще через такую узкую дыру просочилась? Самому Минхëну пришлось несколько перьев в том проходе обронить, а ведь те новые совсем, держатся крепко и точно не готовы отвалиться. А тут морда одна огромная чего стоит.       Нахмурившись, парень пинает поеденную пламенем тушу, но не со злости, а чтобы неутешительные догадки подтвердить. Звук от удара подобен стуку по дереву. Волк окоченел и целиком вытащить того на поверхность не получится. Вообще, не слишком то и хотелось, но отчего-то показалось, будто было бы правильнее убрать отсюда недруга.       Под ногами похрустывает толстое стекло, когда удается неосторожно на него наступить. Минхëн не удивлëн — заметил уже еле поблескивающие в темноте бутылки, покоящиеся в отверстиях одной из стен. Многие из них полопались, жидкость испарилась, но парочка сосудов чудом осталась нетронутой, и парень, переступив через тушу животного, один подтягивает к себе и откупоривает с мыслью, что вода и впрямь не помешает, но, принюхавшись, решает в рот не брать и капли. Не вода это, а вонючая травянистая густая жидкость с душком чего-то совершенно незнакомого. Скривившись, Минхëн лишь закрывает подозрительную вещь и кладëт на место. В свои лучшие годы он бы, конечно, бросил на пол, и, отнимая руку от стены, понял, что изменился почти во всем. Откуда-то взялась эта аккуратность не человеческая, но очень на неë похожая, привязанность к вещам и воспоминаниям, желание вернуть чужое на место, не забирая с собой. Хотя, быть может, Минхëн и прикарманил бы себе бутылку, будь в ней что-то путнее. Не разобрал пока, подобрел ли в действительности, либо звезды на небе так удачно сошлись, что вредность закончилась именно сегодня.       Он ступал осторожно, насколько возможно обходил бордовые перья, рассыпанные по полу, на который пытался не смотреть. Трупы не страшные, потому что не встанут и не попытаются напасть, однако Минхëн не хочет, чтобы те являлись во снах и воспоминаниях, мертвыми глазами пялились и взывали к чувствую вины за отсутствие жалости. Планирует когда-нибудь все-таки жить счастливо, не думая о нависших над миром бедах.       А жалость видимо была. Минхëн бы так не сказал, конечно, но отчего-то, покинув странную нору, скинул туда окоченевшее гарпиево тело, решив, что так будет правильно. Варга на поверхность не вытащить, а тому не место среди дружелюбного народа, но иначе не поступить. Ямы в промерзшей земле не вырыть, костëр не разжечь, не созвав все окрестные опасности столбом дыма. Не знает Минхëн смысла в этих похоронах, а отчего-то думает, что поступает правильно, пусть и недруг в общей могиле не к месту вовсе. Почему не к месту тоже не знает. Просто неправильно это.       Но на этом моральный долг не считался выполненным. Зима кончится, снег растает и водой меж корней проникнет, размягчит плоть и отравит почву. Тела всплывут обязательно, посреди удела лесных жителей окажутся, смердеть будут на всю округу и разлагаться, напоминая о произошедшей трагедии. Именно еë парню похоронить хотелось, а не незнакомцев.       В очередной раз сбросив с себя плащ, чтобы нечаянно не порвать о бугристую черную кору, Минхëн плечом на пробу упëрся в ствол дерева, а то заскрипело жалобно и прогнулось. Прогорело до самой сердцевины, действительно готово было рассыпаться в пепел, и это было сейчас так необходимо. Перенеся вес на другую ногу, нелюдь отклонился, но лишь для того, чтобы со всей силы на погибшее растение навалиться, ударившись об него так, что кости затрещали. Он уверен, что прочнее этого дерева, даже если пару перьев от этого движения потерял, и повторяет, пока обугленные щепки лететь не начинают. Боль перестаëт уходить после четвертого удара и теперь кажется прилипшей намертво, но это не критично. Если синяков под перьями видно не будет, то их словно и не существует вовсе.       Парень не отвлекается, не сбивается с ритма, ударяясь о ствол дерева с каждым разом незаметно для себя слабее, и лишь прислушивается к окружению, все еще готовый к невзгодам. Слышно только, как птицы хлопают крыльями, улетая подальше от инородного звука, и как скрежечет что-то под землëй. Кажется, что Минхëн делает это слишком долго, и, что важнее, напрасно, но почва под ногами незначительно проседает, а дерево клонится в сторону едва заметно, вынуждая гарпию отойти, чтобы проверить, не показалось ли. Он почти не чувствует одну из рук, но встает с другой стороны, тяжело вдыхает воздух ртом и без промедлений вновь резко наваливается на ставшую внезапно по ощущениям острую и горячую поверхность.       Снизу раздается шуршащий звук осыпающегося песка, ствол трещит и просаживается в землю, дерево с каждым мгновением кажется ниже, и Минхëн едва успевает отскочить перед тем, как на месте старого дуба образуется большая яма, полная черных ветвей и неприглядных комьев почвы, смешавшихся с серым снегом. Вход завалило, тела прижало и спрятало, растение треснуло и почти легло, а корни его показались наружу. Ни трупы, ни те странные бутылки отныне никто не достанет без умысла и терпения, без силы весь этот завал разобрать. Минхëн надеется, что мертвых больше не потревожат, а живые, если вернутся, увидят лишь поросшую свежим мхом большую корягу. К весне это место порастет вьюном, трава взойдëт и потянет за собою цветы, скроет следы борьбы и похороненных несчастных.       Придерживаясь за плечо, свободной рукой он поднимает плащ и сумку, глядит в бесцветное небо и дышит шумно, насыщается все еще полным гари воздухом. Все чаще Минхëна одолевает чувство, что он больше не может задерживаться и должен спешить, лишь бы на месте не стоять.       Он нашëл ровно противоположный от прорехи край изгороди, которую миновал с той же ловкостью, но и с теми же опасениями, как в первый раз. Хотел верить, что гарпии не глупы, и пошли именно этой дорогой, но также и боялся, что те поступили слишком уж умно и не рискнули отправиться по прямой. Лес необъятен, местами непроходим, изрезан незастывшими реками, через которые парень не перейдет, не отморозив ног, а ведь сородичи могли и разлететься по разным сторонам, оказаться так далеко, что и не сыскать, притаиться в далеких уголках королевства или попасться охотникам, угодить в другую беду или снова на варгов наткнуться.       Солнце не помогало. Оно то появлялось, то исчезало, сменяя день ночью, а утро — вечером. Это напоминало о том, что Минхëн медлит. Да, ненарочно, ведь в глуши не сыскать брата так просто, но все-таки время давило. Однажды он уже опоздал, и не хотел бы повторения, даже если физически не мог найти гарпий быстрее. В нëм почти не было голода и усталости, но, в голове прикидывая, сколько удалось пройти без отдыха, парень был вынужден останавливаться на короткие привалы, потому что знал одну простую истину: отсутствие предпосылок не означало отсутствие последствий. После случайно затянувшегося сна появились опасения, что это может повториться в месте куда менее безопасном, отнять драгоценные мгновения и задержать дольше положенного, а положенного и вовсе не было.       Ещë не нравилось каждый раз вспоминать Юкхея, когда ноги переставали идти. В голове цель четкая и ясная, не терпящая промедлений и отступления от первоначального плана, а человек позади остался. О нëм думать просто бессмысленно и глупо, чтобы не свернуть с дороги. Минхëну нужно идти вперëд, оставив прошлое, но он ведь никогда не оставлял. Даже продолжая двигаться, он желал оказаться позади — рядом с братом в мрачном лесу. А теперь прошлое поделилось надвое, тропы истерлись и истончились, став непроходимыми. Неизвестно стало, где именно эта «цель», хоть разорвись и частями разметайся по всем местам, где хотелось оказаться.       Приходилось продолжать путь в непонятных чувствах, заставляющих недобро смотреть на каждый неровно лежащий камень или криво растущую ветку. Минхëн не сказать, что был подавлен, скорее запутался и смертельно устал, а оно в злость вылилось. На обстоятельства парень злился и на собственную неспособность прийти к определëнности, решить, наконец, чего он хочет, и хочет ли чего-то вообще.       Многое притуплялось, когда на передний план вышла необходимость двигаться. Минхëн шëл по прямой, искал хоть какие-то следы, но не находил ничьих, кроме звериных. Гарпии словно испарились, а парень находился настолько близко к отчаянию, что готов был на какую угодно. Готов был первым вступить в диалог и даже вести себя вежливо, может, даже использовать это «пожалуйста», всего одному единственному человеку до этого адресованное, чтобы хоть немного о брате выведать. Но удача имела свои планы.       Как бы парень ни прислушивался, на какие бы высокие деревья ни залезал, не видел и не слышал ничего живого. Счастье только, что на хищников не наткнулся, пусть и растерял со временем осторожность, отдавшись желанию поскорее хоть кого-нибудь встретить. Леса здесь обширные, местами непроходимые, а ручьи, покрытые тончайшим льдом, присыпаны снегом. Задумавшись, Минхëн не раз проваливался по колено в холодную воду, сердился от этого, но продолжал путь шагами более тяжкими.       Изменения внëс детский крик, прозвучавший в глубине чащи спустя несколько дней безрезультатных и изматывающих брождений. Этот звук, то нарастающий, то притихающий, когда издавающему его не хватало воздуха на крики, путал. Минхëн, видев в своей жизни гарпий куда меньше, чем людей, знал, что ничем их голоса не отличаются, а рыдания эти могут принадлежать кому угодно.       Привыкший действовать быстро и без раздумий, моментально срываться от одной точки к другой, парень мнëтся. Не впервые в жизни, но и сейчас так же неожиданно для себя. Выставляет ногу вперëд, определяя, с какой стороны звук идëт, а телом все равно позади остается и на месте топчется. Людей видеть не хочет. Страшнее, что гарпий тоже. Они, как Доëн, поначалу смотреть будут недоумëнно, головой вертеть наверняка в попытке услышать чëрт знает что, а Минхëну терпеть это непонимание придется.       Но был шанс спросить. Переступить через гордость и страх не быть всецело принятым, но узнать хоть что-нибудь полезное и сейчас так необходимое. Один Минхëн не справляется, как ни старайся это утаить от местных птиц и беспорядочно растущих веток.       Звук эхом отбивался от каждого ствола, шел то из-под земли, то с небесной высоты, и парень тратил непозволительно много времени на попытки понять, в какую сторону идти. Лес слишком одинаковый повсюду, голоса в нëм теряются, словно те кто-то незримый ворует и прячет под сугробы, запасает на лучшие времена и более действенные подлянки, чтобы выпустить, когда никто ожидать не будет.       Приходится замереть и притихнуть, даже моргать прекратить, прекратив слышать звук соприкасающихся век — Минхëн мог позволить себе только наблюдать, изучая взглядом каждый обозримый угол. Не рассчитывал он, конечно, поблизости рыдающего кого бы то ни было обнаружить, а скорее все еще оставался настороженным и искал подвох, пока все-таки не пришел в движение.       Поначалу неуверенно и медленно, не будучи готовым поручиться за правильность решения, но по мере очевидного приближения к источнику чуждого для тихих мест шума, Минхëн ускорялся. Не для других пытался успеть, а для себя. Не желал пересечься с возможными хищниками, которых наверняка привлечет беспечное поведение легкой добычи — стремился настичь первым.       Но тут он не был самым быстрым. Крик оборвался мгновенно, а на смену ему пришëл скрип снега совсем близко, и вновь пришлось остановиться. Нелюдь среагировал на хруст мгновенно, оставшись в неестественной позе после стремительной ходьбы, и уставился вглубь леса, откуда и прозвучал след чьего-то присутствия, выбивший из колеи.       По голосу явно один ребëнок, но острый слух не обманешь — ходит также некто явно взрослый, так ещë и беспечный, не в меру расслабленный для тяжелых времëн, не стремящийся скрыться. Минхëн вгляделся вдаль, оставаясь неподвижным, и, заметив копошение, тут же задвинуся за ближайший ствол дерева. Он видит достаточно хорошо, чтобы разобрать — впереди не человек, а значит тоже глазастый должен быть и, наверное, осторожный, даже если таковым не выглядит. Трудно поверить в человеческие байки о своих сородичах, ведь не может народ, в основной свой массе избежавший смерти при нападении, оказаться непроходимо тупым, чтобы так легко расслабиться.       Этот некто стоит спиной, явно прикрывая кого-то ещё, но Минхён не решается выглянуть из-за дерева сильнее, чем делает то уже, ведь голова неизвестной гарпии чуть повернута так, что почти удаётся видеть чужую щёку. Это немного, безопасно и далеко, но накатывает ощущение, что боковым зрением незнакомец пытливый взгляд уловил. Мельком рспознал мимолётное движение бордового плаща на фоне мертвецки-белой зимы. Оба нелюдя здесь не в своей стихии — что красное, что чёрное на снегу выделяется излишне.       Непонятно, почему оба они друг с другом так насторожены, если на первый взгляд такими похожими кажутся. Или, может, насторожен только Минхён, раз отчего-то решил, что был раскрыт? Повлияла ли на его подрагивающие пальцы непринуждённая поза или цвет перьев, к которому не удалось подготовиться? В гарпиевом поселении были точно такие же тёмные и ухоженные, но их обладателя парень встретить не надеялся. Этот точно знакомый Донхёка, но странный даже издалека — тот словно затылком видит, но не показывает того. Ничего не предпринимает, оставаясь увлечённым, как оказывается, едва выпутавшимся из колючих кустов человеческим ребёнком.       Минхён скривился и спрятался чуть надежнее, потеряв возможность наблюдать и случайно закашлявшись от накатившего желания возмутиться появлению людей в такой опасной близости. Он исправился и, затаив дыхание, стал выжидать. Отступать нельзя — снег слишком хрустящий, а незнакомец не реагирует на явно различимый звук, чем только интерес вызывает. В очередной раз приходится себя убеждать, что подойти нельзя из некстати появившихся обстоятельств, а не из неуверенности Минхёна. Он так и представляет, как выйдет из леса в людских одеждах, раскинет свои руки-крылья в стороны и ляпнет какую-нибудь глупость, какая там у этих лесных гарпий в ходу, но даже мысль об этом отвращает. Даже если настолько близкий сородич может быть полезен, ему нужен только Донхёк. Ни с кем, кроме Донхёка, Минхён общий язык найти не сможет, ведь брат видел того во всех отвратитительных настроениях, и точно сможет понять, дождаться, когда старший найдёт подходящие слова.       Ни для этого парня, ни для Ренджуна, ни для мертвецов, оставшихся в общине, у Минхёна слов нет.       Он лишь отступает назад, так и не лишившись ощущения, что был замечен. Идёт спиной назад так далеко, пока силуэтов не становится больше, и сами они не превращаются в пятна. Пока те не начинают отдаляться и пока не теряются среди деревьев. И Минхён за ними следует, оставаясь далеко в стороне, передвигаясь самыми неудобными и ухабистыми местами, самыми непроходимыми сугробами, чтобы никому больше не пришло в голову исследовать ту же тропу и незнакомые следы увидеть. Он не шёл точно позади, держась сильно левее, но почти вровень. Достаточно далеко, чтобы не слышать ничьих шагов. Сам Минхён видит незнакомцев, потому что смотрит на них. Но те, кажется, не подозревают о чьем-то ещё присутствии, увлечённые бегущим впереди сопляком.       Однако парень готов был поклясться, что чернопёрый нелюдь его почуял, если не увидел. Многим глубже осознавал, что среди пустынного леса был не один, но ни разу не обернулся и, кажется, своему другу не рассказал. Не посчитал опасным? Или, может, даже просто достойным внимания?       Эта мысль не льстит, но определённо играет на руку. Почти безмолвный сговор, непонятный для обоих и для этих же двоих рискованый. Минхён ближе не сунется, пока момент не подгадает. Этот сородич его беспокоит.       А момент становится всё более недостижимым у полупустой человеческой деревни. Забравшись на самую вершину дерева, чуть прогнув ту своим весом, нелюдь оставался на безопасном расстоянии, наблюдая за пятнами, уводящими другие пятна в дом.       И всё-таки идиоты — им даже оправдания не найти.       Он не двигался с места и наблюдал до самого вечера в надежде, что именно у этих двоих удастся разузнать о брате. Ничего не спрашивая, разумется, и вообще не выходя с ними на контакт. Думал, само все сложится со временем.       И оно сложилось, но не в ту сторону. Вдалеке, ближе к заходу солнца, блеснуло золотом знакомое перо. Сперва лишь на мгновение, мимолётно и призрачно, как перед глазами, бывало, плыли разноцветные пятна, а потом уже замерло так, что сомнений не оставило. Минхён чуть не сорвался за ним, весь воздух обронил и готов был пуститься вдогонку, но вовремя заприметил нежеланного гостя, тут же подобравшись. Пёстрый, среди деревьев и снегов незаметный, тонкий и полупрозрачный. Парень до последнего не верил, что это мог быть кто-то из своих, думал, что обычно безупречное зрение подводит, но, когда незнакомец двинулся вновь, тот оказался не таким уж незнакомым. То был Хуан Ренджун, к несчастью, оказавшийся рядом.       Наблюдать издалека за, сомнений не было, братом, ощущалось издевательством. Не иметь возможности подойти поближе, чтобы даже просто рассмотреть, вспомнить в деталях, как выглядит чужое лицо, и увериться, что тот и впрямь стал куда ярче с момента их последней встречи. Не сметь вмешаться, при этом точно зная, что Донхëк в человеческое жилище пойдëт, раз уж там, по видимому, его друзья. Вот чей неуëмный интерес был как на ладони. Минхëн рассчитывал лишь, что раз Ренджун такой по рассказам умный, то хоть он поведëт себя рассудительнее, но тот и вовсе отправился к домам первым, чем заставил Минхëна разочарованно и малость обозлëнно хлопнуть ладонью по бугристой коре дерева, тут же прошипя из-за ненужно созданного шума.       Нелюдь перестал верить, что в его роду есть здравые ребята. Сравнивая тех с собою, Минхëн невольно их опускал, ведь сам он, например, к людям бы не сунулся уж точно! По крайней мере, добровольно.       И пристыдился этих мыслей. Где и с кем он вообще полгода прохлаждался, чтобы своё благоразумие возносить над чужим?       Но он все равно не такой уж глупый, как эти четверо, пропавшие в халупе, потому что Юкхей уж точно на остальных людей не похож. Юкхею уж можно доверять, как думалось. Людям — нет. Несостыковки своих воззрений парень видеть отказывался, оставаясь привычно категоричным.       А дом, издали напоминающий темное пятно, со временем расплывался все сильнее и становился невнятным. Ни на миг Минхëн не сводил с него взгляда — боялся упустить момент, когда гарпии тот покинут. Искренне надеялся, что и впрямь покинут, ведь вмешиваться не хотелось, да и что он сделает, если ворвëтся в чужое жилище?       И все равно думалось, как же там Донхëк. Должно быть, трындит без устали или, может, незаметно прибирает к рукам хозяйской барахло, пока трындит ещë кто разговорчивый? Может, рассматривает дом и носится по углам, раз всю жизнь так этими людьми интересовался, или пристаëт с расспросами, если эти незнакомцы оказались терпимы к лесным жителям.       Минхëну хотелось думать, что брат его счастлив быть там. Не только в человеческом доме, но и среди этой троицы, которую по-хорошему и разглядеть не удалось. Только того чëрного, но он неприятный крайне. Больно загадочный и угнетëнный, на вид явно слабенький, а все равно тревожащий. С трудом верилось, будто этот парень и впрямь не заметил, не услышал и никому не рассказал. Кажется глупее остальных, раз первым к людям отправился, так ещё и того крупного уговорил сопровождать, а с другой стороны… Уговорил сопровождать, ни слова не произнеся. Кажется, какая-то непродолжительная перепалка была, но закончилась в пользу наиболее жалкого. Непростая ситуация и, видно, либо характер тяжелый, либо на правах особых этот юноша. Но ощущение от него всё равно не зловещее, но настораживающее. Минхён хочет думать, что просто не готов был встретить кого-то настолько похожего, а всё равно не ощутить родства в сотый раз.       Если б не множество мыслей, парень заснул бы прямо на скрипучей ветви, убаюкавшись порывами прохладного ветра. И впрямь тёплая зима нынче — снег выпал рано, не устоялся даже и с каждым днём чуть подтаивал, редкой капелью стуча по слабому насту. Сколь приятно бы оно ни было, однозначно одно — вскоре ударят лютые морозы, и малейшая радость улетучится, а у Минхёна той и так катастрофически недостаёт. В избытке у парня лишь злость, недовольство да замешательство, подкипающее внутри тем активнее, чем дольше гарпии не покидали людского дома.       Но покоя он не искал. Держал себя в форме с помощью дискомфорта, нервно перебирал когтистыми пальцами по стволу, отбивая ритм подобно дятлу, и выжидал с несвойственным для себя терпением. Если б не эта тревога, давно бы дал слабину и глаза прикрыл.       Мысль подобраться поближе, оставаясь в тени, пришла как раз в момент, когда оранжевый огонёк стал больше, возвещая об открывшейся двери. Цветные точки вернулись в поле зрения и задвигались к лесу быстро, пока меж деревьев не затерялись, так и не став загадкой. Парень помнил, что они есть, и терять не собирался. Выдохнул тихо, чтобы увериться, что не издает лишних звуков, и осторожно спустился на землю, держась нужного направления. Далековато сородичи, но сохранять бдительность важно. Сам Минхён знает, что точно услышит хруст снега, если подберётся ближе, а ведь среди той четвёрки были ребята с ушами пораскидистее, если это что-то значило. Да и Донхёк, пусть беспечный, а всё равно пугливый. Мог и заприметить неладное даже нехотя — больно у того беспокойный разум, остро реагирующий на приближение опасности. А в неведении и брат родной может таковым показаться.       Вплотную подходить просто незачем — Минхён едва ли делает дюжину шагов, и вновь не сближается, а в сторону движется, чтобы подходящий угол найти. Достаточно видеть лишь малейший отблеск, в снежной ночи ничем не укрытый.       Эта троица от Донхёка ни на шаг не отходит, а Ренджун и вовсе всегда привидением рядом крутится. Минхён даже может отдалённо слышать разговоры, больше напоминающие тихие неразборчивые щебетания, но ни словечка не понимает. Они тоже осторожничают, несмотря на напускное спокойствие.       Наблюдения не за силуэтами, а за обычными точками намекнуло, что дела плохи. Все, кроме Донхёка, относительно статичны и спокойны, непринуждённы даже в ситуации, когда вынуждены блуждать по лесу в тёмное время. Не избалованные ничьей опекой, привыкшие выживать и держащиеся друг друга, ведущие каждый свой дозор. На вид несуразные в своей непохожести друг на друга, но показывающие себя на удивление стойко и с наличием некой внутренней силы. Младший брат на их фоне совсем ребёнком кажется, мечется из стороны в сторону и рассудок постепенно теряет, раскидывая золотые блики по окружению. Минхён так и не понял, каким же должен быть момент, достойный вмешательства. Он всё ещё не желает показываться на глаза лесным гарпиям, нуждаясь лишь в обществе Донхёка, явно немало пострадавшего от нападения волков, и навряд ли готового к новому потрясению.       Но он нашёл искомое, а раз нашёл, то больше не упустит. Впереди целая жизнь — хоть годами преследуй и присматривай, не давай в обиду издалека и, может, даже едой кидайся в час нужды. Минхёну этого хватило бы с лихвой, узнай он лишь, что Донхёк не грустит от разлуки, не вспоминает старшего и живёт настоящим, набираясь опыта у этих сомнительных троих. Издалека такие тонкости не разглядеть.       Однако парень продолжает держать дистанцию, когда группа движется, идёт, оставаясь вне досягаемости, но определённо попадая в поле зрения. В этом был абсурд, ведь Минхён видел их, потому что смотрел, а те — ни одно, ни второе. Оставило даже чувство, будто тот тёмненький затылком всё ощущает, и вместе с этим пришло облегчение, пусть и не заставило вести себя менее аккуратно.       Он вслушивался в разговоры, но так и не мог те разбить на внятные слова. Боролся с желанием подобраться поближе, чтобы оказаться вовлеченным в этот диалог, но боялся стать непосредственной его частью.       Минхëн правда искренне уверен, что смел сверх гарпиевой природы, а все равно не мог заставить себя подойти, находя все новые отговорки, главной среди которых была универсальная «не тот момент». Все ждал, когда же Донхëк один окажется, чтобы с ним пересечься и на чужие плечи сбросить груз нежеланного знакомства, заставить брата разгребать непонятки и отвечать на неудобные вопросы, которые точно будут. Парню просто дурно становится и жарко от мысли, что незнакомые взгляды будут прожигать, и это он ненавидит столь же сильно, как людей. Осуждение у этих двух таких разных созданий поразительно похожее, и Минхëн переживает, что столкнëтся с ним снова.       Ни гарпии, ни другие существа не относились у нему как к должному, не игнорировали и не принимали сразу за своего, а проявляли навязчивый интерес и осторожность, граничащую с опасливостью, которая непременно била по самолюбию. Невольно вспоминался Доëн, взглянувший с таким удивлением вместо того, чтобы просто поздороваться. Тэëн, покалечивший и захаявший за цвет перьев, унизивший грубыми словами, но не открывший их причину.       Его распалял сам факт, что другие проявляют внимание к тому, о чëм Минхëн мечтает не думать. К нему самому. Гораздо проще было бы подступиться к этому маленькому скоплению нелюдей, пойти рядом, не вызвав никакой реакции, и чтобы те вид сделали, будто разодетый пернатый всегда с ними был, но, вопреки желаниям, им придется знакомиться и выяснять отношения, а у парня слов не найдется на эти сложности, нервов не хватит вытерпеть так много взглядов, и он только подтвердит, что осторожность не лишняя рядом с кем-то столь диким и не способным на приятельские приличия.       Тут парень завидовал ветру. Он просто дул временами, приходя то спокойным, то бушующим, но не вызывал у окружающих никакой реакции — разве что редкий дурак мог обратиться к небу и самому себе сказать, что погода разыгралась, а другие бы на такого человека только с недоумением поглядели. У гарпии не было преимущества незаметности, он не мог уходить и приходить, когда захочет, как и не мог делать это без объяснений и лишних глаз. Минхëн вынужден был находиться в чуждом и, как ему казалось, враждебном окружении. Постоять за себя не проблема, но со временем пришло осознание, что силой не решить всего, а можно и усложнить немало. Каждая возможность пересечься с кем-то незнакомым грозила перерасти в конфликт — нелюдь никак не избавлялся от мысли, что всë пойдет не так, ведь «так» ничто и никогда не шло до этого.       Поэтому он продолжал ждать подходящего момента, преследуя брата на безопасном расстоянии, но не подбираясь ближе, пока группа не остановилась. Со своего места Минхëн не видел причину остановки, тут же насупившись и подобравшись за одним из деревьев, прислушавшись, но так и не найдя в окружении ничего подозрительного. Ночь не улучшает положение дел — видно то хорошо, вот только недалеко, и парень едва мог доказать самому себе, что впереди нет опасности, из-за которой пришлось замереть.       Потом пропал призрачный тонкий силуэт, а за ним и самый крупный. Появилась мизерная надежда, что следующей исчезнет самая тëмная тень, оставив одного Донхëка, и нелюдь почти делает шаг вперëд, но остается, так и не сойдя с места.       Ему кажется, что черный незнакомец стоит к нему неразличимым на большом расстоянии лицом и наблюдает, но, когда тянущий дискомфорт отступает, унося с собою тревогу, приходит осознание — его не заметили. Та гарпия всю дорогу ведëт себя не по-человечески, с самого первого столкновения боковым зрением наблюдает, но Минхëн уверен почти полностью, что не видит. Чувствует, но всякий раз глазами лишь ищет, желая увериться в своей правоте, но не находя подтверждения подозрениям. Не знает, куда именно смотреть, когда цель скрывается так тщательно, словно от этого выживание зависит. Минхëн так сильно привык находиться в непосредственной близости к опасности, что хоть колокольчиками увешай и разноцветными лентами обмотай, всë равно извернëтся и скроется, ведь всю жизнь учился сливаться с деревьями, проживая в мертвом лесу без листьев и трав, способных укрыть от неприятелей.       Но его присутствие здесь — не тайна, и тот парень весь путь предпринимал попытки избавиться от «хвоста», не будучи уверенным в преследовании и навряд ли догадываясь, что где-то поблизости такая же гарпия, наверное, даже более близкая, чем любая из поселения. Незнакомец — житель Турмалиновых скал слишком уж явный, не скрывающийся и очевидный, а Минхëн ему далëкий брат, если тоже из светлых пещер был выходцем.       Не чувствовать родства все-таки тяжело. Ему хотелось, как Донхëку, просто нечто необъяснимое услышать и понять, что где-то ждут «свои», но парень по иронии судьбы походил больше на ненавистных людей, которые никогда друг друга не распознавали, отчего и ссорились, должно быть, не только с другими существами, но и друг с другом. Минхëна не отпускает мысль, что из-за этой тишины в голове он тоже будет недругом любому встречному разумному.       В жизни бы парень не помыслил, что будет рад оставаться незамеченным даже собственным братом, которого долго искал по всему королевству, пройдя через множество опасностей и выбравшись живым, но он здесь — стоит за деревом на расстоянии слишком большом, чтобы быть обнаруженным. Ни волки, ни солдаты золотарника, ни скопление людей на столичной площади не заставляли сердце так быстро биться от тревоги.       И Минхён теряет эти точки из виду, не сразу то понимая. Кажется, они всё ещё там, просто еле различимы в темноте, но при рассмотрении более пристальном ясно становится, что кроме тьмы ничего и нет. Но он не упустил их. Резво вскарабкался на дерево и вгляделся вдаль, но из-за припорошенных снегом ветвей, закрывающим обзор, вынужден был запрокинуть плащ за спину, свободив руки-крылья, и осторожно перепрыгнуть на другое. Счастье, что в лесу те росли достаточно близко, но также оно и мешало — парень не мог полностью раскрыть перья, из-за чего чувствовал себя неуклюжим и тяжелым, однако замедлять падение это не мешало.       Оставлять следы больше нельзя. Он рисковал, преследуя гарпий пешком, а раз приблизиться решился, то и вовсе пошёл по верху, чтобы не выдать своего присутствия ни перед ними, ни оставить дорогу возможным преследователям. Пока варги поблизости, осмотрительность не повредит — вдруг выследят, а за следами одного и Донхёк, и его не внушающие доверия друзья. Для Минхёна, наверное, никто не покажется достаточно хорошим, чтобы обеспечить брату безопасность и спокойную жизнь.       Он двинулся по диагонали, пока не заболели руки и не покраснели ладони от острой коры. Там, в низине, показалась деревня, и парень на мгновение задохнулся. Неужели прошли насквозь и скрылись с ругой стороны? Тот чёрный вполне мог рассказать о преследовании, раз уж заметил, а пройти через спящих людей посреди ночи — идея не столь плохая. Подставить их ради себя. Однако дым шёл только из одного дома — поселение явно почти пустое. А затем показались и знакомые силуэты. Копошащиеся, не в меру энергичные и полные сил, словно не шатались до этого босиком по снегу.       «Дураки» — думает Минхён вновь. Мало, что в человечью деревню сунулись, так ещё и делают там что-то усиленно, не скрываясь и… Веселясь? Отсюда так сразу и не скажешь, но из маленькой группы тяжесть словно улетучилась — то видно даже по маленьким точкам, роющим сугробы.       Домишки с возвышения хорошо обозримы. Наблюдать с подобного дерева будет лучшим решением, а парень пока вмешиваться не собирался. Не смог собраться с силами, да и не слишком пытался — после столь долгой разлуки лишние пару дней погоды не сделают. Ему, разве что, не помешало бы отдалится ещё немного.       С этой мыслью Минхён продолжил путь, порой делая слишком большие дуги там, где ветви не подходили для манёвра. Не важно, если так не придется спускаться на землю. Он и впрямь тяжеловат для подобного, а раз не летит, то и вовсе скорее курица на насесте, но жизнь научила пользоваться цепкими пальцами и чувством равновесия, чтобы на высоте чувствовать уверенность.       Он остановился на противоположном от гарпий краю леса и подыскал себе крепкую ветвь, отвернутую от деревни, чтобы наблюдать, но не быть замеченным. Местность всецело на его стороне — никто и не поймёт, если знать не будет о слежке.       Больше двигаться не нужно. Устроившись не слишком удобно, Минхён приготовился долго ждать, уложив на колени сумку и выудив из неё немого еды из и без того скудных запасов. Тут только найденное лично — отданное Юкхеем кончилось, и это отрадно. Напоминаний меньше, пусть и вспоминается всё равно.       Так, чуть повернув голову, он неустанно наблюдал за тем, как встаёт солнце, как пернатые существа откапывают сарай и как скрываются в нём к вечеру. Больше вопросов к ним не было. Наверное, подкосило нападение зверей, а потом и дорога последний рассудок выбила, что те всерьез решили обосноваться в человеческой постройке. Вот отдохнут и сразу поймут, что занимаются чертовщиной и подвергают себя опасности.       Ночью, когда сарай слабо поблёскивал огнём в щелях трухлявых досок, Минхён позволил себе беспокойный сон, прерывающийся всякий раз, как какое-то шевеление мерещилось. А тени перед глазами плясали тем чаще, чем меньше удавалось отдыхать. У него голова неподъёмная и виски гудящие, а внутри и вовсе всё кипит, стремится повалить, но осмотрительность выше усталости.       До рассвета всë было тихо и спокойно. Нелюдь не заметил это сразу, но в первую очередь подумал, как только проснулся с первыми лучами. Пришлось не так часто подрываться, а спал он слишком уж чутко, чтобы хоть малейшую опасность упустить. Ничего не происходило.       Здесь не слишком далеко до деревни, безопасно и почти удобно — отличный обзор, но густые ветви. Минхëн может целую вечность наблюдать, при этом оставаясь незамеченным с любой из сторон. Снег так и не шëл, волки не приходили, люди не появлялись.       Почти сразу ворота сарая отворились, и парень тут же навострил уши, проследив за двумя гарпиями, ушедшими в лес на противоположной стороне раскинувшегося поля. Туда же, откуда пришли. Теперь можно рассмотреть их почти детально, если хорошенько прищуриться — цвет перьев, общие формы и нелепые «одежды». Не хватало лишь лиц, но с такого расстояния на то и рассчитывать было нельзя. Это был Хуан Ренджун, почти не оставляющий за собой следов из-за болезненно малого веса и вчерашний здоровяк. Они и шли по-разному: один будто плыл по воздуху, пока походка второго больше напоминала человеческую своей тяжестью и явной измотанностью.       Минхëн лишь думает, что оно неудивительно. Из благодатного места окунаться в бескрайний лес и искать ночлег среди людей. В его воззрениях это представало занятием крайне унизительным и недостойным, и сам парень даже в час крайней нужды не искал бы помощи среди рода человеческого.       А приключившееся летом не учитывалось — у Минхëна же точно все по-другому, он существо принципиальное и здравомыслящее, да и Вон не простой человек. Так просто получилось, а потом продолжилось совершенно случайно.       По голове себе он дать хотел за вновь ушедшие не в то русло мысли. Недели минули, а каждый день одно и то же творится, что на склоне Турмалиновых скал, и никак это наваждение не уходит, передышки не даёт, чем бы парень ни занимался.       А ведь перед лицом полуразрушенная постройка, в которой брат находился в компании одного единственного пернатого, и нужно было решать, как поступить. Не затем ведь, чтобы наблюдать за Донхёком, он проделал весь этот путь. Не для того, чтобы мяться в несвойственном себе волнении, находясь на расстоянии. Если Минхён сейчас испугается, то все пережитые напасти и пройдённые мили не имели смысла.       Но, несмотря на удобство момента, нелюдь не двигается. Думает, что несколько минут замешательства и попыток взять ситуацию под контроль погоды не сделают — те двое ушли явно не за ближайшее дерево, и явятся через время достаточное, чтобы свидеться с братом без лишних глаз.       Тёмный незнакомец, однако, был лишними глазами, даже если всего парой, и требовались недюжинные услия, чтобы заставить себя перебороть дрожь в пальцах при мысли, что тот будет смотреть с непониманием.       Минхён не хотел быть непонятым. Всю жизнь, даже если допускал возможность, что в лесу были другие гарпии, о чём Донхёк так много раз пытался донести, велел не уходить и не уходил сам не только из соображений безопасности и неверия в чужие слова, но и из страха, что гарпии действительно где-то есть.       Яркие и жизнерадостные, не превращённые в скептичных и извечно настороженных импульсивных негодяев, каким Минхёна сделали годы выживания и мимо проходящие люди, норовящие Донхёка увести и присвоить. Он жил слишком нервно, остерегался каждой ветви и любого движения, готов был защищаться и защищать в любой момент, отказывался говорить, чтобы не стать похожим на неприятелей, и навряд ли был приятным хоть в чём-то. Считал, что быть в целости важнее, чем быть хоть немного счастливым и близким к кому-то родному.       И думает, что не изменился, даже если в глубине души сомневается. Всё ещё полагает, что будет слишком сильно выделяться своею угрюмостью и серостью в пёстрой толпе, раздражаться всякий раз, как кто-то будет вести себя глупо, ведь с Донхёком так и было, а он родной. И что недуг, из-за которого он «не слышит» сыграет роль слишком большую в принятии гарпиевым обществом. Слишком уж странно смотрел Доён и слишком явно разозлился, ведь не мог так же. Минхён не знает, что в этом особенного, и как оно влияет на жизнь — другого попросту не видел и не пробовал, но реакция окружающих была более, чем красноречивой.       Он не готов стать частью своего народа, но, что важнее, он этого совсем не хочет.       Спустя неведомо сколько времени ворота вновь поскрипывают, а из-за них показывается тот самый незнакомый пернатый. Черный на белом фоне видно очень хорошо, и Минхён может рассмотреть, насколько тот мелкий даже по меркам и без того не слишком внушительных гарпий. Озирается по сторонам, и парню кажется, что даже на него смотрит, пусть нелюдь и уверен, что скрывается слишком хорошо.       Тот отходит от сарая всего на пару ярдов, стоит выпрямившись, словно не боится никаких напастей ни с леса, ни с самого селения, выглядящего, на самом деле, нежилым. Осматривается, топчется на месте, а потом, обойдя несколько раз несуразное строение, без усилий по сугробу забирается на заснеженую крышу, устраиваясь прямо там. Лицом к Минхёну, взглядом к нему и всем вниманием. По загривку мурашки ползут от мысли, что вчера не показалось, словно незнакомец заметил присутствие.       Теперь подходить хотелось ещё меньше.       Порой тот парень глядел на просевшие худые крыши и безоблачное небо, на верхушки полуголых деревьев и линию горизонта с другого края равнины, где до леса было дальше, но неминуемо возвращался к Минхёну, ломавшему голову над этой загадкой. Так его всё-таки видят? Или у этой гарпии не все дома? За всё время наблюдения тот ни разу не повёл себя даже малость разумно. Первым пошёл к людям, молчал всю дорогу и таращился, куда только мог взгляд кинуть. А мог и рассказать остальным, если и впрямь почуял постороннего, но того не сделал.       Вроде, по цвету очень похожий, и должный вызвать хоть какое-то чувство близости и общности, но, к удивлению, тот казался наиболее отталкивающим и не вызывающим доверия среди всей шайки. Лучше уж разрешить поблему сразу, чем так уж напоказ выставлять свою осведомлённость о преследовании, но ничего с этим не делать.       Ещё через время показался Донхёк, и парень, оставаясь в отдалении, ужаснулся, нахмурившись и сильнее прежнего вжавшись в ствол дерева, на котором сидел. Ему показалось, что дело совсем плохо — брат младший на деле выглядел ещё ярче, чем могло показаться поначалу, и теперь выделялся в заснеженном пейзаже даже чётче, чем чернопёрый пялящийся невежда.       Он сновал повсюду, перебегал через всю деревню, неловко пытаясь быть незаметным лишь поначалу, но со временем вовсе потеряв страх. Минхён стерпел, когда тот заглядывал в окна, сдержался, когда зашёл в пустующий дом. Это ведь Донхёк, он всегда был любопытным и беззаботным.       Но когда он начал выносить поломанную простую мебель из человеческих жилищ, парень чуть не потерял едва приобретённый дар речи, испытал непреодолимое желание закрыть глаза на чьё-либо мнение, добежать до поселения и до самого заката таскать брата за уши за такую несмотрительность и глупость. Его берёт не столько злость, сколько беспокойство и толика страха за создание, так беспечно подставляющееся всякому желающему навредить, а способы показать свои чувства мало изменились. Он больше не стыдится человеческой речи, но даже так не уверен, что сможет донести свою мысль более доступно словами, чем красноречивым подзатыльником. Работало в разы лучше, да и было проверено временем. Они просто по-другому не могли.       А сейчас Минхён знал, что так не делается, и от этого поникал всё сильнее. Продолжать в том же духе нельзя, но как же можно, если иначе они оба просто не привыкли? Это была неразрешимая дилемма. Парень научился поступать человечнее, даже если человечность отрицал, но не мог и не понимал, как ту применять к кому-то, кто не был загорелым парнем в льняной широченной рубахе. Кому-то, кто никак не ладил с лошадьми и со всеми был почти болезненно вежлив и обходителен.       Минхёну рядом с братом просто нет места, ведь тот не заслужил жить снова так, что перья потускнеют. Не заслужил терпеть злость и непринятие лишь оттого, что его старший не смог стать даже чуточку лучше.       Но зачем-то ведь была исхожена добрая половина королевства? Как же так вышло, что Минхён готов был пожертвовать ради Донхёка здоровьем и даже жизнью, но никак не гордостью? Посмотрев на иную жизнь, постыдился просто, что не мог существовать так же. Не мог изначально поступать иначе.       Не отпускало чувство, что исправляться было поздно. Донхёку здесь хорошо, несмотря на несчастья и беды, невзирая на нападение варгов и людские гонения. Он волен веселиться вдоволь даже в час невзгод, наслаждаться маленькими радостями, даже если это необработанные ножки табуретов, которые тот зачем-то стаскивает в одну кучу. Донхёк наконец-то может с кем-то поговорить, умостившись на крыше дряхлого сарая, и не столь важно, что его собеседник, кажется, не отвечает. Донхёка наконец-то слушают и понимают, позволяют быть собой, а Минхён всё это рискует разрушить, если вмешается.       Его брат взрослый. Не до конца самостоятельный и моментами наивный, но находчивый и сообразительный. Заслуживающий жизни в обществе, о котором так долго мечтал. Минхён это не заберёт, даже если ненарочно за этим и пришёл, не готовый сам стать частью гарпий.       Заставить себя двигаться становилось всё сложнее. Солнце садилось, Ренджун и его крупный друг так и не возвращались, а Минхён думал, что же такого сказать, когда он подойдет, ведь подойти придётся, и лучше это сделать, когда брат окружён как можно меньшим количеством незнакомцев.       Но на деле он, имея голову на удивление пустую, так и продолжал прятаться, наблюдая за тем, как гарпии скрываются в своём жилище и разжигают в нём огонь. Сил не находилось на решительные действия, и Минхён не помнил, чтобы хоть когда-то был столь расхлябанным и слабым перед, казалось бы, обыденными вещами. Видно, близкое знакомство с человеком его и впрямь подкосило. Жить без лишних мыслей, без навязчивого страха не быть принятым и, более того, без глупейшей морали о том, что за уши братьев таскать нельзя, было куда проще. Ничто в мире не было более эффективным, чем таскание за уши, и Минхён чвствовал себя лишённым этой привилегии старшего брата.       Он не ел так часто, как вздыхал. Иногда громко и обречённо, но чаще задушенно в собственное плечо, чтобы не навлечь лишнюю беду. Сонце окончательно скрылось, а Минхён не мог убрать ладони со своего кармана, из которого так и не решился достать деревянную ворону. Всё-таки слишком велика была вероятность передумать воссоединяться с Донхёком, если хоть что, напоминающее о человеке, надавит сильнее. Минхён продолжал уверять себя в том, что не сделал этого в момент, когда увидел брата счастливым. Без себя.       Эгоистично было бы втискиваться в выстроенные взаимоотношения сородичей, когда сам он за сотни лун к одному единственному не смог найти подход.       Как и эгоистично было в очередной раз бросать брата ради собственного благополучия. Осуждать эту несчастную компанию спасённых за то, что те прибились к людям, когда сам он только и думал о том, чтобы тоже прибиться.       И до чего унизительно будет признавать ошибки. Что он скажет? Что был неправ во всём? Что за пределами их леса не кишащая опасностями пустота, а обширные залитые солнцем поля, полные рыбы реки и населённые дичью рощи? Что человеческий город красив, даже несмотря на разруху, и что их еда действительно вкусная, если подпривыкнуть? И что Минхёну, всю жизнь ненавидящему людей, теперь один человек искренне нравится.       Он просто не может представить себя, говорящим эти слова. Наверное, с ужасно глупым лицом и виноватыми глазами, но у Минхёна таких глаз никогда не было. И глубоко внутри он также надеялся, что и лица глупого у него нет.       Набрав полные лёгкие в последний раз, он так и не может заставить себя спуститься на землю, отчего решает лишь чуть наклониться в сторону, чтобы падение решило всё за него. С трудом и немалой удачей удаётся приземлиться не на голову, а снег делаёт этот шаг и вовсе безболезненным, пусть и малость мокрым. Подорвавшись на ноги, парень принялся поправлять плащ и сумку, застегнул нечаянно разошедшиеся пуговицы и накинул капюшон. Судя по всему, в деревне ещё оставались люди, которых стоило бы поостеречься.       И всё равно хватается за дерево, словно то способно подтолкнуть, а не держит якорем. Самое сложное — начать, а Минхëн отчаянно не хочет начинать, потому что плана нет. Никогда и ни для чего плана не было, а лишь сейчас его это так заботит, словно жизнь зависит от четко выверенный последовательности заранее продуманных действий.       Но он думает, что это просто смешно — не было в нем никогда этой неуверенности перед незнакомцами, а только заранее припасëнная злость и осмотрительность. И в этих мыслях он срывается с места быстро, смотрит только на приближающиеся дома, и больше не чувствует себя ни уставшим, ни голодным, ни приклеенным к тому дереву.       Быстро добирается до ближайшей стены и замедляется, но остановиться себе не позволяет, иначе рискует развернуться и пойти обратно. Внимательно смотрит по сторонам и прислушивается, но, кроме свиста ветра, едва ли улавливает хоть что-то. В окно ближайшее смотрит, но жизни в нëм не видит, и помнит примерно по Донхëковым перебежкам, какие из домов пустуют.       Еще через две дюжины шагов среди звуков пробивается треск костра и такой знакомый голос. Приглушëнный, тихий, но воодушевленный, с пробивающимися высокими нотами. У Минхëна от него в груди сжимается. Он ведь заставлял брата молчать, сам никогда не отвечал, и реагировал из раза в раз остро и непримиримо, а сейчас рвëтся послушать ещë, даже если раньше отдал бы все сокровища мира за тишину и покой, за иллюзорное и обманчивое ощущение безопасности, которое и не зависело от разговорчивости младшего. Этот запрет был явно лишним, и нелюдь не находит себе оправдания в очередной раз.       Это всего лишь бормотания, неразличимые из-за шарканий и скрипа древесины, из-за шуршания соломы, а парень все равно нечаянно улыбается, приближаясь все ближе к этому согретому огнëм сараю, из дыры в крыше которого исходил оранжевый свет.       И тогда голос ненадолго стал громче, а затем утих.       Минхëн все-таки замер, силясь не издать и малейшего шороха, а снег в этом не помогал. Решил, что заметили, и стал ждать, когда монолог возобновится, но этот момент не настал даже когда парень понял, что перестал дышать. Молчание затянулось, потрескивание костра вышло на передний план, но оно не было способно заглушить шаги, если бы Минхëн решился продолжить дорогу.       Решение пришло быстрее, чем он успел подумать, что времени на подготовку речи, которую хотелось вывалить брату, не хватит. Донхëк немало наследил за день, и оно не мудрено — носился по всей деревне как ужаленный и не один круг сделал, тропу к каждому дому проложил. Именно в один из таких следов, ведущих к сараю, Минхëн ставит ногу, которая в сапоге оказывается немного больше, но шума не создает. И тихо выдыхает, неспешно подходя к задней трухлявой стене сарая. Если б не залепленные кое-где снегом щели, он бы Донхëка уже видел, что нетерпелось сделать нещадно.       И он правда планировал по дороге придумать, как же начнëт этот разговор, представлял, как встанет в дверях созданием совершенно новым и поймает на себе родной взгляд, как брата удивит своим появлением, как покажет, что все-таки нашëл. Но не мог в сознании нарисовать Донхëково лицо счастливым из-за этой встречи.       Как боялся, что не сможет и сам выказать достаточно счастья. Не сможет смотреть ему в глаза и рассказывать, сколько в мире всего интересного, как много красивейших камней и неисследованных мест. Боялся, что станет слишком тоскливым, когда заговорит о принце, о котором тоже придется рассказать. Он Юкхею жизнью обязан.       Но понимает он, что не справится, когда уже стоит напротив ворот и хватается за деревянную ручку, готовясь тянуть на себя. Минхëну это так знакомо. Импульсивно, не будучи готовым, действовать, потому что тело просит.       И он вновь хочет сбежать, когда створка не поддаëтся с первого раза, а за нею слышатся шаги. Нужно лишь потянуть сильнее, чтобы отворить её до конца, но всю уверенность парень растерял ещё после неудачной попытки. Будто если не даётся, то это знак отступить, но Минхён же не научен отступать.       Не удаётся сдержать злость на себя же, и парень сжимает пальцы сильнее, ненароком процарапывая древесину когтями и оставляя на ней светлые неровные следы, загоняя занозы и теперь уж точно выдавая себя с потрохами. Так, чтобы дороги назад точно не было. Что бы нелюдь в голове ни держал, что бы ни планировал, а встретиться с братом должен, особенно сейчас, когда их отделяет всего пара дюймов досок. Сказать, что он в порядке, и увериться, что брат его тоже.       Ведь младший такой слабый для кого-то, кто привлекает проблемы и сам часто становится их причиной, неспособный ни надёжно спрятаться из-за цвета своих перьев, ни дать отпор, так ещё и имея неуёмную тягу лезть на рожон. Но именно сейчас, когда раздаётся незнакомый высокий рокот, напоминающий рык загнанного в нору охотничьими псами зверя, Минхён не уверен, что этот парнишка остался прежним.       Донхëк впервые пытается отогнать опасность, которую в брате случайно разглядел, силится постоять за себя и за запертого с собою друга. Впервые поступает смело, заставляя Минхëна окончательно увериться, что он здесь не нужен. Вор ложек и читатель сказок, трясшийся при любой угрозе, мог защищититься, и осознание этого не стало болезненным.       Минхëн им искренне гордится, но важнее, что без стыда в этом признается, даже если не вслух. И от факта, что младший в нëм больше не нуждается, лишь облегчение чувствует. Свободу небывалую.       Он тоже хочет жить. Не среди гарпий, не среди людей. Не привязываясь к местам и мимолëтным знакомствам, не занимаясь вещами, в которых не видит смысла и счастья. И теперь думает, что может себе это позволить. Просто двигаться дальше, не чувствуя себя обязанным быть вечной стеной между Донхёком и раскинувшим руки миром. Не ограничивать больше ни брата, ни себя.       Давно осознав, что среди своих ему не место, но лишь сейчас решившись не убеждаться в обратном насильно, Минхён всё равно не может уйти, так ничего и не сделав.       Лишь заслышав отдалённые шаги за спиною и обернушись, чтобы увидеть, как две фигуры показались из леса, парень прикинул, что времени у него достаточно для хотя бы одного дела. Он быстро перекидывает сумку поудобнее и раскрывает её, выуживая книгу, которую Донхёк в своё время так полюбил. Там, куда Минхён собирается пойти, секреты королевской семьи, написанные на последних страницах, не понадобятся. Запускает ладонь под плащ и зарывается пальцами в плечо, нащупывая перо помягче и покороче, чтобы вырвать его без тени сомнения. Затем быстро перебирает листы, ища ближайший нужный, и когтём большого пальца наскоро процарапывает черту под собственным именем. Смотрит на него долго и дышит тяжело, торопится скорее покинуть брошенную деревню, но также и старается никогда не забыть, как и от кого получил то немногое, что о себе знает. И, окончательно собравшись с мыслями, вкладывает перо как закладку, а книгу закрывает и корешком втыкает в ближайший сугроб. Касается ворот в последний раз, чуть приоткрывая их, и уходит, не оборачиваясь ни на сарай, ни на почти оказавшиеся рядом фигуры вернувшихся гарпий, которые точно нарушителя спокойствия заметили.       И больше не считает тех глупцами за нахождение рядом с людьми. Он собирается сделать то же самое, когда всё-таки достаёт из своего кармана деревянную ворону и смотрит на неё уже без страха.