Турмалиновые скалы

      До столицы Минхëн добрался с тяжелым сердцем, но и не без радости. Луна всё-таки доросла до своего пика, успела убыть полностью и теперь вновь росла, а сам парень плутал по лесам непозволительно долго, терялся и находил путь снова слишком много раз. С тех пор, как вдалеке стали виднеться дворцовые шпили, дела пошли куда лучше. Холода, вопреки ожиданиям, не хотели укрепляться, снег постоянно таял днём, но вечером выпадал вновь, отчего слякоть стояла постоянная, а ночами непроходимо-скользко становилось. Воздух был влажным и тяжелым, а дни короткими и тёмными. Минхёну порой казалось, что и сам он от всей этой воды распух и потяжелел, но это сказывалась усталость, ставшая верной спутницей. Он больше никуда не торопился, ведь Юкхей, если ждал, то ждал явно позднее. А всё равно не спал почти в дороге, пренебрегал питанием и здоровьем, ведь привык к этому страшно и уже не думал, будто сытым и довольным сможет действовать так же стремительно и бездумно, не задерживаясь и не мучаясь мыслями.       И теперь нелюдь стоял, нелепо повесив на свою сумку освежеванную тушку недавно отобранного у лисы зайца. Тех ловить становилось сложнее, а вот догнать животинку покрупнее, чей ход задерживал зажатый в зубах зверёк, и присвоить чужую добычу — решение невероятно удобное. А здесь город перед ним свои стены раскинул и никем не охраняемые ворота отворил. Не заставил забыть об оставленном позади брате, но дал стимул, проложил путь и требовал движений. Глядя на город, парень понимал, что поесть пока не сможет себе позволить — слишком велик соблазн узнать, что скрывается за стенами зимой, выглядят ли иначе дома, становятся ли менее настырными вороватые полудохлые собаки.       Ещë с десяток миль назад казалось, будто в голове что-то нездорово посвистывает — чудился отовсюду запах жженой плоти, да такой навязчивый и четкий, что сомнений не оставлял в необходимости отдыха. И тем отчетливее казался смрад, чем ярче очертания дворцовых башен смотрелись на фоне бесцветного неба. Присутствовал и страх с ума сойти, раз чутье подводило столь сильно, но куда большей властью обладало желание оказаться в точке, от которой начнётся новая цель. Жить без цели он так и не научился, пусть очень того желал.       Плотно натянув капюшон на голову и обернувшись через плечо, он проверил, не видно ли из-под плаща распушившийся пуще обычного хвост, трепещущий от непрошеного стресса перед столкновением с людьми и чуть растрепанный от влаги. Теперь то непонятно, точно ли удастся с такой глупой маскировкой себя не выдать, но выбор невелик: либо перья с ушами прячешь и зубов не кажешь, либо находишь ближайшие кусты и, прикусив какую-нибудь ветку, все подозрительное вырываешь. Минхëн больше никогда в жизни не хотел лишаться данного от роду, дорожил им всегда, но, единожды утратив, ухватился ещë крепче. Бытие подобным человеку ему претило.       Поначалу через главный вход, по обыкновению никем не охраняемый, проникать в город не хотелось — заметно слишком. В первый раз отсутствие стражи показалось мерилом свободы — добрый город, каждому способный стать убежищем даже в час невзгод, но на сей раз не покидало ощущение заброшенности и запустения. Столицу ведь оставили, а сейчас, когда Вон вернулся, та должна была ожить, выказать, что принц, вознамерившийся перевернуть жизнь, занял своë место. Но все казалось неправильным и не оправдывающим ожиданий. Слишком тихим и густо пахнущим смертью, замеревшим, но в любой момент готовым развалиться, начиная с дома королей и заканчивая протяженными глухими стенами. Над центром кружили черные птицы, дым шел от направления площади, голоса испарились, но те заменил странный непрерывный гул, не стоявший в прошлый раз.       Минхëн, не дав себе времени передумать и лишь набрав побольше смелости вместе с воздухом, вошëл в столицу человеком. Не поднимая глаз и не встретив сопротивления, человеком тут же юркнул в тесный проулок и тем же человеком пошëл по знакомому пути, ведь для людей они все открыты. Тут везде натоптано — даже на более широких дорогах серое скользкое месиво из снега и грязи, а дома без солнечного света и впрямь выглядят никакими, тусклыми совсем и неприглядными. Уродливыми и неживыми, даже не такими уж на века возведёнными. Схватившись ладонями за обе полы застегнутого плаща и сведя их вместе, чтобы уж точно себя не выдать, парень пересекал улицу за улицей, озираясь по сторонам и выглядывая из-за каждого угла. Не понимал пока, что такое поведение внимания привлекает к себе куда больше, чем непринуждённая ходьба. Парня спасало лишь, что по дороге ни души не встретилось.       Что-то было не так сегодня. Строения, расположенные близко друг к другу, давили, словно сдвигаясь и желая Минхëна прищемить, прятали и без того невзрачное небо, от взгляда на которое голова кружилась из-за вездесущих птиц.       Куча птиц, а ни людей, ни собак не видать. Однако, несмотря на запустение, город гудел и трещал, под темными облаками трепетал, оставаясь неподвижным и тоскливым, но не способным гарпию своим настроением заразить. Тут всё-таки спокойствие некое присутствовало, а Минхён, неистово перебирая ногами, миновал неизвестно какую по счёту улицу, понемногу понимая, что здесь нет мест, в которых можно было бы перевести дыхание и успокоиться. Прошёл неведомо сколько и, не встретив на своём пути ни единого недруга, был на грани и хотел развернуться, чтобы обдумать увиденное и возвратиться с головой хоть немного более холодной. Ему казалось, что дома тряслись, а порой с них и вовсе сыпались мелкие камни и песок. Теснота проулков давила, а отсутствие человеческих звуков заставило зажать в спрятанной под плащом руке заранее положенный поближе крылатый кинжал. Это помогало, пусть никто и не собирался всерьёз пускать оружие в ход без видимой на то нужды.       Минхёна преследовало чувство, что нужда была и готовилась выскочить. Не мог людской город стоять столь неподвижно.       Остановившись в особенно узком и тёмном месте, куда пролез боком, и приложившись к холодному камню стен, он обхватил голову свободной рукой в попытке сквозь плотную ткань капюшона прижать уши к голове. Пахло не только плотью. Перьями пахло и опалëнными костями. И трепетал вовсе не город, а толпа, скопившаяся в самом центре, к которому Минхëн неосмотрительно приблизился, ведь та «знакомая» дорога вела именно к площади. Этот гул можно было спутать с застрявшим в щелях зданий ветром — настолько монотонный и неразборчивый, но отдалëнно известный. Там идти нельзя. Нелюдь через скопление неприятелей не проберëтся, не ступит даже ближе, озлобится и полного ненависти взгляда не спрячет. Не попытается даже. Но потеряется, если пройдет по кругу.       В поиске ответов он попытался успокоиться, выдохнул весь набранный воздух разом, а затем медленно вдохнул новый, смердящий и необъяснимо тяжелый для уличного, но все-таки холодный. Несло отходами и гнилью. Запустил пальцы под бордовый капюшон и вытер отчего-то влажные виски, процарапал когтями больно за ушами, убирая отросшие чëрные волосы, и провëл с нажимом по шее, запрокинув голову к небу и прикрыв бесполезные глаза. От слабости в них просто потемнело. Ноги почти не держали, и копившаяся слишком долгое время усталость навалилась разом, но тело сделала до того невесомым, что упасть хотелось от невозможности им управлять, а не от тяжести.       Но, когда веки пришлось разомкнуть, Минхëн первым делом увидел не небо. Доски углядел тëмным силуэтом. Те самые, по которым в прошлый раз кто-то сновал. И тут же, потянувшись за навязчивой идеей, развернулся с силой, сунув кинжал в сумку. Зацепился за ближайший низкий подоконник пальцами и подтянулся, перехватив руками прогнившую раму наверху и очутившись в паре ярдов от земли. Двигался настолько быстро, словно земля стала раскалёнными углями и языками пламени пыталась схватиться за и без того ноющие от боли ноги. Стены неровные, поехавшие от времени и просевшие — забраться по ним можно, и парень тянется выше, чтобы найти опору для ладони в одной из трещин. Необычайно сложным это кажется, ведь дома — не деревья, и сам нелюдь таким измотанным никогда, кажется, не был, но меньше минуты уходит на то, чтобы миновать два этажа вверх и, проверив безопасность, очутиться на крыше.       Поднявшийся ветер подхватывает плащ, рывком стаскивает капюшон и бередит влажные волосы, когда парень выпрямляется, не страшась быть замеченным. Руки потрясываются и перья под одеждой трепещут от этой дрожи, но Минхëн не успевает даже помыслить о передышке, когда с высоты первым же делом видит огромный дворец во всех его масштабах. С распростёртыми коричневыми из-за осени и подтаявшего снега мертвыми садами и неухоженными зарослями троп, со складывающимися в причудливый узор стенами и монументальным основанием самого строения, усеянным арками и окнами. Не песочно-желтый больше, а серый и мрачный, с чëрными разводами от дождей ближе к низу и под каждым острым шпилем наверху. И мутные окна больше от солнца не блестят, а за ними не разглядеть ни единого движения, но это было знакомо. Пустующие, заваленные хламом конюшни и терассы, полуразрушенные альтанки, увитые промокшими и от этого гниющими растениями, пошедшие трещинами колонны. И ни души, кроме вездесущих птиц. Не таким Минхëн дворец запомнил, даже если до этого полностью разглядеть не мог. Тот ведь раньше выглядел живым, пусть не был нисколько населён, а сейчас и вовсе померк, искривился будто и потускнел. Но было и чудом то, как умело он подстраивался под городское настроение. Казался изящным и виртуозно построенным, когда возвышался над столицей в погожий безоблачный день, но и прикидывался своим во времена не столь чудесные, безукоризненно сходил за обитель призраков среди воцарившейся разрухи.       Обуревают печаль и тяжелая горечь. Он ведь тут точно был, так отчего все вокруг кажется таким незнакомым? Неживым и бесчувственным, ненастным и давно погибшим.       Не научи парня говорить и думать, так он бы продолжал идти без внутренних метаний, но теперь оказался вынужден сомневаться в каждом шаге, рассматривать варианты и откидывать лишнее. Минхëн научился сложностям, утратив способность решать на ходу и не задаваться лишними вопросами, действующими вопреки целям и устремлениям. Пришлось собраться с силами, чтобы разум отринуть и сделать первый шаг по покатой крыше. Кое-где ещë оставались доски, уложенные кусками тропы, словно раньше тут были людьми уложенные дорожки для рабочих, строителей или, может, для любителей местных красот, от которых едва ли даже название осталось, но теперь лишь в редких местах ещë сохранились трухлявые переходы от одного дома к другому.       Оглядевшись по сторонам, Минхëн посторонних не нашëл, и двинулся уже уверенее быстрым шагом, позволив ветру себя гнать и ударять в спину. Он направился в сторону дворца, но все равно приближался к площади, намереваясь обогнуть ту по кругу, заодно выведав, что же так сильно пахнет. Больше и мысли не было, будто эта вонь всего-навсего мерещилась — слишком явная и навязчивая, реалистичная и режущая ноздри.       Обзор ему закрывала крыша одного из домов, наиболее высокого и выгоревшего на солнце. Тот всего на этаж превосходил остальные, однако ни одна доска к нему не вела, а высота казалась безопасностью — там его точно никто не увидит, и парень сможет позволить себе перевести дух, беспрепятственно обозрев площадь, которая, судя по звукам, точно полнилась людьми.       Зыркнув по сторонам, но так и не отыскав угрозы, он заглянул в зияющее темнотой окно, расположившееся прямо напротив. Видно деревянную лестницу и пустую площадку с низкой тумбой, на которой стоял треснутый однотонный кувшин с давно засохшим одиноким цветком. На дощатом полу толстый, никем не тронутый слой пыли. Там либо давно никто не живет, либо обитает кто-то слишком ленивый, чтобы подняться на другой этаж.       Между домами всего два ярда, и Минхён, встав на самый краешек хлипкой крыши, мотает головой медленно из стороны в сторону в попытке чётче увидеть, за что цепляться, рассчитать расстояние для прыжка. Нужно лишь схватиться за оконную раму, потом за выступающий камень сверху, а там дальше трещина и потасканная черепица. Он сделает это, даже не вытащив крыльев из-под плаща. Сейчас точно этого делать не следовало, даже если на первый взгляд показалось, будто свидетей поблизости нет.       Поудобнее развернув сумку и сунув ладони в специальные прорези, парень поднял руки вверх, чтобы увериться, что плащ не сковывает движений и не расстегнется в самый неподходящий момент. А потом сделал три шага назад и с разбегу бросился на здание, как раз попав пальцами на деревянную перекладину и вцепляясь в неё изо всех сил, пока ногами встал на подоконник. Он, пусть и передвигался всю жизнь ловко, такие длинные прыжки никогда не любил, ведь те давали на мгновение ощущение свободного падения, поднимая что-то от низа живота к самому горлу. Минхён крепкий даже в худшие времена, отчаянный в своих действиях, но всё-таки не бессмертый, и по-человечески опасается травм. Знает, что в критической ситуации не взлетит и повалится прямо на грязную мокрую землю, сломает себе в лучшем случае хвост, а в худшем и позвоночник, если заденет какую-нибудь из каменных стен.       Переведя дыхание и молчаливо порадовавшись успеху, он вновь смотрит по сторонам и осторожно тянется наверх, действуя в точности, как задумал изначально. Оставалось лишь ухватиться за крышу, что Минхён сделал без промедлений, мысленно уже закончив непростой путь и так некстати расслабившись.       Но черепица, гнившая на одном месте годами, даже малого веса гарпии не выдерживает и мгновенно сползает, как только парень той касается. Время замирает, сердце останавливается, мерзкое чувство зарождает в животе вновь, и крошечная часть крыши, которой лишь пальцами удалось коснуться, падает вниз, а Минхён, как бы не шарил глазами, не находил, где искать спасения. Его подвело чутьё, не было даже мысли, что приключится нечто подобное, но факт оставался фактом — сейчас он стремительно наклонялся назад и уже не знал, сможет ли выйти из ситуации целым. Сдирал когти о внезапно ставшую гладкой стену, перестал дышать и чувствовать боль в пальцах, но ничего путнего не добивался.       Однако это не заставило смириться с ситуацией. Окружение казалось слишком медленным, пусть и на размышления времени всё равно не хватало. Лишь ощутив болезненный толчок под ногой, парень понял — окно. Из желания остаться невредимым он перестал противиться падению и позволил себе скатиться по стене до самого проёма, о который ударился бедром до стукнувшихся друг о друга челюстей, но всё-таки вовремя ухватился и молниеносно оказался внутри человеческого жилища, снеся по дороге тумбу и разбив несчастный горшок с грохотом.       Вскрикнул поначалу от пробившей тело боли, но вовремя предплечьем заткнул себе рот, застыв на месте в предвкушении неприятностей. Ненадолго гул с площади затих — настолько громким оказалось происшествие. Он уже в ярчайших красках представляет, как в пустующий до этого дом врываются люди, и как придется удирать, потому что драться он не посмеет.       Хватается за ушибленное место и задушенно стонет тихо, как только может, но всё-таки чутко относится к окружению, слышит каждый шорох и то, как толпа на площади приходит в движение вновь, беспокоясь и переговариваясь. И Минхён знает, что не он тому причина.       Стоит на месте долго в попытках очнуться после потрясения, ждёт, когда боль отпустит, и неотрывно глядит на поднявшуюся в воздух пыль. Здесь по лестнице можно выше забраться, а парень как раз более не горел желанием падать с крыш, пусть и задерживаться в чужих владениях желанием тоже не горел.       Лишь немного отойдя от шока, он приходит в движение. Ступает сначала осторожно и медленно, наблюдает, как на это реагирует тело, вслушивается в происходящее внизу, но никакого ответа на своё поползновение не находит — разве что доски под ногами жалобно и противно скрипят. Здесь точно пусто. Место совершенно заброшено, пусть и не виделось той разрухи, которая ожидалась. На лестничном пролëте просто не было ничего, а Минхëн разбил одну единственную вазу, цветок из которой выпал и рассыпался иссушенными лепестками. Так не поступают с дорогими местами, а это покинули. Должно быть, в столице многие свои дома оставили, убрались подальше, уехали в деревни и сëла, где хоть вырастить еду можно, а не покупать неимоверно дорого у торговцев, ставших редкими.       Народ покидал город, как некогда поступили правители. Это было честно, пусть и отчасти печально. Однако Минхëн помнил, что жители ещë держались, надеялись на светлое будущее, даже изнемогая от невзгод и болезней, от голода и бедности.       Произошло нечто более глубокое и острое, раз теперь вера из королевства улетучилась.       Кинув взгляд на лестницу, ведущую вниз, парень медленно направился наверх в надежде на ещë какое-нибудь окно, через которое попадëт на крышу. Неосмотрительно с его стороны было продолжать оставаться в доме наперекор твердящему убираться отсюда разуму, вот только рассудку верить больше не хотелось. Минхëн решил, что будет жить, а не опасаться всего незнакомого, и теперь искал для себя новые пути. Не шëл больше известной и длинной дорогой, а стремился разучить и найти короткую, потому что должен учиться принимать незнакомые вещи.       А наверху маленькая комнатушка с одинокой кроватью, застеленной поеденным молью тонким пыльным одеялом, и небольшое оконце, через которое вполне получилось бы пролезть.       Минхëну несказанно повезло, что рисковать целостью больше не понадобится, но он не спешит подниматься наверх. Смотрит долго на спальное место, повернувшись к нему полубоком, и основательно не понимает, что в нëм такого особенного.       Кровати, вроде, хорошая вещь, как говорил Вон, вот только кровать в шатре Доëна не то, чтобы совсем не понравилась, а привела в настоящий ужас. Парень так и не смог прочувствовать всю прелесть простого изобретения, а взгляда было недостаточно.       Цель есть, а все равно от неë отступить хочется, и в этом больше не видится никакой беды. Ни одна тропа не может вести напрямик, как и Минхëн не мог вечно отказывать себе в сиюминутных порывах. Раньше думал, что те собьют с курса, сместят ориентиры, но теперь повторял внутренне, что будет жить, а не бежать.       Это давалось трудно — так себя не перешить в новое создание, так просто принимающее незнакомое и впитывающее новое, и нелюдю приходится делать над собой усилие, чтобы подойти к кровати поближе, собрать пальцами пыль с простой деревянной спинки и, чуть задрав плащ, усесться на не слишком мягкую поверхность. На самый еë край, чтобы лишь попробовать.       И ему не понравилось. Он скорее не понял, но первым делом решил, что это какая-то шутка, и ничего особенного в кроватях нет. А все равно подниматься не спешил, осторожно усаживаясь удобнее, будто это вековое одеяло кусалось. И остановился, когда упëрся пернатым хвостом в стену. Что-то в этом явно было, но парень никак не понимал, что именно, отчего сделался задумчивым и устремил взгляд к окну напротив. То вело на улицу, но площади из него видно не было. До сих пор слышались лишь неутихающие голоса, на источник которых смотреть хотелось все меньше. Просто неинтересно стало, либо кровать начала нравиться.       Думал даже попробовать прилечь, однако Минхëн не любил пыль, все ещë не в силах избавиться от воспоминаний о сарае, в котором лишился своего «я». Просто всякий раз, как мелкие частицы взмывали в воздух, перед глазами вставал луч света, кинутый на пахнущие свежей кровью сухие до скрежета доски.       Впервые парень разрешил себе глубоко задуматься, не пытался мысли откинуть или поторопить себя под каким бы то ни было предлогом. Позволил голове болеть и сомнениям кружиться, вспоминал многое из путешествия и жизни до него, но почему-то не помнил, чтобы хоть когда-то мог никуда не двигаться и не рваться.       Думал о том, как легко прошёл в человеческий город, и как добрался до самого его центра на одном дыхании, так ни с кем не повздорив. В этом, разумеется, была заслуга отсутствия на улицах людей, но и себя Минхён скромно внутренне похвалил. Он, будучи гарпией и испытывая к человечьему роду неприязнь, в одиночку проник в столицу, умудрился не нарваться на неприятности и отделался всего-навсего синяком, пусть тот и казался по ощущениям весьма обширным.       Но также и знал, что путь не окончится, пока он не проникнет во дворец и не отыщет Юкхея. Там, на площади, людей полчище, да и во дворце те будто должны присутствовать, и когда-нибудь с ними придётся столкнуться, возможно, даже разговаривать и объяснять, для чего лесная тварь забралась так далеко. А вот будут ли его слушать?       Минхён очень надеялся, что прячется достаточно хорошо, чтобы сойти за «своего» и не вызвать подозрений, но тут он провалился ещё в момент, когда решил идти по крышам. И уж тем более не стоило прыгать с одного здания на другое — вдруг бы кто увидел. А всё равно парень не думал, что смог бы беспрепятственно пройти по земле. Так, с риском и небольшой травмой, он добрался без лишних волнений.       И больше не мог сказать, будто кровати переоценили. Слишком уж хорошо на них размышляется, а сидится так, что вставать не хочется. Понял их прелесть, когда именно подняться попытался, но не смог. Казалось, ложе его какими-то незримыми силами удерживало, а помогали ему усталость и сонливость. Было в этом некое притяжение.       Внутренне нелюдь надеялся, что столпотворение на улице само собою расступится и исчезнет, но голоса не утихали, порой становясь громче. Кто-то иногда озлобленно кричал, в гуле пробивался редкий женский плач, трещало что-то неизвестное и пахло плотью. Густо и навязчиво с самого прихода пахло, а здесь и вовсе почти невыносимо стало.       Вот только людские проблемы Минхёна не касались. Смысла не было смотреть, ведь парень не собирался ни вмешиваться, ни выносить для себя никаких уроков. Ему всё равно на человеческие дела и их несчастья.       Но ведь где-то здесь ещё был Доён. Он тоже почти чужой, но всё же гарпия, однако важнее, что тот принципиальный и честный. Несмотря на возникшую ссору, Минхён к нему относился с пониманием. Многое переменило ещё и ясное осознание, что они оба не хотят жить среди пернатых.       С тем лишь отличием, что Минхён и среди людей не хотел.       А ещё Джено. Тот виделся просто неплохим парнем, да и осуждения к нему не имелось. Не человек всё-таки, значит, что-то знает и о гонениях, и о жизни среди чужаков. Джено ему тоже помог сильно, поспособствовал побегу и не позволил пойти по рукам, пусть и выпустил решающую стрелу. Зато, кажется, был искренне рад увидеться вновь при более мирных обстоятельствах.       Если гарпии нужна хоть какая информация, то обратиться лучше к ним. Пусть не лучшим собсеседникам и не безукоризненно приятным, но наиболее знакомым и безопасным. Да и немаловажно, что Юкхей доверял Доёну. Значит, было за что.       Собравшись с силами, нелюдь упёрся обеими ладонями в тончайшее покрывало и, отолкнувшись, поднялся, испытав лишь небольшое головокружение. Казалось, за такое малое время, проведённое на кровати, Минхён отдохнул куда лучше, чем за продолжительный сон на любой лесной ветви. Но также сказывалось и отсутствие душевных терзаний.       Неспешно подошёл к окну, стараясь передвигаться как можно мягче и невесомее, чтобы не поднять ещё больше пыли, и выглянул лишь немного, чтобы оценить обстановку. Запрокинул голову наверх и чуть не ударился лбом о крышу. Это архитектурное решение ему основательно не нравилось, но было удобным. Минхён вообще многие вещи считал на вид неприятными, но нелепые человечьи постройки занимали отдельное место для ненависти в его сердце.       Проверив, не потерял ли ничего по дороге, и поправив чуть съехавшую с сумки тушу зайца, он на пробу вцепился ладонью в крышу, пошатал и потянул, чтобы избежать очередной неудачи. Наверное, резво кидаться вперëд было и впрямь не самым разумным решением. Черепица холодная и сырая, наверняка скользкая, но у Минхëна руки цепкие, и сам он взбирается наверх без особых проблем, даже и не помыслив, что в своëм бордовом плаще заметен, подобно флагу.       Пусть уж смотрят, главное, чтобы не достали.       И сердце уходит в пятки. Не его это дело, но Минхëн чувствует, что изломанный в щепки и куски ткани шатëр, догорающий углями, его волнует. Тела, которые простой люд снимал с недавно построенных, не успевших потемнеть кривоватых виселиц и сжигал прямо в центре города, волнуют не меньше. Запах жженых перьев и отчаяние, повисшие в воздухе, его касаются, и парень даже не знает, почему, когда присаживается на корточки, не находя в себе решимости стоять прямо.       Погрязшая в бедности и человеческой боли столица ещë никогда не падала так низко, чтобы трупы сжигали на главной площади, в том же месте, где всеми любимый музыкант исполнял для народа свои песни совершенно даром даже в тяжелые времена.       Минхëн ведь хотел перед Доëном извиниться при следующей встрече за изодранную подушку и учинëнную драку, а теперь оказалось, что некому эти извинения выслушать. Любимец публики, под песни которого весь город замирал, приложив ладони к сердцу, оказался столице неугоден. Ничто бы не горело без посторонней помощи в такую мокрую погоду.       Застыв на месте достаточно далеко от края, чтобы никто не заметил, парень изучал глазами остатки богатой жизни столичной гарпии, пытаясь среди обломков углядеть хозяина шатра, но с такого расстояния то казаось бесполезным. Верилось, что Доëн жив. Вëрткий слишком и скользкий для того, чтобы оказаться похороненным под накопленным за жизнь барахлом. Но также и слишком любимый горожанами, чтобы оказаться без крыши над головой.       Джено, как парень рассчитывал, тоже должен был избежать бесславной участи. Тот выглядел слишком безобидным и мирным, слишком молодым и осторожным, чтобы успеть насолить кому-то.       Минхëн больше склонялся к версии, что шатëр сожгли из-за Тэëна. Надеялся, что вместе с ним, и неважно, дорожил ли кто этим созданием. Его больше никогда не хотелось встречать.       На достаточном расстоянии распростëрлась толпа столь огромная, что расползалась до самых улиц, и среди них многие не двигались, стоя так плотно друг к другу, что и мышь не проскочила бы. Слабые и изможденные старики, вытирающие слезы женщины, прижимающие бессознательных от усталости детей ближе, чтобы тех не задавили. И остатки стражи по краям, что будто не желали позволить народу пойти по домам.       Тела таскали простые люди, и мертвыми были они же. Замученные и окоченевшие, с грязными от мокрого снега одеждами, они очень плохо горели — разве что обугливались и шипели от влаги, скручивались от жара в неестественные формы.       В жизни Минхëна огня стало слишком много. Не того, который грел ночами и освещал путь, не тëплого и едва дышащего, а всепоглощающего и уничтожительного. Что в гарпиевом поселении, что в человеческом, огонь был нехорошим, пах смертью и нëс еë. От осознания, чем парень все это время дышал, он закрывает ладонью нос и рот, хватаясь крепче за покатую черепицу второй рукой. А если Юкхей причастен? Он всегда с кошмарами рука об руку шëл, во всем был замешан и имел важность слишком большую, чтобы не влиять на мир.       И, если мир сгорал, Юкхей должен был это видеть, если не стать причиной пламени.       Сколь легко нелюдь не вошëл бы в город, у него не было сил, чтобы уйти, а покинуть это гиблое место захотелось страшно, ведь не таким оно оказалось, незнакомым и ещë более жестоким, чем удалось запомнить. И он ненарочно ищет поддержки в обеспокоенной и сломленной толпе, смотрит на закрытые разноцветными платками головы, на склонившиеся от изнеможения фигуры. Выглядывает хоть кого-то знакомого, а знакомых и без бед немного было.       А дворец так и стоял, словно тому дела нет до жертв и несправедливостей. Безучастный, подобно самой королевской семье, огромный, но тихий и недвижимый. Минхëн знал, что нынешний король из рук вон плохо исполнял свои обязанности, но чтобы допустить нечто настолько страшное в месте, где самому ещë жить…       Минхëн не может взгляда отвести от пестрого народа внизу, и все ниже к крыше пригибается, не чувствуя в себе сил держаться. Ему ведь всë равно, а люди от бессилия плачут, собственных братьев не по законам в последний путь отправляют, смотрят на это, кажется, совершенно добровольно. Безумие захлестнуло площадь, и было оно более тревожным именно оттого, какими спокойными и смиренными казались люди, словно слезы все ещë до сегодняшнего пролили, голоса лишились и воли. Словно беспредел и паника все-таки были, но оказались бесполезны.       Он опоздал везде, где только мог. Не застал ничего и лишь терялся в догадках, не представляя даже, какой непростительный грех могли совершить ныне покойные горожане, чтобы заслужить столь унизительную участь.       И, пока бесцельно изучал толпу взглядом, даже и не заметил, как всего одна фигура наблюдала за ним самим, скрывшись под капюшоном и смешавшись с народом. Там кто-то стоял, развернувшись в обратную от пепелища сторону, единственный запрокинув голову к небу, и смотрел внимательно.       Минхëн не успел уловить этот взгляд, но почуял неладное, когда фигура двинулась, просочилась через поток людей, никого не потревожив и не подвинув с места, нисколько не притянув к себе внимание окружающих. Но сверху это выглядело слишком явно, слишком ненатурально и все-таки бросалось в глаза, как могла броситься рыба, плывущая в противоположном косяку направлении. Некто исчез меж зданий в щели столь узкой, что и стража не посчитала нужным еë охранять. Тогда парень пришëл в движение, тут же поднявшись. Если бы незнакомец не поднял головы прямо на него перед тем, как скрыться из виду, Минхëн бы не переживал, но теперь неизвестный находился где-то прямо под ним, и даже среди гомона толпы можно было различить эхо от хлюпающих по талому снегу шагов.       И он не думает о разумности выбора, когда покидает своë недосягаемое для других место, спрыгивая на соседнюю крышу и стремительно направляясь к краю города. Хватит на сегодня красот, как и странных личностей в плащах, которые явно желали нагнать. Но сверху слишком заметно, черепица скользкая и шумная, трещит под сапогами и норовит скатиться вниз вместе с уставшим телом. Как бы Минхëн ни старался, он не мог сделаться тише — условия просто не позволяли.       Но, не подготовившись к случайному раскрытию, парень совершил огромную ошибку. Еще только забравшись на первое здание, он то совершенно не запомнил, как и не посчитал нужным оглядываться по пути, чтобы знать дорогу, по которой пришел. Ему срочно надо вниз, но в городе всего одна тропа известна, и с высоты ту не найти из-за нависающих, кое-где плотно прилегающих друг к другу крыш. Тупики, широкие дороги и запутанные лабиринты домов представляли опасность, о которой нелюдь не посчитал нужным задуматься, и теперь жалел, осознавая, что должен спуститься, но не представляя, куда именно.       Эти шаги всë не прекращались, а собственные положение только ухудшали — его слишком легко преследовать по звукам и силуэту, мелькающему на прогнивших досках меж крыш. Вот только оппонент по бегству от площади замедлялся и уставал, понемногу отставая, пока Минхëн на одном лишь желании жить мог преодолевать десятки миль.       Лишь только завидев самый низкий дом, с которого можно безболезненно спрыгнуть, Минхëн юркнул в расщелину меж крыш и оказался на пустой улице настолько тесной, что открой кто дверь, так прохода не станет. И все вокруг такое одинаковое и невзрачное, непонятное, не дающее ориентиров. Отсюда ничего не видно, а за углом какая угодно опасность караулить может, выжидать, когда же кто-нибудь с горячей головой неосмотрительно пробежит. Ни стен не видать, ни площади, на которые парень привык опираться в столице. Теперь либо вперëд, либо назад, а у Минхëна, как выяснилось, очень плохо удавалось возвращаться, и он никак не хотел вновь услышать окончательно стихшие шаги.       Обнажив оружие в очередной раз, но не достав из-под плаща, он двинулся вперëд в надежде дойти хоть куда-то, чтобы потом действовать по наитию, не мучиться не дающимися раздумьями и планами, которые в любом случае срывались.       Все люди остались на площади, а парень, пусть не имел особого желания нарываться на неприятности, все равно в мимо проплывающие окна поглядывал, однако никого не видел, а только пустоту и темноту подмечал, заброшенность, чему мог лишь порадоваться. Не важно, насколько мертва была периферия города, но вот Минхëну явно спокойнее в одиночестве. Кое-где с крыш влажными кучами сходил снег, в некоторых узких проходах пройти было тяжело из-за гор мусора и обломков разрушающихся крыш — часто приходилось перебираться через препятствия, по колено пачкаясь в грязи, а нелюдь и без того выглядел не столь опрятно и чисто, взъерошен был и кое-где все-таки плащ свой надорвал, а рубашка под ним и вовсе давным-давно не была белой, пусть мягкости своей не утратила. Он отлично вписывался в общее настроение столицы.       Рукоять кинжала нагрелась и в ладони ощущаться перестала, а Минхён от этого и без того незначительное чувство безопасности утратил, сделался раздражённым и импульсивным, по сторонам смотрел через раз, предпочитая мимо открывающихся проулков ветром пролетать.       Пока в одном из таких лишь краем глаза не углядел высунувшуюся из-за стены руку, скрытую под полой широкого плаща. Та схватила и остановила, к холодному камню спиной прижала и заставила затылком удариться, а Минхён успел лишь оружие показать, как запястье обхватили и выкрутили, заставив кинжал выронить.       — Что ты здесь ищёшь? — раздалось на удивление знакомым и, несмотря на грубые действия, по-доброму недоумевающим голосом.       Минхён быстро из хватки выпутывается, откидывая эти ладони, но не успевает ничем ответить, потому как под тёмным капюшоном видит осунувшееся и побледневшее лицо Доёна, что держал глаза широко открытыми и брови сведёнными к переносице. Выражение это не было злым. Жалобным показалось.       — Зачем кидаешься? — искренне спросил нелюдь, всё-таки воздержавшись от полноценной драки. Они, вроде как, теперь в рассчёте.       — Да чтоб ты не кинулся, — легко отвечает музыкант, отчего-то сегодня явившийся без своего инструмента, и легко отряхивает пальцами те места чужого плаща, за которые потянул. Он и был той загадочной фигурой, что пришлую гарпию разглядел на крыше дома, поспешив пуститься следом, — не для красоты ведь тебе нож.       Доён, пусть и казался малахольным, на деле был весьма догадливым. Использовал не силу, а на внезапность порасчитывал, и безошибочно угадал, откуда Минхён будет бить, чтобы того вовремя остановить, ловко обезоружив.       Вот только самому Минхёну от этого пакостно, и он наклоняется, чтобы кинжал поднять, но со знакомого недовольного взгляда не сводит, ожидая какого угодно выпада.       А тот только смотрит пытливо на блестяшку в навершии и пальцами тощими перебирает, а сам выглядит подранно и измождённо, в своём грязно-сером плаще кажется местным попрошайкой, а затравленными глазами будто ищет чего. Очень плохо выглядит, потрясывается время от времени и почему-то едва улыбается, словно рассудка лишился.       — Спрячь-ка ты своё оружие, — продолжает менестрель тихо, чуть по сторонам поглядывая, но лишь едва, чтобы не показаться слишком уж осторожничающим.       И Минхён, пусть полнится недоверием и смотрит соответсвующе, медленно убирает кинжал в сумку, а ту отодвигает за спину. С этим он и голыми руками по необходимости разберётся.       Внимательно следя взглядом за чужими действиями, Доён бесшумно притаптывал на месте, а потом, стоило второму выжидающе глянуть, сделал широкий шаг вперёд и обхватил укрытые бордовой тканью плечи, уложив на одно из них подбородок. Минхён опешил и захотел избежать неловкости, но спиною продолжал упираться в стену, отчего побег сделался невозможным, да и парень, внезапно его обнявший, тут же незначительно повис и судорожно выдохнул. Поэтому, наверное, и злился в первую встречу. Именно это имел в виду, когда говорил, что без своих подыхает. Минхёна, должно быть, считал за своего.       — Извини за подушку, — только и может выдавить он, нисколько не сопротивляясь больше, а Доён лишь головой мотает, мол «не стоит».       — Какая там подушка, — тихо посмеивается он и шумно выдыхает, — я ж теперь бездомный, представляешь? Видел ты, я знаю. Успел только самое нужное забрать перед тем, как за мной пришли.       И они оба шепчут, словно в стенах могли прятаться лишние уши. Доён с умыслом явным, а Минхён так — за команию.       — Гонят гарпий?       — Если бы, — и музыкант отлипает, но медленно и будто нехотя, оставляя когтистые ладони на плечах. Минхён себя из-за этого не слишком хорошо чувствует, но парень перед ним выглядит до того плохо и разбито, что отстоять себя не выходит. Пускай трогает и глядит вкрадчиво, пусть улыбается и посмеивается, словно не собирается что-то страшное сказать, — я ж тут это… — а потом ногою комья липкого серого снега передвигает с места на место, носом шмыгает и в землю смотрит, ещё шире улыбаясь и плечами пожимая, — восстание подстегнул, вроде как…       А ведёт себя, будто немного смущает его сей факт, но не более. Нашалопутничал всего-лишь, как-то оно само собой получилось, а в итоге шатёр углями раскинулся, а на площади тела висельников сжигают.       — Хорошая история для баллады, а? — Но тот собою нисколько не гордился. На вид разве что самую малость радовался, ведь сюжет и впрямь героический, но по большей степени был разбит, — если переживу, то сочиню обязательно. Уже сочиняю.       И вновь чуть слышно хохочет, но рот себе закрывает осмотрительно, пока Минхён слов не находит, чтобы ответить. Стоит недвижимо и широко раскрытыми глазами смотрит, чуть рот приоткрыв. Этот местный музыкантишка что-то ужасное натворил, а сам обниматься лезет и хихикает, и ведь алкоголем совсем не пахнет. Сломленный, но пытающийся с обстоятельствами бороться.       — Пойдешь со мной, — звучит торопливо и не терпит пререканий.       А Минхён не то, чтобы хочет. Доёну, конечно, плохо, но вот его это никак не касается, да и Юкхея ещё найти надо. Раз восстание даже звучало на словах бедово, то и на деле должно было оказаться чем-то ещё более страшным. Торопиться надо.       И он стоит, упирается, даже когда за руку тянут, глядит с недовольством и сталкивается с таким же.       — Говорю, убить меня хотят, — весьма доходчиво поясняет Доён, но больше сил не применяет. Сам-то стоит лишь с помощью высших сил, — и, пусть мы не поладили в первую встречу, я тебе как никогда рад. Ты мне прямо сейчас жизнь спасаешь, а я лишь прошу твоей компании, чтобы и впрямь не сдохнуть. Тебя не слышно, но раз брат твой с тобою одним жил и не умер, то и мне ты помочь в силах.       Но доверия в чёрных глазах нисколько не прибавилось. Минхёну же не понять — ему и одному замечательно, если б крыша не ехала, и о чужом недуге он знает лишь в чертах очень общих и размытых.       Второй только в ответ смотрит и ждёт хоть чего-то внятого, взглядом бегает от бледного лица до городских ходов, чтобы ситуацию контролировать. Времени у них немного.       — А Тэён?       — Ох, да будь он тут, ты бы мне и даром не нужен был, — честно и весьма грубо кинул парень, однако выглядел при том на удивление беззлобно, да и руки чужой не отпустил, — ушёл и нет пока. Знаешь ведь, чем занимается?       На что Минхён лишь бровь поднял и чуть губы скривил. Не по наслышке знает, разумеется, а всё равно колит неприятно, что Доён тоже обо всём в курсе, но дозволяет себе держаться как ни в чём не бывало. Словно не потворствует работорговле и не покупает на вырученные деньги алкоголь.       — Ты не волнуйся, — продолжил менестрель и лишь сейчас немного потянул на себя, а Минхён всё-таки подался вперёд, уже не так упираясь, — я ему за тебя уже высказал.       А вот о том, что Тэён сказал про «добить» тактично умолчал.       — Я тут живу кое-где. Отогреемся и поедим немного. Поболтаем по душам.       Только вот нелюдь не помнил, чтобы им было, о чём болтать. А всё равно пошёл, ведь это звучало как привал. Тот самый, которые были часто подле костров после тяжелых миль пути. Город не казался ему безопасным, но по покою парень истосковался, как и по возможности просто куда-нибудь прижаться и потерять счёт времени хоть ненадолго. Минхён в который раз мысленно напоминает себе, что никуда не торопится. Живёт, даже если это означало последовать за утратившим лоск менестрелем по грязным узким улочкам.       Молчаливо и опасливо они шли долго, обходя слишком широкие и обозримые места. Доён так и не снял пальцев с чужого запястья, нёсся на удивление стремительно и тащил за собою, не оставляя времени на сомнения и не дозволяя передумать. Видно, что город знал хорошо, ориентировался мастерски, но уставал немало. Дышал тяжело и порой поскальзывался на редких лужах, но всё-таки не падал и лишних звуков не издавал.       А потом завёл в одно из зданий на окраине, отворив дверь и войдя внутрь первым.       Не впервые Минхён испытал жгучее желание уйти. Сначала хотел надеяться, что показалось, а потом более отчётливо услышал нечто, что его не обрадовало. Топот прямо в доме, так ещё и быстрый такой, наростающий и несущийся прямо навстречу. Не смог он подавить в себе желания защититься и тут же сунул руку в сумку, да только Доён плащ за спину откинул и на весь проход крылья раскрыл, перегородив дорогу. Не окрашенные больше, полностью коричневые. Не как древесная кора или мёд, не как глина на проезженных дорогах, а просто коричневые. Такие же посредственные, как у самого Минхёна.       — Та-а-ак, у нас гость, — недовольно протянул музыкант, принимаясь словно пританцовывать, чтобы не дать подоспевшим незнакомцам заглянуть за перья и донимать взглядами лесного нелюдя, — и он ещё злее меня, так что разбежались!       Вот только к топоту добавились ноющие детские вопросы, которые Минхён даже не хотел разбирать. Он же детей в жизни близко не видел и видеть не хотел, а тут ещё и не один — и все хотят чего-то именно от него.       — Такие, как он, детей в лес уносят! — Не теряя надежды отвадить сопляков продолжил Доён, распушая мелкие перья на плечах, чтобы своими увеличившимися габаритами весь коридор занять и напугать. Но, судя по затишью и последовавшим за ним смешком, на детей это подействовало крайне паршиво.       И тот что-то тихо рыкнул, отступая в сторону и опуская руки, чтобы продемонстрировать того самого злодея, растерянно шарящего руками под плащом и выглядящего зашедшим не в ту дверь, что от правды не так далеко было. Пока сам Минхён увидел перед собой троих мальчишек, во всю выпучивших на него глаза. Небогато, но опрятно одетых в десятки раз перешитые рубашонки и штанишки, худеньких и бледных, но вполне довольных. Удивлëнных и жаждущих зрелищ, опасностей и эмоций.       Минхён тут же упирается рукою в дверь, чтобы покинуть помещение, да только Доён быстрым движением стаскивает с него капюшон и злобным, громким голосом продолжает:       — И пожирает с костями!        Самый младший кривится и убегает до того, как заходится испуганными рыданиями в ближайшей комнате, а остальные двое, кажется, реакции собственного брата испуались сильнее, чем Минхёна, и тоже скрылись по углам дома с истошными криками не столько ужаса, сколько неподдельного веселья. Парня тревога отпустила почти мгновенно, но кое-что всё-таки осталось.       — Но это ведь неправда…       — А ты хотел, чтобы тебя за хвост дёргали? Или, может, и на ребëнка кинешься?       А Минхëн не совсем понимает, почему это на людей кидаться плохо, а на детей их — ещë хуже. Вроде, одно и то же, и, если кто подойдëт, то разве проблема отстоять себя? Подумаешь, ребенок — такого ведь даже проще положить будет.       — Не кинусь, — и все-таки привирает, чтобы не выгнали. Сначала идти сюда не хотел, а потом возжелал остаться, ведь пообещали еду и разговоры. Отдых предложили.       Но возжелал очень поверхностно и не до конца честно. Все еще телом порывался развернуться, однако головою хотел осмотреть дом. Не так, чтобы сносить на своëм пути полупустые полки и худые занавески с окон, а лишь взглянуть ненавязчиво. И присесть куда-нибудь не в грязь. В уголок потемнее и поспокойнее, потише и, желательно, без людей и их отпрысков. Где-нибудь не здесь в идеале, но для Минхёна «идеал» всегда был далёким и непостижимым.       Они с Доёном ещё немного переглядывались, не совсем понимая, как же поступить. Доён хотел уже лечь, но пообещал какие-то разгворы, а Минхён хотел спрятаться, и даже по взглядам ясно было, что их желания не совпадали.        — И кого ты притащил?       Молчание прервал незнакомый голос. Женский. Спокойный и ровный, но самую малость визгливый, что было скорее особенностью тембра, чем эмоциональной окраской. В дверном проёме чуть поодаль встала вытянутая и худая фигура с собранными в высокую прическу тёмными волосами.       Минхёну эта дама не понравилась — мало, что неизвестная, так ещё и выглядит подобно неживой: впалые щёки, большие карие глаза и прямое чёрное платье в пол без единой пылинки. От этой строгости в горле защекотало, а сам парень отступил к двери в попытке скрыться в тени.       — Друга в гости привёл, — отмахнулся Доён, нисколько не боясь продемонстрировать своего нечеловеческого знакомого.       — А нормальных друзей…       — Не нашлось.       Где-то Минхён это уже слышал и, когда взглянул на музыканта, чуть не подавился. Лицо у того вытянулось от стыда и недовольства, приобретя столь кислое выражение, с каким ни одна болотная ягода не сравнится.       — Зато вот, — менестрель приблизился ко второму нелюдю, что ничего хорошего не означало, и, встретив некоторое сопротивление, отодвинул его плащ, показав перья, которые Минхён тут же поспешил спрятать обратно. Он всё ещё держался от конфликта, потому что Доён, вроде как, рукоприкладств не заслужил. Однако очень к этому стремился, — чёрная гарпия.       И незакомка зашевелилась, посмотрев с удивлением. Проплыла по полу и подошла поближе, чтобы в полумраке рассмотреть, но границ не пересекла, чем заслужила лишь опасливый взгляд исподлобья.       — Серая гарпия, — та встала рядом с Доёном, поправив того в манере весьма грубой, и теперь на Минхёна смотрело аж два не самых приятных существа, ещё и обсуждая его, что только накаляло и без того щекотливую ситуацию, — явно не чёрная.       — А много ты чёрных-то видела, чтобы вот так утверждать? — но и менестрель не уступал в желании оказаться правым.       — Я и таких болтливых не видела, чтобы утвержать, что ты из них.       — Я хочу уйти.       Среди этих двух недовольных пререкающихся голосов Минхён нашёл свой собственный очень даже скромным и робким. Он среди них будто не самый бесчеловечный и недовольный, а всего-навсего жертва обстоятельств, запертая в людском жилище. Так и не получалось спиной нащупать дверную ручку.       — Слава богу, — отпустила женщина облегчённо, и парень понять не мог, действительно та такая злая, или же просто очень спокойная и уставшая. Да и странно, что не испугалась, раз о чёрных гарпиях столько недоброй молвы ходит.       — Нет-нет, он останется, — а Доён, видно, просто любил споры.       — Бесплатно не останется.       Оказалось, они оба любили.        Доён тогда глаза закатил и бесцеремонно вцепился в Минхёнову сумку, стаскивая с той заячью тушу без спроса и разрешения. Нелюдю такое не понравилось — тот попытался свою добычу удержать, но, когда женщине надоело это перетягивание зайца, она подошла и вырвала зверька у обоих.       — И деньги.       — Да посмотри ты на него! — повысил голос музыкант, тыкнув пальцем в широко раскрывшего глаза и вставшего смирно Минхёна, злость которого сменилась жгучим непрошенным стыдом, а ведь он даже не понимал, за что его стыдили. — Откуда у него деньги?!       Женщина тяжело вздохнула и потёрла ладонью лоб, оперевшись спиной на ближайшую стену. А парень внезапно вспомнил, что кое-что при себе всё-таки имел. Не сводя глаз с человека, он сунул ладонь в сумку и, минуя множество предметов, опустил на самое дно, нащупав небольшие крупицы и выудив те. Вне Турмалиновых скал они перестали так переливаться, однако всё ещё казались ценными.       — Пойдёт?       Однако Минхён всё ещё не сильно хотел здесь оставаться, а лишь пытался доказать, что деньги у него были. Это отчего-то казалось делом гордости — показать, что Доён неправ.       Но, когда незнакомка выхватила кристаллы и принялась рассматривать, иллюзия выбора окончательно развеялась. Придётся заночевать, раз уж отдал.       — Видно, судьба у меня такая — пригревать преступников. Скройтесь с глаз.       От Доёна не поступило ни одного благодарного словечка, а Минхён и вовсе не планировал размениваться на беседы с людьми. Вздохнув и отчего-то став ниже, менестрель по обыкновению схватил второго за запястье и повёл за собой на лестницу. Здесь было очень чисто, но темно — весь дом освещала всего пара лучин, и лишь из хозяйской части, которую по-хорошему рассмотреть не удалось, тёк мутный вечерний свет. Низкие тумбы, обшитые досками стены, ровные полки и резные деревянные перила. Видно, некогда эта семья жила в достатке, но в нынешне время и та снизошла до бедняков.       На втором этаже потолки были ниже, а темнота стала и вовсе кромешной. Места мало, не как внизу, где проёмы вели во множество неизвестных помещений. И показалась аккуратная ухоженная дверь, которую Доён без лишни мыслей отворил, позволив войти внутрь первым.       То была не слишком большая, но опрятная комната со скошенным потолком, выложенным камнем дымоходом, уходящим на крышу, и маленьким зашторенным окном. У стены приютилась заправленная кровать с плоской подушкой, а сбоку от ложа стол и табурет, на который опёрли ту самую тальхарпу. Видно, это для Доёна и было самым необходимым, которое удалось забрать до сожжения шатра.       Музыкант тут же пуще прежнего осел, а походка у того стала ещё слабее. Преодолев небольшое расстояние до постели, он уселся на её край и сложил ладони на коленях, опустив лицо. Спесь сошла, желание спорить улетучилось, даже сама жизнь словно поутихла. Он не потрудился и свечи зажечь, чтобы хоть сколько-нибудь уюта помещению прибавить.       — Она меня не боится, — тихо произнёс Минхён, чувствуя тяжесть повисшей атмосферы, но не понимая, как ту преодолеть.       — У неё четверо сыновей, Минхён, — чуть заметно улыбнулся второй, едва выдавив из себя слова и не подняв лица, — она уже ничего не боится.       И снова тихо стало. Для Минхёна до этого не существовало ситуаций, в которых приходилось тащить общение на себе. Обычно ведь Юкхей задавал настроение им обоим, знал, как разговорить и настроить на диалог. А вот сам парень был безбожно плох в самых простых вещах, и не знал, как бы менестреля поддержать, отчего оставался неловко стоять около двери. Он сейчас на чужой территории среди тех, кому не до конца доверяет, даже если в глубине души хотел. А на чужую территорию заходить нельзя.       — Так зачем ты тут? — Доён незначительно отодвинулся к краю, скинув свой плащ окончательно, и ладонью похлопал по освободившемуся месту рядом, — и где Вон?       А Минхён хотел что-то ответить на первый вопрос, но, услышав второй, замялся. Нахмурился и облокотился спиною на стену, чуть навострив уши и невольно напрягшись. Сложил руки-крылья под плащом на груди, будто желал защититься, но пока не понимал, от чего именно. И сам не заметил, как враждебно теперь смотрел на Доёна, что тоже расправил перья на плечах, предчувствуя угрозу.       — Пришёл к Юкхею, — как можно мягче попытался ответить парень, но сделал паузу, заметив, что провалился, прозвучав слишком уж недобро. Постоял, глядя в вопрошающие глаза напротив, наполняющиеся всё большим недоверием, и продолжил, — он должен быть здесь.       Доён закусил губы, словно старался сдержаться от каких-то слов, но потом закрыл лицо руками, понялся с кровати и звонко хлопнул ладонями по поверхности стола. Минхён от этого вздрогнул, но воздержался от каких-либо действий, оставшись приклеенным к полу и настороженным.       — А вот и нет!       — Он должен быть…       — Молчи и слушай, — бесцеремонно первал нелюдь фразу, которую и с первого раза прекрасно понял, и от его злости стол сдвинулся на дюйм и ударился о стену с грохотом, — знаешь, почему народ восстал? Знаешь, почему на меня вину повесили? — И с каждым словом голос Доёна становился громче, но и дрожал ощутимее. Это была не почудившаяся вначале злость, а настоящее отчаяние и безысходность, нашедшая момент, чтобы себя выказать. Музыканта трясло, подчёркнутые синевою кругов тёмные глаза изучали взглядом комнату, словно впервые ту видели, а когти скоблили по деревянной столешнице. Он очень старался оставаться в здравом уме. — Да потому что неделю назад пришёл всадник. От Короля-консорта послание притащил.       Минхёну неприятно быть заткнутым, но он терпит. Терпит и внимает, силясь как можно больше понять о приключившемся в столице. Ему это всё не нравилось до ужаса, но куда более тревожила мысль, что Доён не врал, не на эмоциях выпалил про Юкхея.       — С прискорбием нам сообщили, что Её Величество мертва. От лица какого-то вояки с письмецом в руке, скреплённым королевской печатью! Народ держался лишь из надежды, что Королева вернётся и поможет, спасёт своих людей, но вместо этого мы получили известие о смерти. И никаких утешений! Так не делается, Минхён! Без объявлений, без провозглашения наследника и будущего короля! Без надежды! Нам даже тела её не показали, не дали никаких обещаний и намёков, что проблему будут решать. Нельзя Королевству жить без Короля — соседние государства воспользуются слабостью, как только узнают о прорехе, а местные лорды и без того во всю самодурствуют!       Парень принялся расхаживать из стороны в сторону, громко топая и раскидывая выпадающие перья. До того был болен, что в крыльях виднелись зазоры, а кое-где и вовсе человеческая кожа рук. Без бирюзовой краски, без половины перьев и светлых одеяний, Доён и впрямь казался просто гарпией. Напуганный больше, чем негодующий, отводящий взгляд всякий раз, как сталкивался им с Минхёновым, потому что эмоции свои адресовал не ему, но поделать с собою ничего не мог.       — Люди решили, что им жить незачем. Я исполнил на площади пару песен, чтобы их поддержать… Хоть как-то помочь. Просил не сдаваться, продожать верить, пел, что обязательно всё наладится завтра, если не наладилось сегодня. А они взялись за оружие и направили то на стражу, которая решила, что я этот беспредел подтолкнул. Знаешь, почему я остался без дома? Почему жёны прямо сейчас снимают своих мужей с виселиц и жгут их тела на месте, ведь не ели так давно, что сил нет, чтобы те вывезти? Почему не уходят с площади, боясь навсегда в одиночестве остаться? Да потому что они всё потеряли и держатся только друг за друга. Потому что не знают, будет ли у нас когда-нибудь Король, ведь никто и словом не обмолвился, будто таковой существует. Ни о похоронах Её Величества, ни о чьей-либо коронации речи не шло. Нас бросили без опоры в беззвестность. Последнее отобрали!       В конце монолога парень едва удерживался от истерики, тяжело дышал и готов был упасть в любой момент, но упорно стоял до конца, держась от нисколько внешне не сочувствующего, но опешившего Минхёна на расстоянии.       — Потому что ни один из Вонов не появился в городе.