Часть 48
25 мая 2025 г., 18:48
За воротами оказалось необычайно тихо и спокойно. От ветра шелестела последняя проступающая из-под снега жухлая трава, ветки деревьев скрипели, а немногочисленные, еще не впавшие в спячку животные копошились в последнем свете уходящего дня. Звуки явно были, но сам Минхëн притих, отчего ощущать себя стал на порядок собраннее.
Это не место стало тише, а мысли в голове прекратили кружение, испарившись почти полностью, и ощущение сложилось, будто голову в воду окунули, где все глухо и безмятежно. Уши почти заложило.
У него снова была цель, путь появился новый и неизведанный, море какое-то грозилось появиться, замок консорта и утëс. Ничего из этого парню раньше видеть не доводилось, значит, и знакомый лес вскоре кончится, снега продолжат покрывать королевство, и тропа будет полниться неизведанным. Идти всегда оказывалось проще, чем сидеть на месте, снедаемым собственными мыслями и вопросами, ответы на которые находились скорее к сожалению, ведь положение усугубляли и не могли утешить. В странствиях же утешение было не к месту.
Среди опасности, за стенами столицы, где варги ночами бродят, Минхëн был слишком занят, чтобы искать смыслы и сомневаться. Он сделал лишь, что от него требовалось, направившись в указанном направлении, сосредоточившись на окружающих звуках, высматривая следы недругов и обходя места слишком открытые. Хотел убраться подальше до захода солнца, когда вой поднимется на всю округу, а разум затуманит необходимость укрыться, убежать и притаиться. Ночью, даже будучи приспособленным ко тьме, Минхён не имел преимуществ перед хищниками, которых и при свете дня не одолел бы никакими силами.
После отдыха в городе, еды и сна, не прерывавшегося на тревогу, нелюдь чувствовал духовный подъем, был почти полон сил и готов вновь преодолеть большое расстояние. Однако не планировал подвергать себя опасности — почти мечтал о добром пути и скорейшем нахождении искомого без всяких непредвиденных ситуаций.
Главным было не запутаться в сторонах света и идти точно по прямой в надежде, что именно эта дорожка приведëт в маленькую цель в таком большом королевстве. Минхëн не слишком хорошо понимал, насколько ничтожны были его шансы с первого раза найти нужное место, но сам он уверен был в способности преодолеть колоссальное расстояние, а там пусть даже придëтся в два раза больше пройти, но замок уж найдëтся.
Варги находились поблизости. Незримые и неслышимые, но ощутимые и действующие на нервы. Если ночами воют, значит, днём шорохаются поблизости, и, пусть в глаза не бросаются, уже могут следить. От того, что парень их присутствия не заметил, спокойнее не становилось. Снег под ногами хрустел, не прибавляя Минхёну незаметности, и, как бы он ни озирался, ни движений не видел, ни звуков не ловил.
До захода солнца двигался быстро, как только мог, чтобы избежать столкновения со всяким, оставившим следы на дюжину миль от города. Не только пугающе-громадные волчьи, провалившиеся в сугробы до самой земли, но и человеческие, кое-где смазанные и неровные. Люди до сих пор ходили в лес в поисках пропитания, раз одна половина столичных лавок опустела, пока вторая загнула неподъёмные цены. Ставили простенькие силки, которые Минхён то и дело находил по пути разорёнными и растащенными частями по округе вперемешку со звериной шерстью, пропахшей застоялой кровью. Чудовища здесь расположились из-за них, не имя больше необходимости в настоящей охоте. Им с Юкхеем бы вернуться до того, как животные позарятся на самих людей, всё реже сующихся за стены из-за опасности.
Среди деревьев ориентироваться тяжело. Последние листья слетели, оголив ветви, на первый взгляд кажущиеся совершенно одинаковыми, пока тонкие стволы создавали монолитную композицию со всех сторон. Парень шел в противоположную сторону от собственных следов, чтобы не сбиваться с пути, наблюдал за мельчайшими неровностями на стволах, подмечал изгибы веток и любые ориентиры, способные помочь в дороге.
Но, невзирая на внешнее затишье, он не забывал об осторожности, прислушиваясь к различимым шорохам. Считал необычным то, как целые стаи громадых существ могли успешно скрываться в столь негустом лесу. Прятаться проще, когда видишь, от кого именно прячешься — этот принцип Минхён отлично помнил ещё со времен слежки за гарпиями, отчего был опаслив сильнее обычного. Подозревал, что недруги видят его, даже если подтвердить ничем не мог.
А следы тем временем редели, окончательно исчезнув к ночи, которую нелюдь хотел провести в пути, ведь не имел привычки расслабляться до того, как убедится в сохранности. Считал, лучше всего будет, если слышать завывания не придётся, не заставлять себя концентрироваться не на том, норовя свернуть с дороги в поисках какой тропы понезаметнее. Путь, имеющий конкретные точки назначения, ощущался совсем иначе, нежели поиски пути. Он не казался выживанием, не вызывал вопросов и не ставил перед каким бы то ни было выбором. Минхёну нужно просто идти прямо, избегая опасностей и не ступая в ручьи, чтобы не промокнуть, ведь запомнил он мокрые сапоги крайне неприятными. Всё-таки он шёл в противоположную от южных земель сторону, и рассчитывал, что ни одна тварь не решится забраться так далеко, как решился он сам.
Временных рамок не было. Доён не сказал ни слова о том, окажется ли Минхён на месте через день или, может, через год, и от этого желания сбавлять темп не было. Нужно торопиться, ведь впереди незнамо сколько миль непройденных. Хуже, что парень точно уверен — чем дольше будет идти, тем сильнее будет беспокоиться о том, не опаздывает ли.
Но всё было на удивление гладко. После всего одной пережитой ночи дни стали сменять друг друга, становясь всё короче. Лес не изменился, но Минхён сам стал по-другому к нему относиться. Ни уханье сов, ни стук дятлов или скрежетания сидящих в дуплах белок больше не беспокоили, ведь путать все эти звуки было не с чем. Сова — это сова, а не жадно дыщащее чудовище, с которым придётся сразиться в случае столкновения. Варги и впрямь дальше не забрались, скопившись в центре королевстства, но не заинтересовавшись его окраинами. Селения людские тоже не виднелись, и только редкие донельзя странные вещи напоминали о том, что некие люди в принципе на этих землях существовали. Там, где глаза видели, но ноги не доходили, ведь с тропы отклоняться нельзя, Минхён изредка находил засыпанные снегом полуразрушенные одинокие землянки, рассыпающиеся в древесную труху или пыль. Он не знал, жил ли там кто когда-либо, были ли эти постройки временным ночлегом для безбашенных путников, вроде него, или, может, домами каких лесных созданий, но близко не совался, чтобы не задерживаться.
Снег стал идти чаще. Иногда не прекращался долгими часами, ночами шёл, заставляя Минхёна отряхиваться долго и упорно после пробуждения. Спал парень редко, по необходимости. Довольствовался несколькими часами, но усталости не испытывал, ведь не изводился мыслями. Располагался на самых высоких ветвях самых крепких деревьев, обязательно поворачиваясь лицом в ту сторону, в которую после отдыха собирался оправиться. Его собственные следы заметало, стирая последние ориентиры.
Высоких дворцовых башен Минхён не видел давно, однако и некоего «моря» не наблюдал, как бы высоко ни забирался. Здесь повсюду непроглядный лес, растянувшийся до самого горизонта во все видимые стороны. Припорошенные снегом голубоватые ели сверху выглядели как единое полотно, от которого в глазах рябило, поэтому на разведку парень тратил самую малость от своего времени. Выглядывал иногда, чтобы в очередной раз убедиться, что обстановка не меняется, но не засматривался. Удручающим было который день подряд не видеть изменений.
А потом вдалеке появилась полоса чуть иного оттенка. Тонкая, едва заметная, такая же серо-голубая, что и лес, но необычайно ровная, плавно переходящая в небо. Такую в снег не разглядеть, а безоблачный день выдался всего один, став самым холодным на памяти Минхёна не за время путешествия, но за всю жизнь. На прокаженных землях зимы были отвратительными, мокрыми и грязными, мешающими останкам крыс как следует разлагаться, лишь изредка белоснежными и по-настоящему морозными. А в этом краю словно сам мир другим был. Обычно не мёрзлого нелюдя, замотанного сейчас туже обычного в застёгнутый на все пуговицы плащ, действительно порой потряхивало. Пальцы едва сгибались, ноги ныли, а уши онемели давным давно. Иногда он даже проверял, на месте ли те, ведь ощущения очень походили на такую же глухую пустоту, как когда тело было подогнано под нелепые человеческие параметры.
Минхён бы в жизни не поверил, что лучшим чувством за всё путешествие будет то самое, в котором все части тела оставались там же, где и должны быть. Он иногда всерьёз думал, что по дороге пара пальцев или, может, хотя бы ухо точно отпало.
Теперь нелюдь не снимал капюшон, но больше не с целью сохранить своё происхождение в секрете, а чтобы просто не мёрзнуть так сильно. В его опустевшей сумке не было ничего, чтобы хоть немного утеплиться, а только нож, выпотрошенная куропатка и сколько-то хлама, оставшегося от их с Юкхеем похода. Перья под одеждой всегда стояли дыбом, сохраняя согретый воздух и делая Минхёна на вид чуть больше, чем тот на самом деле был, несуразнее и даже малость смешнее. Голова на ставших шире плечах выглядела чужой.
Наверное, он воспринял указание идти в одну сторону слишком радикально, ведь даже поля не обходил, что обычно делал в целях безопасности. Напролом шёл через любую местность, заботясь, конечно, что находится в уязвимом положении, но перебарывая себя. Не сбиться с пути казалось делом куда более важным, да и какой сумасброд может зайти так далеко?
Однако тонкая струйка дыма, шедшая как раз из нужного направления, твердила, что Минхён не был единственным. Парень вначале решил, что однообразие потихоньку туманит зрение, но, чем ближе он подбирался, тем более был уверен в том, что именно видит.
Вот теперь захотелось обойти, потому как парень не знал, могут ли волки, лисы или птицы жечь костры. Представил сразу, как лесные зверушки сидят на поваленных деревьях, закинув одну лапку на другую, и на палочках над костром какие-нибудь замудрённые зимние грибы жарят. Лучше так, чем встреча с людьми.
Свернув сильно заранее в сторону, чтобы не наследить лишнего, он неустанно глазами следил за направлением, которого должен придерживаться. Пошёл сразу осторожно и тихо из опасений, что незнакомцы могли растянуться на большое расстояние и уже сейчас наблюдать, как нечто в ярком плаще крадётся среди голых стволов деревьев.
А потом замер на месте, погрузившись в сомнения. Юкхей должен быть в той стороне, возможно, в замке консорта, но даже Доён, давший наводку, от гарантий воздержался, пусть и сам страшно надеялся, что был прав. Проверить не помешает, а Минхён, вроде как, вполне успешно и в столице скрывался. Неужели в лесу, в почти своей стихии не сможет незамеченным проскользнуть мимо, заодно проверив, нет ли среди тех наверняка людей хоть одной знакомой фигуры?
Он стоял на месте непозволительно долго, взвешивал все «за» и «против», приходя к неутешительным выводам. Изводился мыслью, что может подставиться под удар напрасно, но также и боялся упустить нечто важное, если струсит и пройдёт мимо. Один маленький шанс встретить Вона противопоставился здравому смыслу, однако Минхён вполне здравым счёл решение всё-таки проверить. Аккуратно, незаметно, ненавязчиво, исподтишка. Подглядеть, как он подглядывал за гарпиями, а потом уйти, как он ушёл от тех же.
Лишь в такие моменты плащ казался излишне ярким, а снег хрустящим. Тут нет возвышенности, с которой удобнее всего было бы наблюдать, а на дерево забираться бесполезно — другие ели, кажущиеся непроглядным ковром, отлично скрывают незнакомцев, ничуть не пытающихся затаиться.
Множество веселых голосов Минхён услышал ещё до того, как почуял запах дыма. И впрямь группа человеческих мужчин, если судить лишь по неразборчивым беглым разговорам. В лесу любой возглас отскакивает от стволов деревьев многократно, звучит громко и неуместно среди дикой природы, путает, когда пролетает за спиной, обмануть пытается и висит в воздухе. Лесное эхо обладало почти мистическими свойствами, множа звуки всего живого и посылая разными тропами, будто источник располагался у каждого дерева, оставаясь при том невидимым, несуществующим даже. Именно сейчас приходилось полагаться больше на зрение, чтобы нужную сторону света не потерять случайно.
Тут, насколько парень помнил, никто полезный не водился, чтобы на него охотиться, да и селений на обозримых территориях не наблюдалось, чтобы сказать, будто эти люди добытчики или деревенские, пришедшие по какому важному делу. Глушь до того тëмная, что сам факт наличия здесь разумной жизни заставлял задуматься, не пошëл ли в какой-то момент Минхëн обратно.
Он приближался понемногу, искал наледи, что не так сильно хрустели, вглядывался в зазоры меж стволов, чтобы первым увидеть незнакомцев, и пытался прятаться за не слишком толстыми деревьями. Не было тут просто достаточно внушительных, чтобы перекрыть бордовый цвет его плаща. На фоне многих потрясений, что довелось пережить за короткий срок, Минхëн чувствовал себя спокойно: дыхание не сбилось, сердце не зашлось, руки не затряслись, а сознание оставалось ясным, сколь близко ни удавалось подобраться.
Ему везло. Избежал опасности в покинутой гарпиевой общине, где нескольких его сородичей разорвали незадолго до его прихода, умудрился не наткнуться ни на одного человека в столице, пройдя через ту безо всяких препятствий, а также не встретил варгов в городских окрестностях, пусть видел следы и слышал вой. Кроме холода проблем не было — даже пропитание находилось на редкость легко, а ведь поймать кого съедобного и в лучшие времена было непросто. Стоило разминуться с Воном, как на нелюдя свалилось небывалое благословение.
Минхëн был несвойственно для себя расслаблен и уверен, осторожен ровно настолько, насколько оно требовалось, без любого намëка на панику, обычно дающую о себе знать в окружении людей. Ему все ещë хотелось избежать встречи, но это желание более не являлось столь стихийным и непреодолимым.
В паре ярдов виднелось множество следов, и были среди них как человеческие, так и лошадиные. Из земли среди деревьев виднелись тонкие пеньки со свежими срубами, по снегу раскидались особенно бесполезные и упругие от влаги веточки, а голоса звучали громче.
Не было среди них ни одного знакомого, и Минхён, подобравшись и так критически близко, больше не видел смысла оставаться, если бы не одно единственное, едва различимое средь гомона и неразборчивое «наш принц», ударившее по ушам слишком чётко. Это не было Юкхеевым именем, но точно к человеческому юноше относилось, заставив замереть на месте в ожидании ещё каких известных слов. Ему нужна была веская причина, чтобы подойти и подвергнуть себя опасности, и упоминание о Воне ею определённо являлось.
Потребовался лишний десяток шагов, чтобы укрыться за деревом особенно толстым и способным скрыть этот навязчивый багровый плащ. Здесь ветра нет, пусть и холод адский, и то было ни хорошо, ни плохо: нечему раздувать вырвиглазные среди белизны полы, как и нечему проглатывать посторонние звуки, способные нелюдя выдать с потрохами.
Меньше десятка мужчин, видимых издалека лишь тёмными пятнами, были тепло одеты и не имели на себе каких-либо опознавательных знаков, способных разоблачить статус. Костёр в их кругу расположился большой и жаркий, пахнущий едой и даже с расстояния теплом, искажающий пространство и мажущий лица слишком сильно, чтобы те разглядеть.
Минхёну оно и не надо. Среди этих людей Юкхея нет — в глаза не бросается никто настолько рослый и плечистый, голоса знакомого не звучит, задорной интонации или вкрадчивых объяснений. Парень нечаянно натолкнулся на группу совершенно чужих.
И, стоя за деревом, примечая ещё пару человек поодаль, он думал, что и про озвученного принца обознался. Разговоры этой компании имели характер исключительно низменный и житейский, вроде обсуждений собачьего холода, пережаренного мяса и свербения в заду, упомянутом уже тише, словно кто стеснялся.
Однако в этом говоре было и нечто непривычное, людям крайне несвойственное. Безмятежность. На пути Минхёна впервые встретились те, кто не бедствовал, не сетовал на тяготы и не погибал от невзгод, а весело и по-дружески общался с себе подобными, смеялся и не озирался в страхе за свою жизнь.
Они не выглядели плохими людьми, не походили на головорезов или наёмников, не грызлись за последний кусок булки, а всё равно были людьми. Ходили в их с Донхёком лес, вынюхивали, топтали и без того полудохлые растения, отловить пытались, в итоге преуспев. И они же вешали на площади тех, кто всего-навсего за благополучие боролся, высказывал недовольство властью и искал лучшего для своих семей.
Пусть и они, и их свербения остаются в глуши, а Минхён сворачивает, чтобы обойти это сборище по кругу, не подставившись под удар. Нет среди людей безопасности и покоя, а что сам парень человека ищет, так это совсем другое.
Передвигая ногами осторожно и тихо, он не сводит глаз с мелькающих за деревьями силуэтов, чтобы быть точно уверенным в отсутствии ответной слежки. В лучшие времена он бы и близко к подобным не подобрался, но сейчас находил себя не в меру спокойным и беспристрастным, дышал ровно и даже позволял себе моргать без опасений упустить что-то важное.
В момент, когда голову пришлось поворачивать за собственное плечо, чтобы следить за необычной компанией, Минхён ускорился, выходя к нужному направлению, в котором планировал продолжать путь по той же неизменно прямой линии, что уже наверняка сбилась давным давно. Там встретилась очередная землянка с упавшим на её крышу толстым сосновым стволом, к веткам которого в ряд стояли привязанные лошади, фырчащие и перетаптывающиеся с ноги на ногу.
При всей своей неприязни к лошадям, Минхён задумался, что ему одна такая не помешала бы, чтобы сподручнее до места добраться, да только внимание к себе привлекать, трогая чужих животных, не хотелось. А если по дороге помрёт такая животина? По снегу не проберётся? Ему и самому порой было тяжело идти.
Чуть поглядев на этих несчастных, он уже было хотел отвернуться окончательно, чтобы скрыться, как тут раздался звучный хлопок и громкое ржание, от которого весь ряд встрепенулся и забеспокоился. Одна из лошадей без всяких предпосылок лягнула другую в бок, заставив ту отойти, насколько позволял примотанный к ветви повод, и теперь крутила головой, тянула собственную привязь и буянила, озлобленно дыша и утаптывая копытами проступившую сквозь снег землю.
У Минхёна чувство, что где-то он уже видел лошадь с настолько же дрянным характером, но они не слишком похожи. Обе рыжие, с удобным на вид крупом, с одинаковыми в изгибах ушами, только эта какая-то больно шерстяная, обросшая и на фоне других лошадей чуть высокая. В путешествии не имелось возможности сравнить Кобылу с другими её родичами, но парень уверен, что та была очень средненькой.
И всё-таки этот исключительно неприятный норов заставил чуть крепче под плащом сжать ладони в кулаки и помяться на месте от злости на себя же. Минхёну интересно, и от того пакостно. Вот он подойдёт, чтобы в эту морду заглянуть, и как раз попадётся, а оно того не стоит. Даже если и впрямь знакомая лошадь, что с того? Не отвяжет ведь он её, не запрыгнет сверху и не ускачет, потому что теперь она кого-то другого возит, и они, между прочим, немножко враждуют.
Отсюда людей из-за землянки этой не видно, зато хорошо слышно. Они всего ярдах в пятидесяти от оставленных животных, общаются беззастенчиво и явно ощущают себя хозяевами положения, не ожидая в такой дали среди мороза встретить кого-либо. Ему только поближе взглянуть — никто и не заметит.
Глянув на всякий случай по сторонам, Минхён осторожно сделал лишь пару шагов вперёд, и эта лошадь тут же вывернула шею, взглянув прямо на него одним из своих больших тёмных глаз.
Парень скривился в отвращении и несдержанно выдал уже привычное тихое «фу», ведь это и впрямь была Кобыла, к зиме чуть утеплённая, но всё такая же противная. Невероятным совпадением показалась эта встреча, ведь расстались они почти на противоположном краю королевства, чтобы позже каким-то образом оказаться в одном и том же месте в одно и то же время. Вот только подобное везение Минхёну совсем ни к чему. Он лишь начинает вновь отступать, не разрывая зрительного контакта с точно узнавшей его лошадью, что от такого отношения до скрипа натянула повод, затоптала пуще прежнего, подняв снег в воздух, и запричитала на своём, отбрыкиваясь от остальных лошадей, не знающих, куда бы укрыться, чтобы под раздачу не попасть.
Она привлекала к себе внимание слишком активно и настойчиво, рисковала привлечь тех людей, что за полминуты доберутся сюда без проблем, а Минхён не знал, куда себя деть. Ему нужно срочно убежать, и, определив наскоро нужную сторону, нелюдь отворачиваеся, готовый отступать, но краем глаза видит недвижимое тёмное пятно, уставившееся прямо на него. Именно там, куда нужно идти, что мгновенно ввело в ступор и запутало, заставив чуть затрястись на месте от непонимания, куда же именно отступать в случае, когда единственная верная дорога перекрыта. Нечто стояло на месте, не подбираясь и не отдаляясь, смотрело внимательно и пытливо, пока сам парень голову не поворачивал, лишь искоса следя за незнакомцем и натягивая капюшон до самых глаз. Минхëн до последнего верил, что его, облаченного в яркий плащ и стоящего преступно близко к чужим лошадям, не видно, но также и надеялся, что проблема разрешится, если он просто еë проигнорирует. Игнорировать такое сложно, когда руки подрагивают, желая импульсивно сделать хоть что-то, способное отвлечь и спасти. Юкхей говорил на людей не пялиться — решат, что на драку нарывается, однако сам Минхëн все-таки хотел бы видеть, не направил ли на него оружие незнакомец. Если он сейчас полезет в сумку за кинжалом, то с потрохами выдаст своё намерение применить силу в случае необходимости, спровоцировать конфликт, которого не желает, но от которого и убегать не будет. Нельзя от людей бежать, спину им показывать не стоит. Гордость не позволит струсить.
— Чего это ты тут делаешь? — человеческий голос не кажется враждебным, а всерьëз удивлëнно интересуется и звучит негромко, именно так, чтобы даже эхом не разнестись по округе, но до застывшего и оценивающего ситуацию Минхëна дотянуться. К нему люди не относились так, если не были знакомы, а среди знакомых… Этого конкретного парня, пока неразличимого из-за невозможности взглянуть прямо в лицо, он точно не знал. Зато помнил, как сильно ненавидит, когда всякие люди пытаются заговорить — оно всегда не к добру, к травмам и опасностям, к неприятным последствиям и словам.
— Да ты не бойся, я ведь просто спрашиваю, — не громче обычного продолжает человек, не дождавшись внятного ответа и лишь наблюдая, как Минхён чуть отходит к лошадям, чтобы хоть малость себя обезопасить. Голос у незнакомца смягчился еще сильнее, повыше стал и почти сошëл на нет, когда некто сделал шаг вперëд, наклоняя голову, чтобы даже несмотря на безопасное расстояние заглянуть под чужой капюшон. Что-то в этом тоне было жалостливое — таким с протянутой ладонью подзывают поджавшую хвост псину, когда желают помочь или, напротив, приманить и ударить хорошенько, чтобы скулила и билась в панике, зажатая в угол.
Минхëн, отступающий понемногу и не дозволяющий к себе приблизиться, и впрямь мог сойти за забитую шавку, силящуюся слиться с окружением, но на деле ею не являлся. Он действует осторожно из одних только соображений безопасности, думает над тем, стоит ли просто этого мальчишку убрать, чтобы тот шум не поднял, но сомневается, что доберëтся быстрее чужого крика и не замешкается, ведь почти принял человечью мораль. И ему не нравится, что очередной глупец считает, будто он хоть немножечко боится. Ненавидит людей, сталкиваться с ними не желает, проблем себе не ищет и хочет поскорее уйти, но уж точно не боится. Минхён лишь немного голову поворачивает, чтобы краем глаза увидеть этого парня, но себя не показать.
А тот стоит, чуть сгорбившись и выставив вперëд ногу, будто готовится подойти. Ростом едва превосходящий Минхëнов, одетый в тёмно-изумрудный плащ с пушистым серым воротником, прячущий в этом меху подбродок и темными глазами из-под светло-пшеничных волос глядящий внимательно парень в руках держал доселе невиданную вещь. Это, вроде, лук, да только детский какой-то, мелковатый и слишком вычурно украшенный золотыми лозами узоров на почти чёрной древесине толстой ручки, за которую незнакомец держал. Минхён чуть склоняет голову, чтобы лучше разглядеть, зачем вообще на подобном оружии эта ручка, ведь мешаться будет при стрельбе. Сомневался, что эта вещица вообще пригодна для хоть какого-либо дела, кроме ублажения взора, ведь размер её доверия не внушал, пусть на вид это нечто казалось очень даже увесистым.
Радовало, что его, кажется, не собирались пускать в ход, ведь поза незнакомца, пускай не слишком расслабленная, и этот странный хват напрягали, но выглядели слишком уж неудобно, чтобы мгновенно произвести выстрел. Пока этот человек будет доставать стрелу и натягивать тетиву, Минхён два раза скрыться успеет, даже если по пути гордость свою уронить придется.
Кобыла делу не помогала, так и притаптывая на месте, не позволяя другим лошадям расслабиться, а нелюдь, по неосторожности к ней приблизившись, чуть не получил по коленям, тут же в отместку пихнув плечом животное в бок, чем у неизвестного вызвал лёгкий смех.
— Знакомы что-ли? — тот, как ни крути, выглядел безобидным. Совсем юный, опрятный и осторожный, с чёткой речью и без единого увечия на молодом лице. Минхён всё ещё не рисковал смотреть прямо в глаза, не хотел выдать в себе ничего лесного и дикого, держался пальцами обеих ладоней за полы своего плаща, чтобы никакая нелепая случайность не обнажила трепещущие под тканью перья, — мы её у западной границы выкупили, потому что одна из наших померла в пути. Ты тоже путешествуешь? Очень уж легко одет. Не мёрзнешь?
А ему уже давно не холодно. Парень напряжён до того сильно, что ему, на деле, почти жарко, и дыхание всё-таки сбилось. Чем дольше длится молчание, тем выше вероятность, что пока благосклонному человеку этот фарс надоест и заставит действовать более решительно. Минхëну тошно от мысли, что действительно лучше ответить, чтобы еще подозрительнее не показаться. Необходимо сойти за своего.
— Знакомы, — короткий ответ кажется меньшим злом. Он знает, что среди людей есть достойные, пусть и в количестве до смешного ничтожном, но не надеется на удачу, пусть именно этот человек и выглядит в крайней степени безобидно, — путешествовали вместе.
— Говори громче, — почти перебивает юноша, ничуть не повысив голоса и не раздразившись, — есть хочешь? — и делает пару осторожных шагов навстречу, силясь заглянуть под бордовый капюшон, узнать, с кем же всё-таки дело имеет, — мы почти закончили ужинать, но кое-что осталось, а потом на север. Тебе, случаем, не туда же? Мы могли бы пойти вместе — всяко веселее и безопаснее, чем в одиночку блуждать, — незнакомец словно запнулся, запутался с собственным языком перед тем, как сделаться тише. — Ты ведь один?..
А вот последний вопрос пролился неуверенно, и в нотках едва пробилось не опасение, но что-то, заставившее нелюдя дёрнуть пальцами под плащом в очередной обречённой на неудачу попытке достать кинжал. Так звучало желание верить, что Минхён и впрямь тут один.
На нём не иначе, чем проклятие какое, вселяющее в любого оказавшегося рядом человека непреодолимое желание начать бесполезный глупый разговор. Ни разу ещё ни единая живая душа не прошла мимо при виде одичавшего исхудавшего бедняжки, которым, судя по всему, Минхён казался окружающим. Они с Юкхеем точно так же познакомились, да и именно этот парень держался очень похоже: лишних движений не делал, говорил вкрадчиво в попытках доверие завоевать, держал оружие подальше, предлагал решение проблем. Разница в том, что на сей раз Минхён ни в чьей помощи не нуждался, проблем не имел и, что важнее, не хотел новых при всём своём неумении те избегать. Парень кивает — он тут один.
— Не стесняйся. Мы приличные люди.
У него интересная улыбка, разрез глаз какой-то не такой, хищноватый, и вообще на редкость симпатичное и светлое лицо для человека, что Минхён видит, повернувшись чуть сильнее. Может, кто важный, но уж явно не простой крестьянин. Ещё и этот богато украшеный «лук», добротнейший плащ с висящими от плеч пустыми рукавами, виднеющиеся под ним высокие начищенные до блеска сапоги с позолочеными вставками и ремешками. Очень уж роскошно и изысканно.
И тот смеётся негромко, заприметив тихую заинтересованность и переступает с ноги на ногу, заставляя металлические крепления позвенькивать. Толкает задумчиво языком собственную щёку во рту, замолкая тут же, и обращает внимательный долгий взгляд в сторону, откуда доносились мужские голоса.
Они не приближались, продолжая вести беседы и смеяться по-дружески, скрипеть кожаными вставками на одеждах и, к удивлению, не представлять опасности.
Но, когда человек взгляд возвращает, они оба замирают окончательно.
Минхён на него в упор смотрит, глазами встречается всего на мгновение, видит отчётливо, как в чужом взоре что-то меняется, зрачки расширяются и голова чуть отклоняется назад. Наблюдает, как рука этого парня вздрагивает перед возведением странного оружия.
Он успевает лишь рвануть назад, когда раздаётся механический щелчок, предшествующий непродолжительному свисту. Толстая и короткая стрела, не похожая даже на нормальную, врезается в ствол поваленного дерева с оглушительным стуком, разрывая кору и раскидывая щепки по сторонам. Так близко, что крошечные колкие ошмётки дерева попадают в глаза и ранят веки, требуют зажмуриться, потереть ладонями, чтобы избавиться от болезненного неудобства.
От неожиданности Минхён путается в плаще, не может нащупать прорези, чтобы через них высвободить кисти рук, ещё сильнее отходит назад и почти наваливается спиной на ни в чём не повинную чужую лошадь, не введённую во страх выстрелом. Дыхание сбивается, время останавливается, ведь эта штука пролетела прямо перед носом и остановилась в опасной близости от головы. То не было попыткой защититься — человек пытался убить одним движением.
От прошлой приветливости незнакомца и следа не осталось, учтивость в лице сменилась внезапной жестокостью, не жалующей объяснений и не приемлющей сострадания. В этом не было и капли привычного страха перед неизведанным— одна ненависть в потемневших глазах и ожесточившихся нахмуренных бровях. Что-то гораздо более глубокое и личное, чем простая неприязнь к непохожим. Он смотрел так, будто увидел заклятого врага, и не имел выбора, кроме как расквитаться с ним на месте, раз уж представилась такая возможность.
У Минхёна кровь закипает от мысли, что он ничего такого не сделал, ни пёрышка не показал, ушей не раскрыл, даже клыки оголить не успел, чтобы стать обнаруженным, а уже нарвался на неприятности. Никому не навредил, ничего чужого не взял, а всё равно столкнулся с ненавистью, которой, как думал, нисколько не заслужил. В него стреляли просто так, как и в самый первый раз, но это орудие могло стать смертельным, попади оно точно в цель.
Уши заложило всерьёз, сердце забилось очень близко к начавшему подрагивать горлу, и парень перестал слышать голоса, исходящие из людского лагеря. Если это не слух подводил, то те мужики уже направлялись сюда, почуяв неладное. Слишком уж звучным показался тот выстрел.
Минхëн теперь не скрывается, раз уже в немилости, шуметь не стыдится, ведь избежать опасности не смог. Сплоховал, сам захотел к Кобыле подойти, сам порасчитывал, что среди этих людей может Юкхей оказаться, ведь про принца что-то точно слышал. И был в итоге вынужден показаться, раскрыв плащ со стуком упавших на снег оторвавшихся пуговиц. Он первым делом быстро припал подушечками пальцев к невольно закрывшимся векам в попытке протереть заслезившиеся глаза, но услышал грохот, на который тут же поднял голову.
Этот некто откинул своё тяжелое оружие и шумной поступью скоро направился навстречу, потянувшись рукой к ножнам на поясе. Он тяжело дышал, не моргал и не сводил глаз с засуетившегося нелюдя, открывшего таки почти чёрные на фоне снега перья.
Времени мало. Тем мужикам идти сюда меньше минуты, а выстрел они должны были услышать, пока Минхён даже рассмотреть происходящее по-хорошему не мог из-за влаги, старающейся вымыть древесную пыль из глазниц. Он вот-вот собьётся с пути, потеряет направление, в котором должен идти, не доберётся просто до моря.
Бежать стыдно, оставаться на месте нельзя, а парень всё наступает, красноречиво вытащив длинный меч. Между ними остаётся всего шесть шагов, когда тело нелюдя реагирует на ставшую очевидной опасность, заставляя перья трястись и грудь вибрировать. Он клокочет как никогда громко и неистово, лишённый ориентиров и взбешёный несправедливостью, горбится невольно и топчет на месте, до сих пор не избавившись от боли. Он ни в чём не провинился, чтобы это заслужить.
И открывает глаза как раз в момент, когда сияющее светлое лезвие норовит оставить на лице неспособный затянуться шрам. Подаётся назад резко, почти ударяясь головой о ствол поваленного дерева, едва успевает извернуться, когда очередной удар оказывается колющим и стремится попасть в живот. Лезвие попадает по крылу, но руки под перьями не касается, рвёт плащ со стороны спины. Минхён осознаёт каждую деталь, покрасневшими глазами может рассмотреть плетение на рукояти чужого оружия. Безоружный, не успевающий достать кинжал, он готовится к худшему, но понимает всё как никогда чётко. Шансов против человека с мечом нет.
Но тот потрясывается, имея в себе не только ненависть. В этот самый момент Минхён думает, что они виделись раньше с этим мальчишкой. Он не узнаёт эти черты, но второй глядит так, будто точно встречал буйного нелюдя, и та встреча не была приятной.
Минхён этим промедлением пользуется, обхватывает быстро ладонью чужую, впивается в неё когтями и сжимает, что есть сил, пока тепло от крови не становится, и незнакомец вскрикивает, подгибая колени.
— Сука, пусти! — но меч падает на землю, оставляя обоих в равном положении, если б не спешащие на выручку друзья этого недоброжелательного путешественника.
Этот конфликт нужно закончить прямо сейчас, уйти и вернуться к тропе, отыскать, наконец, Вона, но в человеческих глазах желания убить не убавилось даже в момент, когда лицо стало ближе. Они и впрямь почти одного роста, но это Минхён понимает в момент до крайности неподходящий — парень бьёт того лбом в переносицу, рывком высвобождая ладонь и не боясь порвать на ней кожу сильнее прежнего о прочные когти лесного жителя.
— Думал, я тебя не узнаю?! — лишь слышит Минхён, когда пред взором всё темнеет и плывёт, и чувствует новый удар в висок кулаком, отклоняясь невольно в сторону. Он не понимает, почему уступает по силе, и от этого чувствует волнами накатывающую панику, теряет ясность ума, — и хватило совести человеком прикидываться!
Но Минхён не специально. Не со зла, а чтобы подобного не произошло. Этот парень к нему по-людски сперва отнёсся, и это было главным доказательством, что не зря нелюдь облачился в чужую культуру.
Не видя ничего перед собой, он замахивается для удара, но лишь наталкивается на подставленное предплечье, проходясь когтями по металлу наручей со скрипом. Этот человек в сражениях точно не первый день, знает, как себя вести, а Минхён только дурашливо палкой махал и заслужил ничью с поддавшимся Юкхеем. С двух сторон у него лошади, с третьей — дерево и землянка, стена которой спиной чувствуется, а последний путь перекрыл незнакомец, не постеснявшийся подло ударить в грудь, выбив воздух и лишив опоры. Нелюдя эта боль насквозь прошибает и обездвиживает, согнуться заставляет, опустив взгляд на чужие ноги. Незнакомец стоит на тех крепко, и это нужно исправить.
Что-то поднимается от живота выше, застревает в горле, а зрение вновь затуманивается — Минхён не двигается, как бы ни старался, и чувствует, что вот-вот упадёт, бросая все силы на попытки не подкоситься. Он проигрывает даже на равных условиях, чувствуя себя как никогда жалким.
Происходящее кажется стремительным, но при этом медленным до ужаса, а злость всё не приходит. Парень по-прежнему не хочет навредить сверх меры, желая лишь пережить это столкновение. Он готов отбросить гордость и бежать, даже если ненавидеть себя до конца жизни за это будет, но не может — его вот-вот вырвет.
И, когда удаётся сделать вдох, на Минхёна сваливается удача. Совершенно случайно его от слабости отшатывает в сторону, и незнакомец промахивается очередным ударом, а гарпия мгновением этим пользуется, делая ставку на один единственный выпад.
Он подбивает обе чужие ноги своей в сторону, и человек валится на землю, вытягивая обе руки и захлебываясь воздухом от неожиданности. Минхён через него переступить пытается, но парень успел во время падения схватиться за ворот бордового плаща, и сейчас утягивал создание за собой, перемещая потасовку в другую плоскость.
Нелюдь оказывается сверху, и сразу же получает по лицу, чувствует, как его пытаются скинуть, но знает, что умрёт, если позволит сделать это. Обеими ладонями он вцепляется в чужую шею, чувствует, как под кожей бьётся кровь неистово, а человек всё колотит по плечам, стремительно теряя собранность от страха за свою жизнь. Минхён перетянул на себя преимущество, но думать не может, пока с разных сторон прилетают удары, и сжимает руки крепче, стискивая зубы и скалясь, смотрит как никогда печально на совершенно неизвестного юношу и сквозь сжатые губы произносит «я хочу уйти живым».
Убивать нельзя. Не теперь, когда самому нелюдю смерть не грозит. Если задушит, то уже не из желания с собой унести, а просто так.
Покраснев и переключившись на хватку на шее в попытках ту ослабить, человек бормотал что-то неразборчивое, скоблил короткими ногтями бледные пальцы, пытался ответить, но не мог из-за перекрытого воздуха.
— Я просто уйду без крови, — уверяет Минхён, глядя в ненавидящие глаза напротив, не ощущая больше ударов, и ослабляет хватку ровно настолько, чтобы услышать ответ. Он готов даже простить это нападение, лишь бы добраться до моря.
— Ну уж нет!
И вторая рука незнакомца пропадает из поля зрения, лошади с обеих сторон топчут копытами оглушительно, норовя наступить, а потом звучит тихий стук. Глухой из ниоткуда, принёсший новую вспышку боли.
Минхён не сразу понимает, что происходит, только чувствует, как нечто рвёт его бедро, и опускает взгляд, понимая, что потерял бдительность. Нужно было убить сразу ублюдка, дотянувшегося до незаметного кинжала под изумрудным плащом и всадившего тот в гарпиеву ногу. Он не отпускает рук от шеи, сжимает крепче, ожидая характерного хруста, но раздаётся лишь бьющий по ушам скрежет, и руки сами отнимаются.
Ему больно до невозможности, до вырвавшегося из груди короткого крика, а человек победно улыбается окровавленными зубами, потроша его бедро до самого колена одним длинным и ровным разрезом. То мерзко скрежетала его собственная кость, до которой достало лезвие необычно тонкого, подобно листу пергамента, лезвия, мягко вошедшего в плоть и как по маслу рассёкшего мышцы. Боль до самой головы идёт, застилает взор и заставляет трястись, в глазах от ощущений темнеет, пока кровь пачкает примятый из-за копыт и драки снег. Парень сгибается, первым же порывом хватается за человеческую ладонь, держащую нож, заливается скулежом и несдержанным мычанием, едва не продолжает кричать, когда с силой вытаскивает из себя оружие, так и продолжая сжимать рукоять вместе с чужими пальцами.
Он растерял все мысли, разозлился всё-таки и позволил этой злости собою завладеть, прижал уши к голове, глядя из-под капюшона залитыми кровью глазами, затрещал тлеющими в груди обжигающими углями, клыки оголил и наклонился ближе. Их сцепленные руки трясутся от напряжения, когда окровавленный кончик лезвия приближается к человеческому виску. Минхён не умудрён опытом владения оружием, в драках не сведущ, но в отчаянии многим сильнее. Теряет кровь стремительно, готовится в любой момент лишиться сознания, но этого выродка он убьёт во что бы то ни стало, даже если в снегах посиневшим телом потеряется, когда подмога подоспеет.
А у человека взгляд из ненавистного делается растерянным, бегает из стороны в сторону, пока не начинает сиять, становясь внезапно испуганным. Детским почти, слезливым и непонимающим, пока рука, держащая кинжал, слабеет, позволяя гарпии всё ближе к лицу его подносить.
— Нет! — тот теряет голос, когда искренне просит, — прошу, нет!
А Минхён думает, что так и должно быть. Пусть боится и умоляет, пусть рыдает от ужаса в попытке жизнь себе сохранить. У него самого полный рот вязкой слюны, а горло всё равно пересохшее, нога повреждённая двигаться отказывается, и цели больше нет. Её боль и ярость стерли, оставив только вертящегося на земле мальчишку, тяжело дышащего и зажмуривающегося, будто это поможет не поплатиться за неудачную попытку гарпию убить.
— Только не твоя поганая кровь!
Это оказалось не страхом. Незнакомцу Минхён до слез противен, и даже смерть почтительнее, чем хоть малейшее прикосновение этой железистой алой жидкости к коже.
Нелюдь замирает, так и не убрав кинжал от скривлённого лица. Мир плывёт и меркнет, этот юнец искажается, а сам парень забывает, почему сидит на нём сверху с испачканным оружием и почему тело так адски болит, потряхиваясь от озноба. С такой ногой уже не сбежать — ему точно конец, но мальчишка… Он виновен, и за свою провинность должен поплатиться.
И слова выронить не получается от боли и злости, и, чтобы свою честь защитить, Минхëн убирает кинжал от виска незнакомца, опускает его ниже и рывком всаживает в бок под оглушительный крик. Неизвестный бьëт ногами по снегу, вьется ужом и запрокидывает болтающуюся голову, теряя последние силы к сопротивлению. Раз ему гарпиева кровь противна, нелюдь заставит ею захлебнуться.
Он не разбирает, куда бьёт, но делает это вновь почти в то же место, пока неизвестный не собирается замолкать, надрывая глотку и беспомощными руками пытаясь от себя оттолкнуть. К крикам подключаются приближающиеся голоса.
Они дрались так долго по ощущениям, но на деле и минуты на жестокое столкновение не потратили. А время истекло. Та группа людей уже за землянкой — обойдут и прикончат сразу, как сфокусируются на ставшем крупнее багровом пятне, мельтешащем меж лошадиных неспокойных копыт.
От остывающей крови кинжал выскальзывает из ладони, оставаясь в теле понемногу теряющего сознание юноши, и Минхён смотрит на того сверху вниз, извергая пар из своего рта в тщетных попытках восстановить дыхание. Он задумался на мгновение, и от груди отлегло, а боль вернулась, призвала тут же поморщиться и изогнуться, сползая с незнакомца. Иметь сознание тяжело, в полной мере каждую изодранную мышцу ощущать просто невыносимо, и Минхён не хочет больше двигаться вовсе, когда понимает, что пошевелиться не может.
Кровь не останавливается, штаны пачкает до самых сапог, сгустками застревает в ровных краях раны, не дозволяя разглядеть масштаб трагедии. Парень точно слышал, как лезвие прошлось по кости, ощутил эту тупую и мучительную щекотку, отчего во взгляде на творящееся не нуждался.
Но смотреть хоть куда-то надо было. Люди подоспеют через мгновение, а для Минхёна это может показаться слишком долгим сроком. Ему сейчас слишком больно, чтобы не пытаться отвлечься. Лошади топчут слишком громко, оглушают и наступают на полы плаща, мешая двигаться, но нелюдю оно не надо. Кобыла норовит попасть по макушке копытом, головой мотает, туго натягивая обмотанный вокруг ветви повод. Ей тут явно не нравится, и Минхён думает, что они почти подружились, когда путешествовали вместе.
Он хватается за одну из самых низкий веток упавшего дерева и подтягивается, цепляясь выше. Встать не получается, но той высоты, до которой он в итоге достаёт, достаточно, чтобы из оставшихся сил ударить по нужной ветви, отломив ту и освободив лошадь.
Минхён думает, что шанс у него есть, хватаясь за стремя, пока животное начинает быстро волочить его по снегу в сторону леса, оставляя жирный кровавый след, мгновенно впитывающийся в снег. Лошадь только и ждала, когда появится возможность сбежать, и никакой балласт в виде прицепившейся к аммуниции гарпии не мог помешать.
Своим телом парень собирает все торчащие из земли корни деревьев, колючие кустарники и даже камни, о стволы неаккуратно бьётся, только сильнее распаляясь из-за несносного характера Кобылы, не сбавляющей шаг и пуще прежнего насыщавшейся предоставленной свободой, становясь ещё стремительнее.
Голова пустая, холод пробирает как никогда — Минхён потерял слишком много крови, чтобы просто думать, но в глухой тишине сознания цепляется за прозвучавшее у землянки «Его Высочество ранен!»
Минхён не знает, как много в этом Королевстве «Высочеств», помимо Юкхея, но наполняется волнением от догадки, что совершил нечто непоправимое и страшное, скрипит зубами и хватается ещё крепче за обжигающе ледяное стремя, второй рукой всё-таки дотягиваясь до седла с желанием подтянутся выше.
Глядит назад, к бесшумному удивлению подмечая, что его отчего-то никто не преследует, и чудом отталкивается здоровой ногой от земли, запрыгивая в седло на бегу, чтобы ускакать, не разбирая дороги. Кровь хлынула с новой силой.
