Часть 47
11 мая 2025 г., 13:51
Минхëн больше ничего не сказал.
Они долго переглядывались в полной тишине, в которой разве что со стороны окна доносились редкие шепчущие голоса все-таки понемногу расходящихся с площади людей. Те, должно быть, выбились из сил и не могли более оплакивать близких, скрываясь в домах и запираясь наглухо, не зажигая очагов, чтобы жизни не выказать и новой беды не навлечь. Доëн уверен был, что к утру все они вернутся к пепелищу.
Оба от этих звуков, иногда становящихся опасно близкими, то и дело вздрагивали, но настороженных взглядов друг с друга не сводили, словно каждый ждал ещë каких слов, вопросов, на которые можно очередным обвинением в сторону семьи Вон ответить. Может, Минхëн бы хоть высказался на этот счëт, поддержал или попытался оспорить, но здесь менестрелю предельно ясно, что парень мнения своего в этом вопросе иметь не может. Не положено, раз в лесу долгую жизнь прожил и к людям относится с пренебрежением таким, что, наверное, и не сопереживает, понять не пытается. Откуда тому знать об ужасе восстаний и о том, как близких хоронить, как десять лет без опоры существовать на одной лишь вере, но в один день ту растерять из-за куска пергамента и сипло зачитанных с него слов. Как он может бояться на улицы выходить, чтобы народ поддержать в трудный час, когда еще недавно благоволящий тебе город теперь готов поднять на вилы, лишь бы виноватого найти?
Доëн устал, пусть так и не смог до конца уняться. Устал от непонимания и невозможности донести вещи столь простые и обыденные, от постоянных недомоганий измотался и от одиночества, от внутреннего запрета на музыку из страха оказаться случайно услышанным и изувеченным за это на той же площади, чтобы другим в назидание. Тех, что в потасовке со стражей участвовали, казнили сразу прилюдно, причастных выловили столь же быстро и упразднили так же бесславно, но нелюдь легко и почти безболезненно виселицей не отделается. Сколь простые горожане его не любили, а все равно гарпия, что натуру свою выказала, и произошедшее обязательно на весь его род повесят, будут в пример приводить, когда речь про пернатых зайдëт. Когда они получали одобрение, это было за проявление человечности, чтобы самих людей возвысить, а если не угождали чем, так это сразу потому что твари и безбожники, выходцы из болот и лесов, пришедшие в человечьи поселения занимать место и пугать детей. Хорошая гарпия — человечна, а плохая больше на зверье похожа, даже если помимо крыльев ничем не отличается. Лишь столкнувшись с трудностями, Доëн начал осознавать, что это не было до конца справедливо. Бедам необходимо было коснуться лично менестреля, чтобы тот смог побывать на месте своих сородичей. Будь он хоть трижды дорог людям, за своего не примут, сколь себя в обратном ни убеждай.
Тяжело и разочарованно вздохнув, он прошëл до табурета и напряженно на тот умостился, скрипнув жалобно чуть расшатанными ножками, все ещë трепеща жалкими остатками перьев и дрожа мышцами спины. В комнате окончательно стемнело, луна была слишком жалкой, чтобы хоть немного света подарить, да и дома так близко друг к другу ютились, что и солнце сюда заглядывало редко. Дешевая комнатушка на окраине, но важнее, что хозяйка терпимая к нелюдям. Деньги у Доëна имелись, но хоть сколько-нибудь хорошее отношение за них не купить.
Та женщина, будто почуяв, что о ней думает кто, протопала по лестнице громко, словно давая время разбежаться и начать вести себя прилично, поднялась и оглушительно, безо всяких церемоний и щебетаний постучала в дверь три раза, тут же открыв, не дожидаясь никаких ответов. В одной руке она несла сразу две тарелки, поставив те на ладонь и предплечье, а во второй зажала две ложки. Зрелище виртуозное, однако оба оставили вошедшую без внимания, погрузившись каждый в свои мысли, что неминуемо выдало разлад.
Но еë это, кажется, нисколько не задело.
Особа оказалась не то понимающей, не то не желающей пускать хтонь в человечью половину дома, потому как горячую еду принесла прямо в комнату и, не глядя на напряжëнных двоих, оставила на столе, брякнув рядом с тарелками приборы.
Лишь когда дверь за нею закрылась, отмер менестрель. Многозначительно вздохнув в очередной раз, он поднялся и протянул руку, чтобы схватиться за одну из деревянных, которые не жалко, тарелок, предварительно опустив в неë ложку, но не принялся трапезничать, а прошел к другой стене и без лишнего энтузиазма, заглушив рвущиеся наружу обвинения в недальновидности, пихнул еду знакомому. Минхëн не выглядел опечаленным или, что привычнее, злым, а просто казался непричастным ни к миру, ни к происходящему в нëм, и лишь в дерганых движениях можно было разглядеть лёгкую, неосязаемую растерянность. Тот стоял, подпирая стену, и хмуро глядел в пол, о чëм то глубоко задумавшись и чуть постукивая носками сапогов по очереди.
— Бери. Из твоего же зайца.
Голос Доëна оказался глухим и уставшим, чуть хрипловатым, как если бы пришлось целый день одну и ту же заводную песню горланить, а второй на это лишь ухом дëрнул, подняв взгляд, но ничего им не выразив. В глаза даже не посмотрел, как делал то обычно, а уставился насквозь. По чуть дрогнувшим губам видно, что хотел поначалу отказаться, но не нашëл ни сил, ни оправданий, отчего был вынужден предложенное принять, едва заметно головой кивнув в чем-то, отдалëнно напоминающим дежурную вежливость, которой Доëн от парня ожидать не мог.
А потом уселся там же, где и стоял, отвернувшись спиной и случайно показав выползший из-под задравшейся бордовой ткани тëмно-серый хвост, неожиданно спокойный и неподвижный. Доëну на него наступить хотелось и хорошенько притоптать, чтобы пыльный след оставить и, может, пару перьев вырвать — это он тут, между прочим, страдает и всë потерял, а Минхëн просто средь бела дня заявился, скоблил городские стены на всю округу, гремел посудой и стучал отваливающейся черепицей. Вынудил себя разыскать, пока то не сделал кто из стражи, и сказал, что к Юкхею пришëл, причем выглядел в этот момент как круглый дурак, явно не смыслящий, какая в том была опасность. А потом сам же и ушëл из реальности в свои явно бесполезные раздумья, как правду узнал. Неприязнь к Минхëну у музыканта была отдаленной, слабой и необъяснимой, никак не связанной с приключившимся в шатре. Доëн бы сам это описать не смог, навряд ли обозвал настоящей неприязнью, но иного слова бы не подобрал, чтобы объяснить, почему хотелось на повышенных тонах разговаривать грубо и прямо, не таясь и не паясничая. Он просто не понимал этого парня достаточно, потому как не слышал. Видел пред собою сородича, но, как бы ни силился поглубже заглянуть, чтобы на другом уровне почуять, натыкался на очень человечный взгляд глаз отнюдь не людских. Минхëн смотрел на него гарпией, но гарпиевых эмоций в то не вкладывал, сам не пытался безмолвно подружиться, а только оценивал и ждал слов, ведь кроме слов не знал ничего. А у них, у городских даже, так не принято, чтобы духовного не вложить в простые переглядки. Менестрель невольно пытался к нему отнестись, как к человеку, но разум с глазами спорил, когда те видели длинные уши и торчащие из-под плаща перья.
Но Доëн все-таки воздержался от маленького акта насилия. Помнил ещë, как в прошлый раз ни за что прилетело, да и странность распознал в том, как подрагивали чужие когтистые пальцы, перехватившие тарелку. Несвойсвенное отстранëнному и решительному нелюдю, каким того удалось запомнить, проявление повеяло новизной, но в голову пришëл тут же момент, когда Минхëн покинул шатер, лишь почуяв, что Вон на него разозлился за начавшуюся перепалку. Лишь сейчас Доëн задумался, что предпосылки и раньше являлись. То было похоже на ярость, но при близком рассмотрении ею не являлось, походя скорее на отчаяние и непринятие, отказ верить и разочарование предательством. Принц точно не был в чужих глазах лишь прохожим, а имел вес достаточно сильный, чтобы одним своим упоминанием переменить настроение и увести в непредсказуемое русло. Минхëн Юкхея явно считал человеком куда более хорошим, чем того припоминал Доëн, и сейчас явно пересматривал взгляды на приключившееся. Парню есть, что сказать на этот счëт, но взрослого сородича он не собирается поучать — много чести.
Минхëн сел неудобно. До того не там оказался, что открывшаяся в очередной раз дверь чуть в плечо его не ударила, никакой реакции не вызвав. Он не поднял взгляда на вновь вошедшую женщину, но не оттого, что угрозы в ней не видел, а потому как вымотался морально, не готов был защищаться или нападать. Смирился со своим бедственным положением, а сам поверить не мог, что так легко обездвижился от одного маленького известия.
Прямо в тарелку, чуть расплескав наваристый бульон по полам плаща, упал большой ломоть хлеба, а рядом с коленом уже более осторожно поставили высокую чашу с, по запаху ясно, что ненавистным вином, но очень слабым и близким скорее к привычной воде.
Каблуки протопали до стола, и послышалось сдержанное «спасибо» от Доëна, получившего свою порцию алкоголя и тут же ту пригубившего. Здорово, наверное, пить все, что дают, но Минхëну не понять. Этот резковатый запах забродивших фруктов кажется неправильным, отдаëт чем-то несъедобным и ядовитым. На вкус наверняка до сведëнных скул кисло, и парень лишь незаметно вздыхает, когда смотрит на чуть колыхающуюся прозрачную жидкость, движущуюся по кругу в тесной посудине. Его замучила жажда, а все равно не хочется это трогать.
Потом все снова стихло. Они ели в темноте, потому как в свете оба не нуждались, так еще и разбрелись по разным углам, словно пытались почувствовать уединение в тесной комнате, в которой, как ни крути, наедине с собой остаться не получалось. Но, пока музыкант наслаждался едой и выпивкой, что делал крайне скромно и незаметно, Минхëн неловко из раза в раз ронял ложку то в похлëбку из капусты, крупы и зайца, то прямо на пол, то на колени себе. Это превращалось в надоедливый стук, прерываемый тяжелыми вздохами, и Доëн покашливал, пытаясь выказать, что шум мешает проводить время в удовольствии, но делу оно не помогало. Пришлый нелюдь очень плохо распознавал намëки, либо из вредности те оставлял без внимания.
— Ешь ты уже руками, — недовольно буркнул хозяин комнаты, тут же запивая слова, — или хлеб макай туда. Приличное общество кончилось, так что хоть на пол вылей и слизывай, коль привык. В нынешнее время дозволено.
Даже на напускную, но вполне умело выданную грубость, Минхëн не отреагировал, продолжив мучиться. Не умел просто сдаваться, но в этот раз даже злости на неудачу не находил, не думал бросить эту клятую ложку в стену. Помнил ведь, что умеет, примерно понимал, как пальцы положить на эту ручку, а всë равно уже и в узел собственную руку завязал, а удержать не мог, отчего пуще прежнего хмурился, чуть передвигая голову, чтобы лбом упереться в ещë не нагревшееся место на стене и охладиться. Они ведь с Юкхеем вместе терпеливо это разбирали, а сейчас, оказавшись в одиночестве, Минхëн не понимал, как умудрялся быстро учиться людскому, оказавшись совершенно диким в настоящих человеческих условиях.
А потом бездумно отпил с края тарелки и все-таки бесшумно разозлился. Не мог объяснить, почему человеческая еда такая неожиданно вкусная даже в неприятной компании, и это не было главной проблемой, а стало лишь последней. Еë просто вынести не удалось. И Минхëн легко приложился головой об стену с очередным стуком, отложив ненадолго надоевший прибор, чтобы прийти в себя.
Юкхей его, кажется, обманул, а ведь до этого был предельно честен. И снова парень осознает, что нет. Все-таки не был, когда говорил, что не болит кровоточащая рана, и когда порывался идти дальше прямо перед тем, как слëг посреди Турмалиновых скал. Но за это враньë Минхëн нисколько ведь не злился. Беспокоился разве что, готов был даже шутить, раз у Вона тоже хватало в такие моменты сил на шутки. Бывало, что ругался, но он ведь все это не со зла, а от волнения — он испытывал так много, а выплеснуть не мог ничего, кроме агрессии. Любая малознакомая эмоция как-то закономерно и естественно в неë перетекала.
А сегодня все совсем по-другому. Не верилось просто, что Юкхей, явно из добрых намерений ушедший, где-то наврал. А с другой стороны сказал лишь, что вернëтся «домой». Сколько у людей вообще может быть домов?
Парень не знал, что чувствовать, но обвинять Вона никак не мог, поэтому логично обвинил себя. Не так понял, наверное, и вообще зря пришëл, понадеявшись, что о возможной встрече Юкхей заявил не из жалости и ради формальностей, а с серьëзным намерением и впрямь увидеться. Минхëн ведь сомнение в тот день точно видел, а все равно отчего-то решил, что его будут ждать. Такой опасности себя подверг, ступив в столицу, еще и о подоконник ударился, вазу в чьëм-то доме разбил, когти содрал, а в итоге ничего не добился. Брата оставил ради пустого дворца. Ещë зайца отобрали.
Сетовать на собственную недалëкость было унизительно, и нелюдь не мог допустить столь постыдного проявления слабости, вновь потянувшись к ложке. Его похлëбка почти остыла, а злосчастный прибор так и не хотел правильно в ладонь ложиться, но Минхëн пробовал снова и снова, пока не перестал ронять и раздражать Доëна своим неугомонным поведением. Все-таки взял. Неправильно, не совсем удобно и во всех отношениях не так, но уместил эту ложку меж пальцев и зачерпнул из тарелки немного жидкости, не пролив ни капли.
Так и ел, молча выдерживая напряжение в кисти, заедал непривычно мягким хлебом и запивал все ещë кажущимся противным вином. Вместе всë это уже казалось приемлемым, но обыденностью не становилось. Странно, но Минхëн хотел этот момент запомнить перед тем, как вновь куда-то отправиться. Не знал пока, куда, разве что уверился, что нигде не осядет. Не сможет просто вписаться, куда бы ни попал, и обязательно новую цель найдет, чтобы ей следовать и не задерживаться на месте. Даже если опыт показал, что затея эта бесполезная и вредная.
Когда парень встал, Доëн, управившийся с ужином на порядок быстрее, успел приволочь откуда-то широкий таз с водой и немного тряпок, кинул на пол пару добротных одеял и сложил стопкой какие-то вещи на краю кровати. Минхëн потерял бдительность слишком надолго, раз всë это упустил, и думал лишь о том, что повторение рискует не пережить, если задумается в ещë менее дружелюбной обстановке. Даже посуда чужая пропала, а значит, менестрель выходил, прямо под носом незамеченным проскочив.
И на передний план вышел посторонний звук, доносящийся с улицы. Низкий, утробный, но очень далëкий, доносящийся из-за городских стен и, кажется, из лесов. Минхëн на окно смотрит, уже зная, кто эти звуки издаëт, и не желая ещë раз с таким встретиться. А Доëн за взглядом его следит и тут же плотно ставни закрывает, делая и без того тëмную комнату непроглядной.
— Варги ходят, — тихо выдаëт он, закашливаясь, — по ночам совсем близко подбираются, благо, что в город не заходят. А ворота то открыты.
Оперевшись о стену, Минхëн поднялся с на удивление чистого пола, чтобы избавиться от охладевшей в ладони тарелки, которую приходилось все это время держать. Разумеется, парень не стал бы выходить к людям ради посуды, отчего поставит ту на стол, так и не глянув на менестреля.
— Вы как ушли, так они объявились. На вторую же ночь завыли.
— Мы видели одного, — попытался произнести Минхëн, упомянув тварь, встреченную в аккурат за столичными стенами после нелепого побега от набитой перьями подушки. К удивлению, голос у него куда-то пропал, а горло схватил лëгкий спазм, на мгновение перекрывший воздух и превративший фразу не в бормотание даже, а в прерывистый выдох. Аккуратно приложив пальцы к шее, словно пытаясь нащупать, что же могло там, под кожей, застрять, парень все-таки взглянул на Доëна хмуро лишь с привычки. Он почти испугался, что возвращается к началу, дичает и теряет дар речи, и искал ответы на бесшумно поставленный вопрос, который менестрель не распознал, лишь чуть удивившись. Все остальные — не Юкхей, и Минхëн столкнулся с осознанием, что впредь придется прилагать усилия, чтобы быть понятым. Взглядов, которыми удавалось общаться с Воном, теперь недостаточно.
Он попытался прокашляться, проявить вновь голос, но первые два хрипа были лишь вибрациями горла, а вот на третий удалось замычать, и Доëн несдержанно, но от усталости тихо рассмеялся с толикой злорадства, однако тут же присмирел, кажется, осознав, что для знакомого эта ситуация не выглядела столь же забавной.
— Уймись, — отмахнулся тот, — такое у всех случается. У меня даже во время выступлений бывало. — Он засмеялся, потому что не понял, что Минхëну не смешно. Гарпии же при всем желании эмоций не скроют и своим звуком непременно заразят, сами по себе на нужный лад настроят и помогут понять, что чувствуют. Этот же дефектный лишь глазел. Будь такое у Доëна, он бы любой секрет смог утаить.
— Так что? — все-таки переспросил он, решив как можно быстрее тему эту увести.
— Мы убили одного в лесу той ночью, — Минхëн пробует снова, но теперь уже не столь уверенно, отчего его голос кажется мяукающим и жалким, совершенно не подходящим к ситуации, но нелюдь уже рад, что и впрямь вновь заговорил, — недалеко.
— Прямо «мы»? — со сдержанным интересом уточнил Доëн, — или " я убил, а мальчишка Вон смотрел».
Парень не сразу понял, что пернатый пройдоха пытался его передразнить, чуть понизив тон и сделав тот более сухим и трещащим, но, осознав, нисколько не оскорбился, а лишь посчитал Доëна малость поехавшим. Такие шутки на него тоже не действовали.
— Он добил, — воспоминания о том дне поплыли и размазались, заставляя копаться в голове, выискивая детали и подробности, но вместо нужного разум подкидывал множество причин, по которым Минхëн стремился найти Вона, прокручивал многие разговоры и прикосновения, пока не нашëл то, которое тяжестью молота в ту ночь прижало к дереву, едва не раздробив кости. Помнится, тогда Минхëн больше страшился, что человек его размажет своею спиной о колючую кору, чем вероятности быть разодранным в клочья, — на нас напали, его ранили, а я не смог с одного удара убить. Юкхей добил.
Доëн лишь сверкнул в темноте лишëнными хоть какого-нибудь доверия глазами, и, примяв остатки перьев, упëрся локтем в столешницу, подставив ладонь под подбородок.
— И где ж ты его потерять умудрился? Я то обрадовался, когда услышал, как ты с дома свалился, думал, Юкхей где-то рядом с тобой должен быть, снизу ловить, может, а оно вон как.
— На скалах, — в столь непроглядной темноте даже им двоим приходилось напрягаться, но менестрель, кажется, и без глаз чувствовал себя вполне комфортно, ведь никуда особенно не пытался смотреть, — он сказал, что должен вернуться.
— И ты поверил?
— Были причины не верить? — вот только Минхëн этот вопрос задал, ничуть не ожидая никаких ответов. С ним спорить бесполезно, и, чего бы Доëн ни сказал, парень воспримет это в штыки, ведь собственное мнение ставит выше, — сказал, что вернëтся из-за отца.
— Из-за консорта? — пробурчал второй озадаченно, словно у принца был ещë какой-то отец, — Юкхей же трусишка, да и папашу своего шугается, хотя его уже лет пять как бить перестали.
И, судя по возникшей паузе, Доëн явно ждал, что пришлый нелюдь продолжит пояснять, а у Минхëна эти разговоры уже поперëк горла стояли, ведь заставляли вспоминать и самому задумываться, искать ответы на повисшие вопросы.
— Ренджун оставил послание в книге, которая случайно попала к нам, и Юкхей его разобрал, после чего ушëл «домой», а я отправился искать брата.
Менестрель поощряюще промычал и медленно покивал головой с задумчивым видом, словно пытался в голове что-то сложить и осмыслить, пока Минхëн, судя по ожесточившемуся взгляду и ставшей более четкой и обрывистой речи, закипал понемногу. Теперь уже оба они думали, что иметь альтернативный способ общения было бы очень кстати, чтобы не разжевывать друг другу произошедшие события.
— Потрясающе, — саркастично выдохнул Доëн, осознав, наконец, что более ничего не дождется и не сможет сложить песню из рассказанной истории, а затем начал бубнить едва слышно и неразборчиво, словно сам с собою говорил, — теперь ещë и Ренджун в этом замешан. Разумеется, он замешан, а как же без его носа повсюду. Во дворце никому жития не давал, глаза мозолил своей надменной рожей, так и тут рядом оказался. Я и на смертном одре уже готов про него слышать. Один Юкхей, кажется, о нëм не заикался, потому что злился за что-то неизвестное, а теперь ты, хрен с горы, пришëл и говоришь мне это.
А Минхëн только прокручивал в голове, что Доëн честный и хороший, и вообще всего-лишь слабый музыкантишка, не заслуживший насилия. Ему это очень мало помогало. Не хватало информации и понимания, историй о прошлом не хватало, чтобы собственную картину сложить. Окружающие говорили разное, и парень не знал даже, чьи слова брать на веру.
И все-таки стоило отдать должное — менестрель умудрялся находить силы на ругань, будучи совершенно выжатым и больным.
— А мне даже поделиться не с кем! — и тут Доëн внезапно схватился руками за голову, осознав весь масштаб трагедии. Это тянуло на сплетню поразительно удачную, вопиющую даже, ведь спустя годы Ренджун все ещë был на слуху, а тут объявился вновь. Да и известие о Юкхее было вполне себе счастливым, если бы не настоящий момент, в котором выяснилось, что Вона где-то в королевстве потеряли.
Он поднял голову, желая натолкнуться на хоть какое-то понимание, но Минхëн продолжал палкой стоять и таращиться, отчего музыканта передëрнуло. Привык ведь встречать хоть какую-то реакцию, а этот только смотрит и дышит шумно, словно ждëт чего-то. Доëну с ним в одной комнате попросту неуютно, и ведь присесть не предложишь, чтобы атмосферу сгладить — тот весь грязный и потасканый после лесных похождений. Даже полы жалко, по которым он ходит.
— Оботрись и переоденься, — решение пришло само собой, стоило парню вспомнить, что он спину надрывал, затаскивая, на самом деле, не слишком уж тяжелую большую посудину с водой, чтобы хоть как-то о госте позаботиться, — ты такой чëрт чумазый. А вещи твои я хозяйке отдам. Постирает и зашьет, где понадобится.
— Я свои не дам, — отрезал Минхëн, даже и не обернувшись на предоставленные скромные удобства.
— Вернут потом, говорю. Или дорожишь этими тряпками? — уже с чуть большим недовольством надавил второй, поднимаясь с табурета, прощупывая границы и подбираясь поближе, чтобы запустить руку под чужой плащ и бесцеремонно потянуть за рубашку.
Минхëн его по ладони тут же шлëпает, проходясь когтями весьма сдержанно и почти не больно, лишь чтобы отвадить, и они недолго озлобленно переглядываются, замирая на своих местах. Трудно было удержаться — Доëн позволял себе слишком много, даже не представляя, какой сложной для понимания личностью являлся. Его подпускать к себе просто не нравилось, ведь тот то ластился, чтобы жизнь себе продлить, то словами грубыми кидался, нисколько не заботясь, что о нëм подумают. А ведь в шатре казался весьма доброжелательным, резко переменившись после восстания. В первый раз вытерпеть получилось, но больше парень не желал дозволять к себе понебратское отношение, как и прикосновений пытался ненужных избежать.
— Не смей, — только выпаливает полушëпотом Минхëн, уже не боящийся остаться без укрытия хоть прямо сейчас, но Доëн, к удивлению, остывает и смягчается лишь на мгновение перед тем, как решительно отвернуться. Показалось, что вот-вот собирался извинится, но в моменте передумал, вновь став более узнаваемым собой.
— Больно надо.
Недолго посмотрев в чужую спину с трепещущими над лопатками перьями, Минхëн скинул сумку на пол. Она казалась непривычно лëгкой, напоминая о том, что парню пришлось оставить в той полузаброшенной деревне. Тяжелее всего давалась мысль, что речь шла не о книге.
Он не чувствовал себя нуждающимся в чистоте, грязи никогда не боялся, ведь та не мешала жить, а иногда и маскироваться помогала. Но плащ порвался, а Доëн сказал, что та незнакомка зашьет. Очень хотелось, чтобы вещь выглядела вновь так же хорошо, как и в момент покупки. Тот день казался мерзким из-за обилия людей, давящих зданий, излишне яркого солнца и незнакомой обстановки, но, взглянув в прошлое со своего места, Минхëн осознал, что все познаëтся в сравнении, и он, наверное, скучает по временам, когда плохое было чуть менее удручающим.
Плащ полетел следом, а под ним рубашка такая, что и смотреть больно. Изваляная, кое-где разошедшаяся по швам и нелепо подшитая, но с аккуратно вырезанной спиной, чтобы перьям не мешать. Она по-настоящему уродливой стала, а видно, что Юкхей постарался, подогнал под гарпиевы особенности неумело, но с большим усердием и желанием угодить, может, даже порадовать. И эта вещь до сих пор удобная, к телу совсем не ощутимая, но все-таки не та, что была прежде, ведь Минхëн еë безвозвратно испортил.
Он на ночь, на мгновение даже, не хочет менять свою одежду на какую-то другую, потому что в этой столько воспоминаний и чужого труда, вложенных, но не до конца понятых посылов и чувств. Если бы он знал, что так все обернëтся, дорожил бы чуть больше тем немногим, оставшимся в качестве напоминания о пережитом приключении.
— Шëлк что-ли? — заинтересованно и впервые с ноткой потаëнной радости прошептал Доëн, вновь оказавшись рядом, но в этот раз лишнего себе не дозволив, пусть и протянув ладонь так, словно явно собирался.
Минхëн не знает, что такое шëлк, молчит упорно и глядит хмуро, ожидая пояснений, ведь всегда те получал.
Однако Доëн тоже не любил оправдывать ожидания, и продолжил о своëм:
— Как ты умудрился столь дорогую вещь так… — но все-таки запнулся, сделав скидку на отнюдь не благородные происхождение и манеры Минхëна, — ещë и в саже…
— В роще гарпий был пожар, — и все-таки разговоры стали даваться куда проще, а слова порой вылетали бездумно, к стыду, из-за частых бесед с Воном, — там испачкался.
И тут уже знакомый распрямился с интересом, постоял немного в ожидании продолжения, но, выждав с жалкую минуту, осознал, что из Минхëна любую фразу придëтся клещами вытягивать, и, дабы жизнь себе хоть немного облегчить, уселся на кровать, приготовившись потрудиться, чтобы из первых уст новую сплетню услышать.
— И как там? — он начал с простого и не окрашенного никакой эмоцией вопроса в попытке нащупать, как же к ситуации относился сам Минхëн, но тот не поколебался и никаких подсказок не дал, — брата своего видел? А Ренджуна?
— Видел обоих, — а это вышло так сухо, что парень закашлялся. Он так много испытывал по этому поводу, и точно имел, что сказать, но не выходило. Внутри что-то противилось и глушило любые зачинающиеся эмоции. Доëн просто не был тем, кому так легко удалось бы выложить все как на духу, кто мог бы ожидаемо среагировать.
Минхëн не хотел слышать ничего, что не смог бы предвидеть, и опасался взгляда на ситуацию со стороны, не знал, как поступит и что скажет, если менестрель ляпнет что-нибудь, не вписывающее в картину мира лесной гарпии.
— Ну, хорошо, — протянул Доëн задумчиво, прекрасно разглядев это замешательство, и продолжил подступаться понемногу, пусть и не привык находить ко всяким мимо проходящим подход, — почему с ним не остался?
— Там другие.
И Доëн заткнулся. Считал себя исключительным из-за нежелания средь гарпий селиться, а теперь нашëл кого-то схожего, пусть и с наверняка иной причиной для отстранëнности от рода. Оправдался в голове тем, что сплетничать с молчунами совсем не интересно, не весело и не полезно, а лишь иной раз выматывает. Он скучал по Джено, который любой разговор мог поддержать, каждую подслушанную новость с удивленными глазами сквозь себя пропустить и искренне поинтересоваться о бóльшем.
Пока Минхëн, казалось, ничем не интересовался и делиться известиями не планировал. Напал на Доëна при первом же упоминании брата, а теперь был спокоен и тих, пассивен и совершенно беззлобен, пытался лишь сам защититься от, как ему самому казалось, нападок менестреля.
И все-таки расспросить о произошедшем хотелось. Положа руку на сердце, Доëн даже и представить не мог, в самых смелых мыслях предположить, что же такого могло случиться, чтобы знакомый перестал вдруг на себя походить где-то очень глубоко и потаëнно, на уровне неосязаемом и едва доступном.
Голова раскалывается, в сон клонит невыносимо, и парень закрывает лицо руками, трëт веки и мычит в смутном осознании неоднозначной детали.
— Гарпии ещë у себя?
— Разбежались.
Минхëн тем временем от одежды окончательно избавился и, отойдя к центру комнаты, без капли недовольства ледяной водой оттирал почерневшую от угля и пропахшую смертью кожу, хмурясь и вглядываясь в собственные перья, не в силах из-за цвета распознать, не извалялись ли те.
— Помочь почистить?
Если община распалась, то Тэëн точно находится рядом с одиночками, выслеживает в компании очередных наëмников и готовится возвратиться домой с полными монет карманами, ведь договор то у него с Ренджуном, а не с его блюдолизами, да и на словах всего. Полная дыр и лазеек договорённость позволяла защитить общину в обмен на перья, но ни перьев, ни общины больше не было. Если всё так, то Тэён точно узнал о наживе одним из первых, и скоро должен возвратиться на пепелище, оставшееся от жилища.
О деталях и нюансах, о происходящих на охоте делах Доён знать не хотел. Имел осведомлённость вполне конкретную, но во благо сам себя обманывал, всякий раз при виде чужой удаляющейся спины думая лишь, что друг его уходит на размытый и лишённый конкретики заработок. Так менестрель снимал с себя ответственность за причастность к отнятым и искалеченным жизням.
Лишь оторвав ладони от лица и подняв голову в желании узнать, отчего молчание так затянулось, Доён наткнулся на пристальный тёмный взгляд, что тут же отвели, будто посчитали излишне откровенным. Это было необычно, ведь Минхён всё ещё стоял нисколько не одетый, но этого ничуть не стеснялся, зато контакт неловкий предпочёл прервать.
— Так что? — уточнил музыкант потише и с чуть большей осторожностью, ведь показалось ему, что нелюдь почти ответил согласием, но замялся, — мне не трудно.
Это не было жестом доброй воли. Доён всегда ассоциировал чистку перьев с семейным теплом, по которому так истосковался за недели одиночества. Может, у него бы получилось представить вместо почти чёрных перьев грязно-белые, а вместо коротких обрывков несвязных фраз — полноценный диалог.
— Я завтра уйду и испачкаюсь снова, — с полным серьёзности лицом прозвучало в ответ.
— Разумеется, ты уйдёшь, — уверенно поддержал Доён, точно знающий, что ещё одну ночь в столь бесполезной компании попросту не выдержит, — но что с того? Ходить и гнить?
А вот это было и впрямь похоже на обыденность. Тэён упирался точно так же, когда того заставляли смывать устрашающий окрас и хоть немного вписываться в общество. Они были похожи ещё и тем, что все равно оба не вписывались, как ни старайся. Две дешёвки, испытывающие взаимную неприязнь к людям, могли и подружиться, если бы не такая же общая нелюбовь к гарпиям.
Минхён взглянул вновь, чуть нахмурившись и исследуя Доёна на хоть какой-то подвох, но, едва слышно хмыкнув, всё-таки расслабился и повернулся спиной, предлагая полную свободу действий, которой парень поспешил воспользоваться, поднявшись с немощным кряхтением и оказавшись рядом.
Всё-таки гарпиям не слишком удобно носить даже свободные человеческие вещи, и этому Доён подтверждение находит сразу — некоторые из чужих перьев выбиваются по длине из общей массы и, схватившись за одно из них, менестрель вытянул то без малейшего сопротивления. Они просто не могли выпадать, цепляясь друг за друга, отмершие засыхали и теряли блеск, мешая расти здоровым.
— Видишь, что творится? — С претензией пробурчал, протягивая широкое неживое перо длиною с собственное предплечье. Длинноватое для тех, что по обыкновению росли над лопатками, — Не будешь их вовремя убирать и вскоре на меня станешь похожим.
Но Минхён вновь ничего не ответил, а только провёл мокрой тряпицей по своей шее и что-то недовольное фыркнул. Видно, страшно не любил, когда не внушающие доверия личности учили жизни, а Доён как раз обожал учить, отчего с той же эмоцией заворчал о лишённых хоть какого-то понимания лесных сородичах.
Однако они не ругались, продолжив каждый заниматься своим делом: один старательно оттирал пятна сажи с груди и боков, пока второй на пол скидывал уже дюжинное перо в образовавшуюся небольшую кучу.
Доëн не мог отделаться от мысли, что внешне они оба, вроде, похожи, но нечто их основательно отличало. При почти одинаковом росте размах их крыльев, кажется, сильно разнился, и музыкант при любом движении чужой руки пытался понять, насколько, но Минхён не выпрямлял локти и очень даже скромно старался не занимать слишком много места, чем препятствовал внимательному рассмотрению и малость выводил из себя. Комнатушка и впрямь крохотная, пусть и длинная, и даже сам менестрель едва ли мог встать в центре и уместиться с раскинутыми в стороны руками.
— И куда же ты пойдёшь? — с открытым окном даже тихое мычание звучало слишком нарочито и опасно, словно кто с улицы подслушивать мог двух гарпий и непременно готовиться к нападению.
Удручающим было, что Минхён снова не ответил, пусть рядом с Юкхеем казался очень даже способным на вполне человеческие взаимодействия. Доён Вона знал не слишком хорошо, но того времени, которое принц провёл в шатре сразу после побега от семьи, было достаточно, чтобы знать — этот парень тоже не смог бы долго находиться с кем-то столь неприступным, а значит, пернатый с ним разговаривал или хотя бы терпел разговоры, но вот менестреля такой чести не удостоил.
Пусть по короткому замешательству и стало заметно, что молчание никак не связано со сложным характером. Минхён понятия не имел, куда направится.
— Уходи обратно к гарпиям, — всё-таки не поучать было слишком сложно, а знакомый казался до того беспечным, что норовил попасть в беду, даже не покидая временного ночлега, — тебе тут ловить нечего. Раньше люди могли пройти мимо, даже распознав чужака, но не увидев в нём опасности, а в свете последних событий молчать не будут и тут же сдадут или лично забьют. Хозяйка приняла нас, потому что знакома со мной. Тут до меня ещё Джено жил, так что мы почти друзья…
И на имени того полукровки голос его стал ещё ниже, выдав озабоченность и тоску, на котоую Минхён не сумел не среагировать.
— Где сейчас Джено?
— Зарабатывает.
Удивительно, но тактика молчания, прерываемого короткими строгими ответами, которую Минхён использовал очень уж часто, ему самому не понравилась. Он так и смотрел через плечо на опустившего глаза менестреля, что тряпку забрал, вздрогнув от её холода, и грубо обтёр спину, где парень не мог сам дотянуться.
— Я закончил, — и с плеском кинул ткань обратно в чан, тут же отвернувшись, — одевайся и ложись спать на полу. Уйдëшь, как твои вещи в порядок приведут.
— Мне нужно найти Юкхея, — всё-таки выпалил Минхён шёпотом, не желая даже слышать ни про какие «возвращения», но чужие плечи от этого только напряглись, а коричневые перья на тех встали дыбом. Доён оставался недовольным, и нелюдю неприятно далось осознание, что при всём своём желании узнать больше, менестрелю он нисколько не рассказал и ничем не поделился, не отблагодарил за предоставленное укрытие и возможность заштопать плащ.
Тяжело вдохнув воздух и лишь сейчас ощутив неприятный, пронизывающий холод, Минхён собрал все силы и мужество, чтобы без утайки продолжить на удивление неуверенно:
— Я видел гарпий, и брата тоже видел. Ему с ними хорошо, а со мною плохо было, поэтому возвращаться мне нельзя.
— Ради него? — и, пусть Доёнов голос наполнился интересом, более дружелюбным от этого не стал.
— Ради меня, — честно ответил второй.
И менестрель повернулся неспешно, опустил ладонь и упёрся ею в столешницу, чуть наклонившись и взглянув с удивлением, но больше ничего не спросил и не сказал, чем вынудил продолжить.
— Он своё место нашёл, а мне нужно своё. Среди гарпий его нет.
— Удобно, — наконец усмехнулся тот, — а под крылом принца оно есть? Конечно, он ведь защитит. Время всё-таки не из спокойных, за каждым углом смерть поджидает, — и тон его стал похож на тот, который звучал в шатре, обвиняющий и саркастичный, — а ты и от одиночества не дохнешь, и с Воном сдружился. Явно долго жить планируешь?
Минхён не понял, что невольно отступил назад, как и не домыслил, к чему этот разговор, так неожиданно перешедший в довольно неприятное русло. Он не привык бежать от проблем, но и защититься словесно не мог, способен был лишь на рукоприкладства, к которым больше не хотел прибегать, потому что Юкхей научил, будто это плохо. Разумеется, сам парень так не считал, убеждался, что Вон где-то явно глупит и это доброжелательное воззрение тому аукнется, но всё чаще ловил себя на мысли, что не готов упасть в чужих глазах, если вдруг человек прознает, что в его отсутствие Минхён бесчинствовал.
— Значит, увидел, как твои кинули рощу и друг друга? Знал, что в наши леса чудовища пришли, так? Рвался своего брата найти, а потом передумал и побежал сразу к Юкхею, которого по дороге, видно, потерял неизвестно где. — Длинные монологи Доёна изматывали, и он выглядел озабоченным и оскорблённым, словно его собственную честь поступок Минхёна задел, пока тот не находил момента, чтобы хоть слово вставить, — а появился такой весь грубый и сильный, решительный. Подставился, говорят, вместо брата, позволил себя поймать и человека убил. Джено изуродовал. Я думал, что хоть у кого-то из вашей пернатой шайки яйца есть, а тут узнаю, что ты с позором бежал. Да ты и впрямь потрясающе обычный представитель вашего вида.
— Я не бежал, — Минхён и сам удивился, ведь выдал до того неуверенно, что сам себя убедить не сумел.
— Разумеется, не бежал. И предки твои не бежали.
— Мои предки не бежали, — и, если речь о чёрных гарпиях, то здесь парень знает, что прав. Лично видел кости оставленных детей.
— Тогда почему ты здесь?
Этот вопрос ставит в тупик. Он здесь, потому как своими ногами пришёл вернуть жизнь, к которой прикипел. Потому что впервые выбрал себя и своё благополучие, решившись, наконец, срезать с себя клеймо вечного защитника и плохо старающегося старшего брата, перестать существовать вне обычных радостей и остраняться от мира. И ответить он не может, ведь Доён ему никто, чтобы так сразу душу наизнанку вывернуть.
— Ты здесь, потому что кто-то из твоих родителей не стал бороться, а сбежал и завёл семью на наших землях вместо того, чтобы помереть за честь своего народа. Не тешь себя мыслями, будто отличаешься от других гарпий.
И всё встаёт на свои места.
Минхён больше не чувствует себя виноватым, видит в чужих словах смысл, но также и понимает, что Доён на него совсем не злится, пусть и выглядит разъярённым. Музыкант ведь тоже гарпия, и ему это противно. Трусость у них в крови, а Доён, углядев ту и в Минхёне, последний шанс на спасение души утратил. Считал того другим, раз может без своих жить, думал, что тоже может иным оказаться, но все они были одинаковыми. Доён утратил надежду свести своё собственное клеймо труса, и обида на несправедливую жизнь, на невозможность против рода пойти вылилась наружу. Он очень хотел отличаться, но не для того, чтобы возвызиться над слабым и тщедушным народцем, а чтобы просто выжить, ведь среди людей он умирал.
Больше защищать себя не хотелось. Ничего такого Минхён не мог сказать, чтобы выказать поддержку, ведь не умел, как и не готов был продолжать спор, прекрасно видя, сколь тяжело тот даётся менестрелю, пытавшемуся прийти в чувства и оседающему на табурет, с грохотом роняя опёртую на тот тальхарпу.
— Я просто не могу поверить, что ты продолжаешь метаться, хотя можешь пойти куда угодно и ни в ком не нуждаться. Так завидую, что ты смог от гарпий уйти, и ужасно злюсь, что проклятие это тебя стороной обошло, а ты этим совсем не пользуешься. Второй раз тебя встречаю, а ты всё назад стремишься — то к брату, то к Юкхею, а с твоим здоровьем вперёд надо. Другие об этом мечтать только могут, пока ты свою жизнь на ненужные стремления тратишь вместо того, чтобы просто жить.
Но Минхён не согласен. Нет просто причин существовать самостоятельно, ведь сам он создание крайне неинтересное и нехорошее, наедине с собою неспособное найти счастья и спокойствия. Он себя знать попросту не хочет с тех самых пор, как осознал, сколь многое делал неправильно и как часто оказывался неправым, излишне жестоким и принципиальным. Хуже, что он это никак перебороть не мог, ища единственного, кто ненавистные черты смягчал.
— Я пытаюсь жить, — и Минхëн становится ещë тише. Парень ведь ему столько высказал, переживаниями поделился, пусть и обхаял с головы до ног, а всë равно казался очень искренним в своëм волнении, и нелюдь долгом посчитал ответить такой же правдой, — просто не знаю, как.
Послышался удручëнный вздох, после которого ни один не мог с точностью сказать, кто же прервал повисшую от неожиданного признания тишину. Доëн окончательно смягчился, скорее обмяк даже и преисполнился нежеланным, но очень досадным пониманием, ведь сам он когда-то был таким же. Не бросающимся сломя голову в людские города, не лезущим в неприятности и не способным продолжать двигаться несмотря ни на что. Он просто тоже не всегда знал, как жить.
— Я не знаю, почему вы разминулись, и не думаю, что тебе следует его искать. — Проговорил менестрель, с досадой наблюдая за тем, как Минхëн неумело пытался натянуть одну из наименее парадных рубашек, давным давно утащенных из дворца. Тот вëл себя так, словно разговор его нисколько не задел, но Доëн верил, почти наверняка знал, что эта непринуждëнность напускная, — Юкхей всегда сам находится. Как давно вы разошлись?
— Больше луны прошло, — Минхëн ненавидел пуговицы, а тут одна была аж сзади, отчего хотелось ворот разорвать и попросту вокруг шеи завязать в узел, даже если придëтся задушиться, — почти две.
— Не наша мера времени, — шикнул музыкант задумчиво, и без стеснения положил голову на стол, потянувшись рукою так, чтобы поднять все-таки инструмент и поставить обратно более аккуратно, — но я тебя понял. Тогда и впрямь странно, что он ещë не нашелся. Наверное, с отцом сейчас. Не знаю, как у них, но раньше они не слишком ладили.
— Где?
Не прошло и секунды, как Минхëн оказался рядом и пронзительно смотрел в ожидании ответа, отчего Доëн дëрнулся, испытав дежавю. В прошлый раз все то же самое было, только теперь он добровольно к столу прижался и боли не испытывал — никто не грозился вспороть ему шею, а это было уже огромным успехом.
— Бог его знает, — соврал Доëн.
Разумеется, он почти был уверен, где именно мог находиться Юкхей, но не желал становиться виноватым в Минхëновой кончине. Ему ведь скажи — сразу в погоню пустится средь ночи, войдет в кишащий варгами лес и где-нибудь помрëт. Потом, наверняка, Вон все-таки объявится, Доëна навестить захочет, и парню придется до конца жизни скрывать, что Минхëн вообще заходил и искал, чтобы не раскрыть причастность к несчастью и не стать жертвой произвола будущего короля, что к этому нелюдю явно тëплые чувства питал. Своя жизнь все-таки дороже чужих стремлений.
— Давай завтра об этом подумаем? — но и оставлять парня потерянно стоящим без штанов в криво надетой рубашке посреди комнаты тоже не хотелось, а тот, кажется, не собирался сходить с места, пока чего полезного не услышит. Доëн все больше убеждался, что никаких соседей, кроме Тэëна, ему не нужно, — на свежую голову что-нибудь с тобой да решим, ты только оденься.
Жизнь становилась все сумбурнее. Недавно шатëр сожгли со всеми богатствами, за которые сожитель точно по голове настучит, многие знакомые лица изуродовали масками смерти, поместив в окантовку толстых верëвок, мир разрушили и людей убили за желание из нищеты и невзгод вырваться, а сегодня у Доëна в нисколько не уютной комнате стоит черная гарпия и на нервы действует. Он бы не удивился, если бы небо к утру упало и всë королевство собою придавило — Доëново существование превратилось в кашу из случайных и до крайности абсурдных ситуаций. И худшим в своëм положении менестрель, разумеется, считал невозможность играть.
***
Пришлось мириться с тем, что Доëн, устроившись на кровати, тут же своë крыло свесил, отчего пальцами касался плеча Минхëна, улëгшегося на застеленный одеялом пол. Тот это явно специально делал, цель потаëнную имел, и парню просто пришлось закрыть глаза на неловкое поползновение, когда после нескольких недобрых фырчаний и даже одной недовольной просьбы те не прекратились.
Доëн тянулся к нему, словно не ругался половину ночи, не сетовал на тяжелую жизнь и не сокрушался от глупых Минхëновых поступков. Тот, видно, просто хотел наслаждаться моментом, когда мир вокруг только испытания и подкидывал.
Одолженная рубашка была на удивление неприятной к телу. Очень тканью напоминала первую, что дали примерить в домике Бруны, но с непривычки показалась хуже. Парня то и дело тянуло почесаться, отодвинуть ворот или пояс, чтобы перестать чувствовать одежду. Хотелось вернуть свою, пусть та скорее тряпка, чем рубашка.
— Почему ты не уйдëшь в лес? — тихо спросил Минхëн, стараясь слиться с темнотой и не резать ту лишними звуками. Доëн тихо посапывал, отвернув голову, но выдавал сознание, иногда легко пальцами перебирая чужие тëмные перья
— Зачем? — послышалось не слишком заинтересованно и сонно.
— Чтобы не умереть.
— Я и так не умираю.
Минхëн не до конца понимал, почему гарпии не выживают в одиночестве, но ещë больше недоумевал, отчего его это несчастье обошло стороной. Недоумевал и в глубине души радовался.
— Я просто… — Доëн тяжело вздохнул, не без усилий перевернувшись на спину и уставившись в потолок, — не знаю.
И по голосу точно слышно, что знает, но мешкает, не доверяет, не до конца уверен, что и впрямь может рассказать. Минхëн его за живое задел.
— Я их не знаю, понимаешь? — и отчего-то оба чувствуют, что это не те слова, которые сложно и не хочется произносить. Это их безобидная и беззлобная замена, не выражающая ничего, кроме сухого факта.
— Я людей не знаю, — ответил Минхëн, — а пришëл.
— Ты пришëл ненадолго, а жить бы с ними остался?
Менестрель чуть уронил голову и свесил ту с кровати, чтобы в темноте видеть, как лицо знакомого даже на мгновение не становится задумчивым перед строгим и уверенным «нет».
— Вот-вот, — без капли удивления поддержал чуть не закативший от чужой недалëкости глаза Доëн, — так что не делай вид, будто не понимаешь.
Но Минхëн действительно не понимал. Перед ним не стоит задачи выжить, ему ничего внутреннего и необратимого не угрожает — парень не стал жить со своими, потому что в их обществе не нуждался, не ставил на кон здоровье и, наверное, ничем не жертвовал. Их ситуации, как ему казалось, совсем уж разные.
— Сам то чего с ними не остался? Ты извини, конечно, что вспылил, но ты ничего толком не рассказал, — Доëн задумчиво поднял крыло к потолку и прокрутил кистью, издав щелчок суставом. Отвлекался на действия, чтобы не вникать в разговор и не думать, что перед Минхëном пришлось извиниться, — поставь себя на мое место. Ты на меня кидаешься, когда я того золотого упоминаю, всем видом кажешь, что найти его — дело жизни и смерти. А потом приходишь и говоришь, что бросил его. Да, что-то между этими двумя событиями произошло, но меня ведь там не было. Я не знаю, почему ты решил именно так, но для меня все это выглядит… Жалко. Помоги понять? Что было, когда вы ушли?
И, пусть голос менестреля очень уж пытливым не кажется, Минхëн всерьез задумывается, глядя в тот же косой потолок. Ему просто странно обсуждать что-то с кем-то, кто не Вон.
— Тебе это правда поможет?
Минхëн переступает через себя, задавая этот вопрос и глядя на музыканта, который взгляд чувствует и голову поворачивает, тут же хохотнув, кажется, над выражением обращëнного к нему лица.
— Да, это бы очень помогло понять тебя.
— В ту ночь Юкхей узнал, кто я, — и парень начал издалека, не зная даже, как по-хорошему рассказываются истории. Доëн тут же нахмурился и удивлëнно глаза распахнул, словно не поверил, однако прерывать не стал и даже рукой махнул, чтобы отвадить интерес от выражения своего лица, — потом мы встретили варга и убили его вместе. Дошли до моего леса, нашли там книгу, котора раньше во дворце была, а там послание от Ренджуна нашлось. Пошли на Турмалиновые скалы, чтобы с них увидеть гарпиевы костры и найти общину, а там уже…
На Турмалиновых скалах творилось что-то странное, чего Минхëн не смог бы объяснить. Все произошедшее напоминало собою больше лихорадочный сон с привкусом птичьей крови на языке и резью в глазах от промозглого ветра. Он даже не помнил, сколько пришлось подниматься, а потом и спускаться обратно, очень размыто представлял себе светящиеся камни и топот оленьих копыт, пусть точно помнил, что в моменте все это было болезненно чëтким. Минхëн засомневался, существовали ли вообще эти скалы и их с Юкхеем путешествие, ведь помнил наиболее явственно только собственные эмоции в минуту расставания. Что-то в ней имело силу до того большую, что все остальное та просто собою перекрыла и заблокировала, оставив лишь пресловутую обиду и растерянность, выросшую стократно от новости, что Юкхей в столицу не возвратился. Возможно, разговора о том, что им свидеться удастся, и вовсе не было?
— И, пока мы там были, он что-то узнал из того послания. Обещал мне рассказать тоже, но мы расстались раньше, чем… Я ничего о его прошлом не узнал. Мы с ним долго путешествовали, и я не был расстроен, думал, время ещё будет. Всё произошло быстро и внезапно, я возмутиться не успел. Спрашивать не стал.
Со стороны менестреля донёсся разочарованный вздох, и Минхён замолчал, не догадавшись, в чём же состояла проблема. С каждым новым словом Доён терял и без того не слишком выраженный интерес к плохо поданной истории, и желание ею делиться отпадало с невиданной скоростью.
— Ну и? — послышалось так устало и сонно, что зевнуть потянуло обоих. Теперь настало время Минхёна вздыхать, ведь продолжать приходилось с ещё меньшим рвением, если оно вообще изначально было.
— Он сказал, что мы встретимся, если я не найду себе жизни. Сказал, что я могу прийти в город. Юкхей ушёл «домой», а я отправился искать брата. Ещё на скалах я знал, что окажусь здесь, а всё равно пошёл к Донхёку, чтобы убедиться, что с ним я не останусь.
— О, как, — всё-таки подал голос второй, чуть взбодрившись, но не из интереса, а вновь чуть преисполнившись эмоциями не слишком положительными, — и почему же?
— Я жил с Донхёком сотни лун. Очень долго, а ничего радостного не видел. Оказавшись далеко от него, я понял, что вина на мне, а я ведь не изменился, чтобы от неё избавиться. Моё возвращение никому бы счастья не принесло, а мне бы хотелось. Потом я нашёл гарпий. Им вместе хорошо, даже если роща сгорела и пришлось разделиться, а я от одной мысли о присоединений к ним… Мне нехорошо становилось. Как подумаю, что они бы смотрели на меня, или представлю, как среди общины жду своей очереди, чтобы с Донхёком заговорить, ведь ни с кем более не хочу, сразу чувствую себя дураком. Я искал брата и только его, а не целую ораву гарпий. Думал, что мы всю жизнь будем вдвоём, но на деле не забрал бы его от своих. Только убедился, что он в порядке, и ушёл сам. Теперь я тоже хочу быть в порядке, поэтому ищу Юкхея. Речь не о выживании, мне просто было с ним радостно.
— Я готов платить деньги, лишь бы никогда более не слушать от тебя никаких историй. До чего же унылый ты рассказчик, — сквозь зубы прошептал менестрель, а потом хрипло рассмеялся, подобрав свою руку и перестав, наконец, донимать Минхёна прикосновениями, — но я понял. Видел, он даже клинок свой тебе отдал, так что думаю, не зря ты здесь. Таким не бросаются.
А варги всё выли, и ставни едва ли могли заглушить их потусторонние голоса. Столица сама себя изводила изнутри, а снаружи иноземные твари давили, добивая дух народа. Едва ли здесь было безопаснее, чем в лесу, но на холодном полу маленькой комнаты под тихий голос Доёна Минхён не испытывал тревоги.
— Он вернется? — парень понимал, что музыкант не может знать наверняка, а всё равно спросил, не готовый к отрицательному ответу. Просто хотел, чтобы хоть кто-то поддержал.
— Хороший вопрос, — раздался шелест перьев, когда второй перевернулся на бок и сверкнул глазами в темноте, — я лишь надеюсь, что он сын своей матери. Ты тоже надейся.
Повисла тишина, в которой Минхён лишь надеялся, что они не в обиде друг на друга ни за истории, ни за дела. Он поделился произошедшим, как мог, и Доён чуть унялся, окончательно притихнув. Его, потерявшего всё, можно было понять.
Минхён Юкхеевой матери не знал, отрывками лишь слышал, какой та являлась, и тоже желал верить, что Воны похожи. По крайней мере, если это означало возвращение человека в столицу и их скорое воссоединение. Но тогда выходило, что рвение покинуть город не было оправдано. Куда логичнее казалась мысль о том, чтобы остаться здесь и дождаться, но думать об этом тяжело. Неизвестно, сколько может продлиться ожидание, а Минхёну ведь среди людей гадко и неспокойно. Небезопасно просто. Невольно он задумывался, не зря ли явился, но это уже случилось, и назад пути не было.
— Я родился и вырос среди людей, — прервал раздумия Доён, словно почуявший, сколь тяжело те давались другому. Выждал паузу в попытке надышаться, и продолжил, делясь собственной историей в ответ на рассказанную, — поэтому не могу пойти к гарпиям. Я был отлучён от матери до того, как смог запомнить её лицо, и очень часто менял хозяев. Среди своих я не слишком хорош, поэтому попадал к семьям не слишком богатым, но желающим возвыситься, ведь гарпия даже плохонькая — уже показатель статуса. Такие люди не могли позволить себе двоих сразу, поэтому, когда я начинал подыхать, меня продавали снова ещё дешевле. За год я мог сменить с десяток «покровителей», умирать от одиночества и возрождаться снова, когда попадал к кому побогаче. Её Величество меня забрала, как только увидела. Помню, в тот день меня вывели на улицу, чтобы снова передать другим. Разукрасили, как шута, чтобы дороже вышло. На правах Королевы она не заплатила ни медяка, так ещё и наказала причастных к торговле. Я не знал, что меня ждёт, но давно перестал бояться, поэтому, когда Госпожа Вон предложила уйти в лес, остался при дворе. Гарпий там немерено было, еды в достатке, постели чистые и много времени, чтобы стать большим, чем аксессуаром.
Всё-таки, пропасть между ними была огромна. Минхён хотел бы научиться говорить столь же складно, ведь невольно заслушался, но не столько из интереса, сколько из желания чего нового про Вонов почерпнуть. Прошое значило слишком многое, и, раз парень своего не имел, пытался впитать чужое.
— Самым забавным было, что все лица, продающие и покупающие меня, не забылись. Я столько раз видел их на королевских приёмах. Лорды, рыцари, знатные торговцы и другие крупные шишки были там, но глаза опускали при виде меня, словно всего этого не было. Они нарушали закон под носом Королевы, держали гарпий в своих замках по всему королевству, не всегда были с ними добры, а на пирах восхваляли Её Величество за безвозмездную помощь нелюдям.
В комнате светлело. Очертания скромной простой мебели проявлялись всё четче, и Минхён теперь мог увидеть, с какой легкостью Доён глядел в потолок. Но ставни не позволяли темноту рассеять, и утро не могло прервать монолог менестреля.
— Они наших насиловали и увечили, и я знаю, что был не единственным, кому после спасения пришлось выплясывать перед бывшими хозяевами. А мне всё равно было хорошо. Они боялись, что я расскажу, в глаза не смотрели в надежде, что я их не узнаю, а я всегда узнавал. Их жены глядели ненавистно, словно только я отделяю их от порицания и бедности, и эта власть пьянила. От меня зависело, сохранят ли эти люди своё положение, и я до последнего молчал, лишь бы этим придуркам стыдно было и страшно за содеянное. А потом что-то случилось. Переворот принёс анархию, и я в этом хаосе затерялся, так и не разобравшись, что произошло. В тот момент, оказавшись на улице, я понял вещь, в которой долго не мог себе признаться. Спишь?
А у парня сна ни в одном глазу, но Доён того не чувствует и не видит, чтобы понять.
— Нет, — тихо отвечает Минхён, — я слушаю.
— Я люблю людей.
Так странно. Теплое слово, но нелюдь только морщится непонимающе и приподнимается над полом.
— Ты что людей?
— Люблю, — просто пробормотал Доён, чуть хохотнув от чужой невинной глупости, уже не кажущейся такой раздражающей и опасной, — это когда… Не знаю, этому не учат. Любовь не даётся за так, её надо наблюдать в течение жизни и видеть в других, чтобы заиметь у себя. Матери своих детей любят, ремесленники своё дело любят, воры любят воровать, цветы любят солнце. Нет у любви единого определения, так что объяснить не могу. Я просто ощутил это, когда в подворотне, где я прятался уже неделю после побега из дворца, мне протянули ломоть хлеба. Я не взял, ведь отплатить нечем, а оказалось, что еду мне за так дали. Из доброты. У простого люда нрав другой совсем. Мне помогали безвозмездно, разве иногда просили сыграть что, как инструмент мой видели, но руками не тянулись, не требовали отработать или ещё что… А потом я Тэёна встретил. Ох, уж он среди людей давно был, да и свободный. Свободная гарпия в человечьем городе. Ещё и страшный, как смертный грех. Даже звучит смешно. А мы подружились, но не оттого, что характерами сошлись. Он вообще дурак тот ещё, и я не слишком проникся, но мы нужны друг другу, чтобы жить.
Минхёну про этого слушать не интересно. Точнее, интересно, но не хочется. Хочется, но противно. Противно и неприятно, ведь Доён отзывался о том, как о создании не слишком хорошем, но и явно не столь плохом, каким того запомнил сам парень.
— Ему ведь некуда возвращаться. Я на площадь каждый день хожу не только народа ради, но и чтоб его встретить. Боюсь, с ним тоже может что-то нехорошее случиться, раз на меня охоту объявили. А люди эти… Разве можно их не любить? Они все с такой нежностью на меня смотрят, когда выступаю. Носили раньше булочки и хлеб из пекарни поблизости, цветы срывали, чтобы их мне под ноги кинуть. Деньги жертвовали, когда те ещё были. Они на нас, гарпий, очень похожи, пусть и не звучат. Разве можно к ним не прикипеть, когда живёшь рядом? Они и говорят так же, чувствуют то же самое, горят к тем же вещам и занятиям. Я хочу быть среди них до конца, видеть мир их глазами. Даже пытался к Богу их приобщиться, да только меня в церковь не пустили, я ж этот… Безбожник. А вот пустили б если, то был бы уже вполне божник! Такого верующего потеряли, и не стыдно совсем.
Доён сам посмеялся над своей шуткой и повернул голову к полу, чтобы вздрогнуть от пристального взгляда. В полумраке его лицо казалось ещё болезненее, но глаза отчего-то горели жизнью. Минхён до сих пор не понимал, почему тот не уйдёт к гарпиям, чтобы эту жизнь сохранить.
— Люди — мой народ. Вот и всё. Никакие убийцы и бандиты, живущие среди них, этого не изменят. Да и среди гарпий, как видишь, есть не слишком хорошие ребята.
Ещё какое-то время Минхён ждал, что история продолжится. Ему чего-то не хватало, чтобы до конца осознать чужие чувства, но, лишь когда менестрель уснул, парень понял, что никакие слова этого бы не изменили. Минхёну не хватало не разъяснений, а человечности.
***
Пришлось задержаться.
Следующим утром уйти не удалось, и парень просидел в комнате целый день в ожидании, когда же его вещи приведут в надлежащий вид. Доён с рассветом отправился на площадь, чтобы дождаться своего друга, и Минхён, сидя в четырёх стенах, надеялся, чтобы не дождался. Мысль о возможной встрече с Тэёном вызывала холодок по спине. А если им ещё и втроём в одной комнате спать придётся? Целые часы восседая на одиноком табурете, Минхён неустанно потрясывал ногой, терзаемый мыслями, в одиночестве скребущими сильнее и яростнее. Тонкая и короткая полоса света ползла по полу, пока не исчезла. Она была здесь непозволительно мало из-за близости домов и нехватки солнца.
Минхён всё-таки ненавидел думать и, как оказалось, пребывать в одиночестве. Он, который жил в тишине и никогда ничего не боялся, почти трясся от невозможности прекратить боли в переполненной голове. Представить не мог, что мысленно, но будет просить о хоть какой-то компании, чтобы заглушить поток раздумий, заставляющий сомневаться во всём.
Этот день напомнил те многие, проведённые в прокаженном лесу. Долгие, но незаметные, однообразные, молчаливые и невыносимо тоскливые. С разницей в том, что Минхён был не один. Это не имело никакого значения, ведь ощущалось точно так же.
Он думал о том, не зря ли явился. Было ли правильным вот так бросать брата ради Юкхея, и оценит ли сам человек такой поступок? Из раза в раз, следуя по кругу, парень приходил к заключению, что не был до конца честен с окружающими, но себе врать перестал. Не важно, сколь бесчестным был поступок, ведь Минхён хотел поступить именно так. Себя убедил, что будет вернее дать Донхёку жить жизнь, чтобы и самому прекратить бесцельное существование, начав жить по-новому. Качественно и эмоционально. Оставил одно, чтобы обрести другое.
Проблема в том, что другого в столице почему-то не оказалось.
Ещё отчетливее стало понимание, что Минхёну нельзя на месте стоять, чтобы не иметь возможности вот так в собственных мыслях тонуть.
Доён вернулся с наступлением темноты, первым делом ослабшего сородича обнял по-дружески всего одной рукой, не встретив никакого сопротивления, и шепнул, что пора в путь. Отдал всё ещё малость влажную и тяжелую одежду, стопкой сложенную на второй ладони. Минхён принюхался — ни гари, ни грязи, ни душка подгнившей травы. Всё чистое, очень старательно отстираное и, видно, если развернуть плащ, заштопанное. Ровно и симпатично, почти незаметно. Даже рубаху самую малость исправили, распадающиеся на волокна края умело заметали. Переодевался парень быстро, желая вновь оказаться в знакомой и приятной телу одежде, но знакомо и приятно себя от этого не ощутил. Хотел поскорее начать двигаться дальше, не зная точно, куда.
Внизу, на первый взгляд, никого не оказалось, но, стоило гарпиям подойти к двери, как женщина тихонько, очень непохоже на себя, высунулась с кухни. Её строгому лицу улыбка, даже лёгкая, совсем не шла. Дети спали, и Минхён не успел увидеть всех, отчего расстроен был не слишком.
— Я запрусь, ты только постучи, как вернёшься, — шепотом произнесла она, кивая Доёну, а потом выжидающе посмотрела на тут же отвёдшего взгляд Минхёна, — а тебе хорошей дороги. Возвращайся скорее.
Об этих словах нелюдь задумался в момент, когда дверь за ними с менестрелем закрылась. Казалось, между музыкантом и хозяйкой был некий личный разговор. Он, вроде, не собирался возвращаться, женщину эту запомнил не столь вежливой и пока не знал, куда направляется. Важно было просто покинуть город, до ворот которого Доён любезно предложил проводить кратчайшим путём, а оттуда Минхён уже разберётся, что делать. Ему не впервой двигаться без чёткого плана.
На улице пусто. За время, которое парень провёл в человечьем доме, насыпало совсем немного снега, и тот, за день чуть подтаяв, к вечеру заледенел, образовав скользкую неровную корку, по которой двое почти катились в некоторых проулках. Двигались вдоль стен, так никого и не встретив, и, когда показались одинокие ворота, остановились.
— Это тебе, — внезапно впихнул Доён увесистый звенящий мешочек, — накопления наши с Тэёном. Не все, конечно, они и нам понадобятся. Отдашь Джено, чтобы он мог вернуться, если совсем погано станет. Боюсь, скоро он и впрямь захочет вернуться.
— Джено? — непонимающе уточнил Минхён, чуть наклонив голову и натянув капюшон понадёжнее.
— Да, ты идёшь к нему.
И нелюдь не успевает даже воспротивиться, только молчаливо возмущается, открывая и закрывая рот, отчего Доён по лбу себя ударяет слабо.
— Думай! Я бы тебя в жизни не отправил вникуда. Юкхей в прошлый раз говорил с ним. Предложил поискать заработок подле консорта.
Минхён делает маленький шаг назад и чуть прищуривается, пока не понимая, к чему же клонит менестрель.
— Я поначалу решил, что мальчишка спятил, раз эльфа отправляет к человеку, что лесных жителей не слишком жалует, а теперь… Думаю, он готовил почву к своему возвращению. Попытался внедрить туда кого-то, разделяющего его взгляды. Боюсь, Юкхей знал, что станет королём, ещё до того, как рассказал об этом тебе, — Доён шептал заговорчески, и глаза его странно блестели азартом, — я могу ошибаться и переоценивать Вона, ведь, честно, помню его не столь рассчетливым, но, если он где и есть, то рядом со своим отцом. Там же, куда отправил Джено.
Взглянув на мешочек, зажатый в своей ладони, парень вдыхает холодный воздух полной грудью в попытке осмыслить услышанное, а потом складывает вещицу в сумку, вместо неё вытягивая парочку кристаллов.
— Это с Турмалиновых Скал, — бросая взгляды по сторонам, негромко говорит Минхён, — мы с Юкхеем посетили их сердце и нашли это.
Менестрель протягивает ладонь, но смотрит пытливо в чужое лицо, не увереный, что ему эти светящиеся камушки и впрямь отдают просто так. Минхён кивает еле видно, подтверждая своё намерение поделиться частью гарпиевой истории.
— Спасибо. Тебе нужно на северо-восток, — медленно, словно опасаясь не быть понятым, прожевал Доён, а потом пальцем указал в нужную сторону, — к морю. Там залив короля-консорта и его же замок. Если не увидишь сразу, просто пойди вдоль утёса, но ни в коем случае не суйся в воду. Если Юкхей где и есть, то только там. Расскажи ему о восстании, а я попытаюсь народ задобрить, чтобы они не кинулись на королевскую семью, когда они вернутся. Будь готов ко всему.
Минхён лишь кивает на каждое новое предложение. Ноги его уже сами стремятся к воротам, но не дослушать нельзя, пока менестрель раздаёт ценные указания. Парень даже злиться не может, что Доён сразу не рассказал обо всём.
— Помни, если у тебя не получится, а я наобещаю возвращение принца, меня на части порвут. Слышишь? На твоей совести моя смерть будет.
И тот глазами бегает, вздыхает и губы облизывает в нетерпении, отряхивая несуществующие пылинки с бордового плаща на чужих плечах. Музыкант будто сказать что-то хотел, но удерживался от слов. Было нечто, так сильно этого парня беспокоящее.
— Попытайся найти Юкхея до того, как тебя найдёт консорт. Сделай так, чтобы Юкхей увидел тебя первым, да хоть в окно к нему влезь, только другим обитателям замка на глаза не попадись. Будет сложно, но ты постарайся не помереть, нарвавшись не на тех, хорошо? А я буду ждать твоего возвращения. Вашего.
И парень бесцеремонно вторую гарпию обнял, шепнув неуверенно в его ухо:
«Не доверяй никому слишком сильно. Юкхей сын своей матери, но у него и отец есть»
Видно, прощания были не во вкусе Минхёна, и тот лишь кивнул в очередной раз с чуть дрогнувшей серьёзностью во взгляде, развернулся и быстро преодолел расстояния от проулка к воротам, скрывшись за ними.
Доёну было неспокойно. Если Минхён был шансом вернуть принца в столицу, то менестрель готов этим нелюдем пожертвовать ради малейшей вероятности возвращения жизни в прежнее русло. Он не сомневался, что этот парень выживет, но избавиться от мысли, что учёл не всё, не мог. Странно, что Юкхей, живший детство средь гарпий, не распознал сразу, что с одной из них путешествовал, хотя чужеродоность Минхёна была навязчивой и очевидной. Как и необычным решением было привлечь к происходящему Джено. Менестрель полагал, что несвойственные Вону, каким удалось того запомнить, действия, были предзнаменованием не слишком хорошим. Люди не всегда вырастали педсказуемыми. Это могло встать всему королевству боком.
Оставшись на месте, пока звук чужих шагов за стенами не стих, Доён окончательно осознал, что присутствие именно этого сородича ему нисколько не помогло. И, кажется, последнее напутствие Минхён не слишком отчётливо понял.
