Турмалиновые скалы

      После побега с места людской стоянки удача кончилась столь же внезапно, как появилась. К хорошему привыкалось быстро, сколь бы много на пути ни было неудач, а Минхён как раз несколько приятных моментов в своём путешествии урвал, позабыв о том, до чего же жестокой обычно была судьба. Десятки лет жил, готовый к любому ужасу, но, лишь немного ощутив безопасность и вседозволенность, потерял сноровку. Он начал забывать, насколько легко всё может пойти не так, и оттого не смог подготовиться должным образом.       Одно лишь «побег» уже было ярким символом разрушительной неудачи — отступление лишь было допустимо, но не жалкое удирание ради собственной шкуры вперемешку с горьким признанием, что против толпы уж не выстоять ни с раной, ни будучи здоровым и выспавшимся. Здравый смысл всегда откликался неожиданно болезненно.       Деревья, стоило лишь оказаться на безопасном расстоянии от явной опасности, больше не сменяли друг друга расплывчатыми столбами, проносящимися мимо скачущей лошади, а появлялись и исчезали за секунды, оставаясь чёткими и статичными до того, что Минхён безошибочно запомнил неповторимый узор коры на каждом из них. Снег в одно мгновение шëл, но, стоило моргнуть, как уже подтаивал, и свет сменялся тьмой стремительно, когда не удавалось долго пред собою смотреть.       Минхëн ослабшими, стянутыми засохшей кровью, замерзшими и оттого почти неподвижными ладонями рвал повод и сворачивал с нужного направления то по накрывшей от слабости невнимательности, то от злости, всякий раз оказываясь на том же пути совершенно случайно. Ни разу не обернулся, но видел повсюду собственные следы и цветущую россыпь кровавых брызг то среди сугробов, то на редкой голой земле. Много раз клонился в сторону от изнеможения и выпадал из седла, ни разу из-за бессилия не поднявшись, а все равно находил себя верхом на лошади, когда после падения вновь глаза открывал. Они за много месяцев пути ни разу не остановились переночевать или поесть, но Кобыла все эти минуты стояла на месте.       Еще вчера он сосчитал свою пятисотую луну, а на следующий день их стало всего двести, солнце каменело и трескалось, как только выглядывало из-за серых плоских облаков. Рана затянулась, но парень склонялся к мысли, что изначально ранен не был — даже мгновением назад разрезанная штанина снова оказывалась целой, но только до первого соприкосновения век друг с другом. Он трясся от холода и тянул слабыми руками плащ вниз, чтобы оголить обескровленную шею и перестать обливаться потом, а следом за тем кутался сильнее, не находя ткань хоть сколько-нибудь тёплой.       Кобыла порой громко фырчала так надрывно и болезненно, что уши закладывало и в горле свербило, и Минхён беззвучным шёпотом просил ту почти по-человечески «перестань», чтобы в следующий момент дыхание задержать и обнаружить, что этот булькающий звук издавала собственная грудная клетка. Его задели то всего-ничего, но белеющую средь клочьев брюк и мяса кость парень видел всякий раз, как взгляд сам собой опускался.       И, как бы много Минхён ни прошёл, алый след, неотстающей змеёй преследующий, не исчезал, а лишь становился тоньше, порой превращаясь в обрывистые мелкие капли, исчезающие быстрее, чем успевали долететь до земли.       Когда небо виделось шире обычного и когда вершины деревьев, поднимать глаза на которые было до слепоты неприязненно, расступались, лошадь шла спокойнее и быстрее, казалось, даже мотала в сторону, куда клонило норовящего свалиться Минхёна. Шум, помимо нагнетающего шипения ползущей по венам на последнем издыхании крови, исходил отовсюду. Какой-то неровный звук, то наступающий, то отдаляющийся, глухой, но свирепый забивался в уши. Даже не трать тело Минхёна все силы на подержание слабого и обманчивого сознания, парень бы в жизни не смог предположить, какой зверь извергал нечто до того инородное и неизведанное. Поблизости было что-то, с чем нелюдь не успел ещё столкнуться, чтобы средь подтаявшей пустоши распознать по паре гулких нот.       Но артерии пустели так быстро, что полупрозрачные невнятные мысли не могли за этим течением угнаться. Стало всё равно и на странно-каменное небо, и на не тревожащие более шумы, на необычно смиренную и как никогда дружелюбную Кобылу, которая либо исправилась, либо не так навязчиво теперь раздражала. Из всех странностей эта была самой вопиющей.       Он больше не помнил, в какой момент лес сменился равниной и сменился ли вообще, как и не обратил даже внимания на окончательно размывшийся серый горизонт. Не различил в повисшем продолжительном грохоте оглушительный лай собак и ритмичный скрип кожи, перемешаный с топотом бегущих ног, не почувствовал, как лошадь смещается в сторону в безуспешной попытке словить медленно выскальзывающего из седла нелюдя.       Только боль незначительную испытал от падения и холод промёрзшей земли под щекою ощутил, последним порывом потянувшись к сумке за кинжалом. ***       Это и впрямь были камни, злорадно прикинувшиеся небом. Отчего-то поблескивающие, словно влажные, плотно уложенные и нависающие сверху. На щëку больно упала ледяная капля — потолок и впрямь мокрый. В ушах стоит звон и шумит беспощадно, косые углы, совершенно друг на друга не похожие, двигаются медленно, то приближаясь, то отдаляясь вновь, но это у Минхëна голова трещит и кружится, делая сознание неспособным понять, до чего неподвижной была на деле конструкция.       Его подташнивает от архитектурного насилия, по виду готового упасть вслед за той злополучной каплей, но позывов не следует, а желание перевернуться на бок и закрыть глаза не пересиливает повальную усталость и неспособность пошевелиться. Тело не болело нисколько, в отличие от не в меру лишней сейчас головы, портящей и без того незавидное состояние. Минхëну бы влагу эту с щеки смахнуть, протереть ладонью, чтобы от холодного пятна на лице избавиться, и он оперëнную руку поднимает, поближе подносит и прикасается, где нужно, но пред собою ту не видит.       Тело даже не попыталось шевельнуться, сколько бы усилий нелюдь ни приложил. Это не отсутствие боли — парень не чувствует конечностей совсем, не может те себе подчинить, даже если явственно ощущает, как движет всë ещë неподвластными пальцами. Разум его от плоти будто отделился, сделался незначительным и жалким, неспособным к простейшим вещам и обыденной защите. Минхëн как никогда уязвим, где-то глубоко внутри напуган, но приглушëнно и отстранëнно — даже эмоции в полной мере на поверхность не рвутся, оставаясь недосягаемыми и чужими. Словно не он сейчас боится и стремительно приближается к безумию от накатывающего осознания реального положения дел, а кто-то другой, неизвестный и малоинтересный, за кем со стороны лишь наблюдать приходится без капли сострадания.       Но тут, под тяжелым подобно валуну одеялом, к удивлению, ничуть не согревающим, неподвижным и подраным лежал именно Минхëн, уставившийся в кривой потолок норовящим заплыть от усталости взглядом. Страшно, что камни поменяются местами, если моргнуть, станут больше или потрескаются, свалятся и зашибут, отрастят такие же внимательные глаза, чтобы смотреть ими в ответ и ждать, кто из них первый сдастся.       Минхëн все еще пытался двигаться и с каждой новой неудачей терял надежду. Не видно ничего, кроме этого злополучного потолка, но звуков разных много. Дует так, что волосы щекотят лицо, ветер свистит в щелях комнаты, темницы, зала или где бы ни оказался в итоге парень. Низкий шероховатый и грубый гул доносится отовсюду, сливается в один продолжительный звук, лишь изредка обретая ритм и закон, которому подчиняется нехотя. Ничего животного или настоящего — ничто в мире подобный шум не издаёт, а Минхëн все равно на мгновение думает, будто подобное уже слышал в одном из своих снов.       Все, что привиделось, оказалось ложью. Никаких пяти сотен лун не существовало, как и рана сама собою не затягивалась. И с лошади он если и упал, то лишь однажды, ведь не представлял, что смог бы подняться. Кобыла привела его куда-то, и те очертания, людские голоса и треплющие за плащ руки, грязно-серые худые и тонкие псы со спутанной шестью были частью места, в котором непосчастливилось оказаться. Где-то неподалëку горизонта не существовало — такой была единственная мысль, казавшаяся исключительно верной. Это, должно быть, и являлось тем морем. Краем света, за которым только сине-серая пустота, что любого смельчака, решившего еë пересечь, разотрет в скрипучую неоднородную мешанину из костей и сочащегося кровью мяса. Пришлось признать, что на этом моменте смелость Минхëна иссякла.       Топот эхом отдавался в ушах, шепотки отдалëнные чудились, заговаривали зловеще, треск костра пробивался порой сквозь это безумие.       Минхëн ни в какой костëр не верит. Слишком тут зябко даже под непойми откуда взявшимся одеялом. Боли нет, а от ледяного воздуха онемевшее беспомощное тело не спасает. Были бы силы — он бы затрясся, но сейчас мог лишь вдыхать колющий холод и слушать, смотреть, ощущать опасность от невозможности в нужный момент начать действовать.       В горле до першения сухо, даже слюны нет, чтобы ту сглотнуть и от тягостного чувства избавиться, да и не получается ни малейшую часть себя напрячь. Глаза норовят закрыться, чтобы не терзать и без того расшатанные нервы.       Здесь и окно есть — свет на потолке холодный, едва белый и блëклый, очень обыденный для зимнего вечера, но дальше к стене становящийся желтоватым. Наверное, и впрямь неподалëку огонь был, а парень его просто не ощутил.       Пролетело всего мгновение перед тем, как пришло спокойствие, даже не взявшее в рассчёт, что его тут не ждали. Минхëну, на деле, так уж невыносимо страшно или тревожно вовсе не было. Не получалось взгляд опустить или с места сдвинуться, согреться не удавалось и даже подумать о чём то, кроме этого кривого потолка. Ещë немного, и он начнëт со скуки щëлкать языком о собственное нëбо.       Ничего не менялось, сколь долго бы нелюдь ни вглядывался в не имеющие ритма камни в кладке, не вызывающей нисколько доверия. Лишь звук появился новый, тихий и непривлекательный, бьющий по ушам раз в несколько минут или часов — время вело себя странно с тех пор, как Минхëна ранили.       Такой, чуть влажный и причмокивающий, еле различимый и мерзковатый. Ему бы только глаза опустить, да под веками тянет болезненно от любой попытки взгляд с мертвой точки сдвинуть. Все ещë спокойно и бездумно, даже если наверняка известно, что в этой комнате Минхëн не один. Этот факт был также воспринят необычайно для нелюдя безынтересно, а ведь в лучшем своём состоянии он бы уже метался из стороны в сторону.       Иногда эти слëрпанья сменялись тихими шагами, почти теряющимися на фоне шума из предполагаемого окна, но чье-то незримое присутвие не испарялось, висело под надоевшим потолком и действовало на нервы, пусть не столь жестоко, как сам парень мог ожидать. Не было сил отреагировать. В сон клонило невыносимо, делало разум неподъемно тяжёлым и оттого бесполезным совершенно.       Мало ли, кто там чавкает — лишь бы не трогал и не пытался заговорить. Принятие пришло необычайно быстро, но было больше необходимостью, чем прихотью. Повлиять на происходящее все равно не выйдет, пока тело подводит, а лишние волнения в могилу рано или поздно сведут, пуще прежнего измучают и желанного сна лишат. Минхëн навряд ли думал даже о Юкхее, которого искал, едва ли задавался вопросом, в сколь опасное и далëкое место попал — дрянной тошнотворно косой потолок являлся проблемой куда более насущной.       Напрягшись изо всех сил, но до сих пор оставаясь слабым и мягким, нисколько не прибавившим в движениях, Минхëн не отвернул голову, а лишь уронил ту набок, к окну, чтобы не терзаться местными дурацкими сводами. Первый успех.       А там неприглядную серость неба, прикрытую мутным стеклом, прятали под собою кованые решëтки, незамысловато вьющиеся и простенькие, но на вид надëжные, старые и кое-где проржавевшие. Здесь было так влажно, что в носу свербило. Минхëн навряд ли хоть что-то по этому поводу думает, а только секундно подмечает, что выход отсюда навряд ли есть. Двери не существует, пока парень еë не видит, а повернуть голову в другую сторону, чтобы убедиться, просто не получается.       Узкий подоконник покрыт пылью и мелким мусором, сухими трупами насекомых и, кажется, столь же безжизненными маленькими листьями, оставшимися ещë с лета. А за окном деревьев-то нет. И неба, вроде, тоже нет — ничего нет. Ни облаков не видно, ни солнца, и нелюдь даже не предполагает, ночь ли снаружи такая светлая, день ли такой тëмный.       А он ведь и без того измучился, не хочет и не может продумывать план действий, подняться больше не пытается, и с незавидной участью, какой бы та ни была, смиряется. Понимает, что ни паника, ни злость ясности в ситуацию не внесут, а только сильнее измотают.       И он здесь не один. Краем глаза теперь тень видно, усевшуюся против свечения камина, и тень эта наверняка в стороне не останется, если Минхён какую дурость выкинет. Расстояние между ними небезопасное, на единственном окне решетка, двери не разглядеть, и человек безучастно в углу устроился. Жуëт что-то, если прислушаться и меж шумов местных различить. Но в ответ, кажется, взглянуть даже не пытается, вид делает, что среди четырëх стен есть ещë одна, сквозь которую нелюдя не видно.       Минхëн несдержанно вздыхает, закрывая глаза обратно, и неизвестный закашливается. Пусть и впрямь что угодно делает, лишь бы ближе не подходил и заговорить не пытался, а парень обязательно что-нибудь решит, как только сил наберëтся. Ему нужно лишь немного форы перед тем, как либо он, либо незнакомец начнут действовать. ***       Следующее пробуждение не сделало лучше. Свет оставался тусклым, не раскрывая секрета о времени суток, шум нисколько не убавился, голова болеть не перестала, но к этой боли прибавилась и другая. Вот теперь он чувствует ногу, но двинуться до сих пор не может, не понимая даже, с чего бы тело, по обыкновению неспокойное и рвущееся вперëд, теперь отказывается помогать.       — Делать ставки на смерть членов королевской семьи как-то недостойно.       И голоса прибавились. Видно, дверь тут какая и впрямь была, раз доносились те приглушенно, будто кто стоял через стену или нечто потоньше. Минхëну люди осточертели уже давно — никак не привыкнуть, когда то одни, то другие становились причиной травм и неудач, но не прислушаться сложно. Он бы и не смог не слушать, как бы того ни желал, раз рук не поднять и уши не закрыть.       — Да ла-а-адно, будет весело, — заговорчески твердил второй голос шепотом не слишком тихим и скрывающимся, как если б от природы громкий говор пытались заглушить из приличия.       Даже воспалëнным разумом парень мечтал знать, что же хоть немного веселого может быть в месте столь мрачном и скучном, поеденным дикой водой в щелях и скрипящем от ветра. Ему никто ставок не предлагал. Неизвестно, сколько довелось провести здесь, даже не предполагая где именно, но ни одна живая душа с Минхëном не заговорила, не объяснила, не растолковала, но и не навредила. Это, нелюдь уверен, не повод для радости — хотелось конкретики, даже если выяснится, что на рассвете его убить хотят. Здесь все равно, казалось, рассветов не бывало, а только заволоченное серыми облаками беспокойное небо, если за зарешеченным окном было именно оно, а не размалëванный неподвижный холст. Слишком тут все неестественно и мертво, статично и тоскливо даже для создания, жизнь прожившего в десятки лет как почившем лесу. Просто тот лес ведь ему домом каким-никаким был, а это — просто нелепая косая постройка, свистящая и временами даже пошатывающаяся.       В глазах Минхëна шаталось вообще всë, и он уже не принимал на веру ничего, что так любезно подсовывали органы чувств, способные в худшем состоянии обмануть. Не может каменная комната и впрямь шататься, трястись и уж тем более издавать какие-то звуки — то на улице невесть что творится, но до этой улицы раз не добраться, то и голову ломать смысла нет.       Проснувшись в той же позе, парень опустил глаза, чтобы наткнуться взглядом на силуэт теперь пустующего кресла. Он прислушивается и затихает сам, не дышит, чтобы лишнего шума не создавать, и убеждается, что и впрямь один остался. Понимает также, что все это время скрипели собственные рëбра.       Дверь открылась, шаги сначала уверенные зазвучали по голому полу, но тут же прекратились, и уже шаркающие, более торопливые за той же дверью скрылись пред тем, как те же два голоса зашептали заговорчески.       — Этот опять проснулся…       И, судя по обречённому тону, речь шла о Минхёне. О нём вообще крайне редко говорили с придыханием и благоговением. Наверное, даже никогда.       — Давай сам.       — Нет, давай ты!       — Я был в прошлый раз. И в позапрошлый тоже я был! Ты вообще к нему не подошëл ни разу.       И в ненадолго повисшем молчании Минхëн смог уделить время головной боли, возросшей от осознания, что никаких разов, чтобы к нему кто-либо подходил, он попросту не помнил. Его, кажется, вообще не трогали и не беспокоили, а просыпался тот лишь единожды, и уж точно прекрасно понимал происходящее, сколь бы плохо ни было.       — Ну пожалуйста… За дверью неизвестные вздыхали долго и, парень готов был поспорить, боролись молчаливым взглядами, пока вновь не раздался скрип. Кто-то мялся на месте.       — Я больше не смогу. Он начинает соображать, а здесь и так всякой нечисти столько, что я стараюсь ночами не засыпать… Мне правда неловко отказывать, но это становится невыносимо.       В следующий момент кто-то переплюнул Минхёнов последний вздох по обречённости и громкости. Парню даже на мгновение показалось, что этому бедняге даже хуже, чем ему самому, даже если только один ранен, обескровлен и неизвестными силами обездвижен.       Больше никто не говорил. Судя по шагам, ушёл сначала один, а затем, выждав лишь немного, удалился и замявшйся на месте человек. Минхён, даже не будучи верующим и осведомлённым о вере, готов был взмолиться, чтобы миг спокойного одиночества исказился до часов или, если повезёт, лет.       А он всё равно не понимает, сколько прошло перед тем, как дверь заскрипела. Так не хотел снова иметь свидетелей своей слабости, что не расслабился ни разу, пока ждал. Возвращение человека означало, что к Минхёну подойдут обязательно, а там уже неизвестно, какие мотивы могут быть.       А вход с другой стороны, там, где не достаёт взгляд, и Минхён чуть не кряхтит от усилий, приложенных к простому повороту головы, который не удался. Ни разу за жизнь таким жалким себя он не ощущал, и был как никогда близок к молчаливой истерике, находясь в незнакомом месте среди людей без возможности себя как-то отстоять.       Но на истерику сил тоже не находилось, да и позволить себе такого обычно сдержанный и принципиальный парень попросту не мог.       Чужие шаги чуть шаркают, но по ушам это режет сильнее постукивания хлипких оконных створок друг о друга.       Минхëн бы рад перестать дышать, чтобы пережить грядущее в состоянии более бессознателном, этим жестом все свое негодование выразить, показать, что вообще-то растерян немало и уйти хочет, но даже такая простая вещь не давалась. Ему было тяжело даже моргать, а глаза стремились закрыться обратно. Может, он и впрямь просыпался до этого много раз, но просто не запомнил? Если так, то сколько довелось провести в этих четырех косых стенах? И для чего вообще люди время от времени к нему подходили, пока тот был не в своём уме?       Но парад вызывающих дрожь звуков на том не закончился. Неизвестный появился перед глазами, в одной руке держа тарелку, а второй с оглушающим скрипом протаскивая за собой пустой стул по полу, чтобы с грохотом поставить тот напротив и недовольно плюхнуться на место.       Минхëн тому прямо в глаза смотрит, а парнишка, явно молодой совсем, только густые брови хмурит и глядит в некое подобие принесённой еды — не слишком смелый или, может, просто не считающий необходимостью награждать взглядом безнадёжное создание.       Однако незнакомец, что оказался на расстоянии достаточно близком, чтобы Минхён предпринял бесполезную и никак не проявившуюся попытку защититься, только завздыхал и с грохотом принялся разбивать что-то деревянной ложкой в тарелке, фыркая и потряхивая плечами, будто все это мероприятие ему было до омерзения ненавистно. Минхён, пусть ни о каком понимании между ним и этим человеком речи не шло, оказался солидарен. Всё это было театром абсурда, непонятного и почти смехотворного, если бы не напряжение. Они ведь оба говорить могут, так отчего бы одному не сказать, что за чушь он творит, а второму не высказаться на этот счёт? Но молчание не прерывалось.       И, когда нечто явно съедобное, но на вид неприглядное и густое-серое поднесли ко рту, Минхëн точно с отвращением отклонился, но уже через мгновение понял, что вновь не сдвинулся с места, не поддавшись и взгляда не отведя.       Тот парень что-то потыкал, поворчал про себя бессловесно, и, набрав в ложку мешанины с другого конца тарелки, пусть и точно такую же, попытался снова, не встретив никакого приемлемого результата. Унизительная процедура — хоть за пальцы кусай до крови и обнажённых сухожилий в знак протеста, да только сил нет.       Нервов у них обоих было в критичном недостатке. От драки удерживала только неспособность гарпии пошевелиться, и Минхён это издевательство терпел, чувствуя физически, как остатки гордости куда-то утекают, с металлическим запахом в постель впитываясь. Кажется, теперь эта каша у него на губах, и парень едва уловимый душок от неё чувствует, не пропавший, а вполне себе достойный по меркам кого-то, не пробовавшего ничего слаще застойной воды.       Но он из принципа даже пробовать не будет. Лежать так, не имея возможности повлиять на ситуацию, подобно публичному осмеянию, но открытый протест против этой экзекуции помогал хоть самую крошку себя сохранить.       Однако не один Минхён тут имел гордость. Человеческий юноша, лишь заметив, что поведение и без того милосердно пригретого зверя нарочное, долго не тянул перед тем, как со злостью кинуть тарелку на тумбу. Здесь и так очень шумно, а этот и вовсе добивал, заставляя головную боль новыми волнами накатывать.       У Минхëна сдавали нервы — он действительно готов был уже подорваться и на человеческом выяснять, что за чертовщина тут творится, и зачем в него грязной ложкой тычут. И как часто это происходило, пока сознание не прояснилось окончательно, оказавшись запертым в неподвижном и бесполезном теле. С ним явно что-то сделали.       Незнакомец тем временем громко встал, чуть не уронив стул спинкой назад, но, лишь выпрямившись, глубоко вздохнул, незначительно из неизвестной необходимости подуспокоившись. Что-то того удерживало от открытого конфлика, и нелюдь подозревал, что дело явно не в нечеловеческом обаянии.       Всё так же молчаливо и малозаинтересованно Минхён проследил за тем, как юноша нехотя потянулся пальцами к своему карману и выудил из него светлый платочек из сияющей ткани, как неровным движением пиблизился и без какой-либо осторожности, но с опасением вытер чужое лицо. Теперь оно ещё и зачесалось, а не шевельнуться.       Чтобы избавиться от вопросов, что подкинуло так некстати проясняющееся сознание, приходилось мечтать об очередном затяжном сне. Желательно, чтоб до каких-нибудь заметных изменений или до того же падения потолка на голову. Было бы очень кстати таким непредсказуемым образом прервать череду неудач.       Но парень этот не спешил отходить и этим позволить чувствовать себя хоть немного спокойнее. Сначала осматривал неспешно с ног до головы, но в глаза упорно не глядел и хмурился всякий раз, как был вынужден ближе к лицу что-то выискивать. А потом и вовсе приподнял одеяло, опустил под него взгляд и скривился, тут же кинув то обратно. У Минхёна не было возможности увидеть то же, чем он был немало оскорблён. У него там как раз рана, если парень верно запомнил ногу, в которую получил, но неужели вид до того неприятный, что заслужил подобное выражение? Всё сильнее росла жажда узнать, что происходит не только вокруг, но и с ним самим.       Неведение убивало медленно и жестоко. О смерти думать не приходилось, но всё когда-то случается, и сейчас Минхён уверен, что предпочёл бы поскорее. Так быстро, чтобы даже не понять и не успеть осмыслить, не найти времени на жалость к себе и вину за невыполненные дела. Чтобы даже мгновения не дать приходящему на ум Юкхею, который точно заставит мечтать о жизни любой ценой. Минхёну гордость слишком дорога, и он не знает, сможет ли пренебечь ею ради Вона. Точно не пока какой-то человек с отвращением к нему под одеяло заглядывает и нос напоказ морщит.       И не пока достает откуда-то сбоку, вне поля зрения, узкую посудину, издающую плескучий звук, а потом без промедлений и предупреждений обхватывает свободной ладонью щёки, открывая рот насильно и вливая горькую жидкость. Минхён, не собравшийся вовремя, никак не подготовившийся к такому повороту, внезапно обнаружил в себе крупицы силы, чтобы бороться, но это само тело пыталось спастись от удушения, сокращая глотку и пытаясь вытолкнуть нечто явно не бывшее обычной водой.       Минхён задыхается, жидкость попадает в нос и разъедает слизистую, жжёт горло, хотя парень уже поверил, что совсем перестал чувствовать боль. Он пытается всё это выплюнуть, но губы рукой зажимают крепко, давят, вминая затылком в плоскую и твёрдую подушку, заставляя давиться без шанса на победу, пока глаза застилает нечто, так похожее на страх и оттого ужасающее. Минхён не боится, как не боялся и вещей похуже, а всё равно сердце заходится и грудь бешено скачет, даже если воздуха в ней ни капли, пока нос залит водой, а рот закрыт. Укусить не получается, как и хоть немного пошевелиться по собственной воле — в нём из динамики только сковавшая судорога и летающие тошнотворные воспоминания о вкусе человеческой крови, не дающие действовать. Что угодно, лишь бы не ощущать это вновь.       Боль вынуждает неосознанно подчиниться, и спазм проталкивает эту горечь глубже, чтобы очистить дыхательные пути, дать шанс выжить даже ценой утраты достоинства, и, когда вновь удаëтся вдохнуть, Минхëн молчаливо ненавидит себя за слабость. Он не смог это контролировать, а все равно разозлился, что неосознанно уступил, проиграл в очередной раз одному из людей, которых ни разу не превзошëл, имея оправдания самые разные: то их много на него одного было, то не хотел драки и от того бдительность ослабил, то просто был слишком измотан и выжат.       Все-таки ненавидеть проще, чем пытаться принять, и нелюдь лишь смотрит гневливо на вытирающего о брючину пальцы мальчишку, видит, как силуэт его плывëт и размазывается, а тактильные ощущения отступают слишком уж стремительно. Ни одно на свете чувство не ускользало так быстро, и в глазах темнело с тем же упорством, как бы Минхëн ни пытался удержаться от нового падения в пустоту.       И все началось заново.       Он просыпался на какие-то мгновения много раз, но вновь утратил едва начавшие возвращаться ощущения. Неизменной оставалась тошнота, поступающая всякий раз, как трижды проклятый потолок двигался неестественно. Потрескивание поленьев, свист ветра и неизвестный шум с улицы никуда не девались, пока не стали незаметными, не прилипли где-то глубоко под черепом и не стали настолько привычными, что умело сходили за гнетущую тишину.       К шагам привыкать было сложнее. Те звучали всякий раз, как удавалось веки приоткрыть, и то всегда были одни и те же люди, которых парень знать не мог, но уже научился различать. Кто-то ходил за дверью торопливо и бесшумно, застенчиво шелестя подошвой по каменному полу, мучитель с ложкой немного пришаркивал и двигался размеренно, лениво даже, ещë была иногда тяжкая и глухая поступь, а ей часто предшествовало постукивание явно стоптанных каблуков. Людей здесь, казалось, не так много, но после пережитого Минхëн мечтал, чтобы тут не было ни одного. Хотел остаться один столь сильно, что намеренно в сон проваливался, когда по пробуждении вновь замечал сидящего в кресле юношу.       Тот то ел, то читал, то пил что-то, тихо причмокивая, но никуда не уходил, пусть и явно скучал. Нелюдь урывками помнил, что снова пытался что-то в рот запихнуть безуспешно, но не знал, сколько именно раз, как и не догадывался, долго ли находится в этой постели.       Простыни сменили — об этом ненавязчиво твердил подуспокоившийся и ставший незаметнее запах крови, которую нелюдь, судя по всему, продолжал терять, пусть и в гораздо меньших количествах. Получается, его ворочали и таскали, невесть что ещë делали, трогали и, может, снова поили, а тот и не знал, сгорая со стыда из-за неудобного положения, в которое загнала ситуация.       И все равно не умирал, пусть и чувствовал себя как никогда паршиво и близко к окончанию этой неразберихи.       Порой незнакомец стоял у кровати и смотрел. Всего пару раз Минхëн этот момент застал, но сквозь пелену забытия разве что предположить мог, что взгляд этот был любопытный и откровенный, но быстро исчезающий и сменяющийся безразличием. Человек отступал сразу, как понимал, что на него в ответ глядят, и расслабленно уходил на своë место, словно ничего подозрительного до этого не делал.       Но нелюдь свыкся. Уже не пытался даже противиться, пусть от еды продолжал отказываться, чтобы хоть в чем-то настоять на своëм. Отбросил мечты о сладком одиночестве и покое, мысленно разрешил следить за собой, лишь бы не трогали лишний раз, не тыкали в лицо и не поднимали одеяло, пуская под него ледяной воздух. Выбрал меньшее из зол, хоть всегда готов был к большему и не рассчитывал, что легко отделается. Он здесь не лучше пленника — решетки на окнах и горький дурман в чаше тому весомейшее подтверждение, а отношение просто из этого незавидного положения вытекало.       Больше не становилось лучше.       Боль не возвращалась и, когда парень просыпался в нездоровом спокойствии, заранее знал, что не сможет пошевелиться. Перестал проверять раз на четвëртый, кидал уставший взгляд на сточенные и округлившиеся от эрозии камни в потолке, а затем намеренно, пусть и с досадой, утопал в неведении вновь с надеждой, что в следующий раз ветер переменится. А потом опять глаза заплывшие приоткрывал, ощущая тот же пакостный горький привкус.       Все в этом месте было новым, но Минхëн очень быстро стал воспринимать его не таким уж чужим. Думал сам, что находится в четырех стенах столь долго, что запомнил каждую деталь, представил, где именно находится дверь, которой никогда не видел из-за невозможности голову повернуть. Нафантазировал, чего бы ещë могло в этой комнате находиться, но осведомлëнностью о людским быте не блистал, так что в разуме своëм добавил лишь ковер протëртый да вазу с засохшими цветами. Потом вспомнил, что зима на улице, и цветы убрал. Ещë через пробуждение понял, что звук шагов здесь предполагает голые камни, и от ковра тоже избавился.       В сухом остатке была лишь кровать, тумба, кресло, камин и стул, если тот ещë не убрали. Развлечь себя нечем, а Минхëну и так не печально и не грустно — никак разве что. Неприятно иногда, если человек подходит, но не более того, ведь все равно прикасаться прекратил, либо делал то, когда нелюдь не мог заметить.       А небо за неприступным окном оставалось таким же серым, разве что незначительно темнея и светлея обратно. Минхëн не мог сказать, что так день сменял ночь, ведь в таком случае в жизни не видел столь ослепительных ночей, как и до того понурых дней. В этом окне словно время застыло, и парень не желал более в него смотреть, но только выбор состоял из потолка, от взгляда на который голова раскалывалась, и этого затянутого облаками света, заставляющим глаза слезиться.       Ещë спустя несколько повторяющихся коротких пробуждений Минхëн захотел изменений. Скромно очень захотел и молчаливо, исподтишка и по-секрету, чтобы никто не узнал и не попытался действительно что-то изменить, ведь мог сделать то в худшую сторону. Понадеялся скорее тихо, что нечто поменяется хоть немножко.       И оно поменялось ещë через столько же повторений одного и того же.       Минуя шумы, ставшие привычными, до чувствительного слуха донëсся далëкий собачий лай, постепенно приближающийся и становящийся громче, пусть и бывший все равно глухим и недосягаемым. У Минхëна от этого звука в висках пульсирует нещадно и глаза закрываются, но спать нельзя, пока что-то происходит. Нельзя лишать себя возможности разузнать хоть что-то, пока из заточения выбраться не удаëтся, а вкус той воды рта не покидает. Если нечто неизведанное происходило, парень обязан быть в курсе, чтобы подготовиться к последствиям.       Потом юноша, так и не давший передохнуть в одиночестве, поднялся с кресла и затих, замерев на месте. Тоже прислушивался, не смея даже своею одеждой скрипнуть, пока не сорвался с места и не ушëл, хлопнув безжалостно дверью, за которой почти побежал, словно чему-то страшно обрадованный или обозлëнный.       А Минхëн продолжал бороться. Пытался двигаться, пока один остался, но по ощущениям взваливал на свои плечи целый дворец, подобный столичному, ведь казалось, что нечто столь же тяжелое и монументальное его попросту придавило, становясь ещë грузнее, когда парень посягал на остатки сил, желая те использовать для побега или чего ещë. Жить все-таки хочется, но ещë сильнее мечталось, чтобы люди сюда больше не приходили, не трогали и не смотрели.       Так он провел те немногие минуты или часы, прислушиваясь к участившейся беготне в коридоре. Все, кого удалось распознать до этого, засуетились, шептались неразборчиво и торопливо шли в одну сторону, пока не стихли. Что-то в этом месте творилось, но никто не спешил посвящать Минхëна в происходящее, не заходил со стуком, как подобает в приличном обществе, не наклонялся осторожно и совсем без отвращения, не рассказывал о случившемся. Ему здесь, вроде, никто не навредил, но и по-человечески точно не отнëсся. А он и не ждал.       Только старался как мог, чтобы с места сойти, дрожал от напряжения и к счастью своему видел все больше потолка, а потом и углы, которых раньше не замечал. И в конце уронил голову на противоположный бок, вперившись взглядом в дверь. Со стальными вставками и крюками для запора, с висящим на ручке коваными замком, сейчас ненужным и бесполезным. Тут все серьезно, словно и впрямь в этой комнате каких опасных преступников держат, порывающихся все разрушить. Выглядит прочно и тяжело, скрипит точно так же, но сейчас приоткрыта на какой-то дюйм — отскочила от косяка обратно, когда ту с силой закрыли. Вставай и уходи спокойно, а Минхëн только с надеждой может в этот просвет с расстояния заглядывать, не имея возможности подняться. Все равно, что иметь рядом еду, имея зашитый рот и пустой желудок. Только травить себя зазря несбыточными мечтами.       И время вышло. Теперь уйти не удастся, ведь топот двух пар сапог начался где-то далеко, отдаваясь эхом, и приближался весьма быстро, взволнованно, сравнялся с ускорившимся беспокойным стуком сердца и окончательно отмëл возможность побыть наедине с собой и своим дрянным предательски слабым телом.       — Откуда она здесь?       — Я тебе объяснить пытаюсь, что на ней этот твой дружок прискакал!       — Нет у меня ладящих с ней дружков.       Голоса негромкие, шипящие и отчего-то обозлëнные. Эти двое ругались, но так, чтобы никому не показалось, будто ссорятся всерьëз. Спорили и пререкались, подбираясь все ближе.       — Потом сходи к идиоту, который со стражей за него подраться хотел, и спроси, почему это он сказал, будто вы друзья.       То был молчаливый обычно наблюдатель, провëдший с Минхëном много времени. Он запомнил, ведь слышал голос того за дверью ещë в первый раз, и этот юноша оказался очень даже разговорчивым, почти тараторящим. Видно, только с нечистью беседовать отказывался.       А вот второй… В это с трудом верилось, но парень сразу Юкхея узнал. По шагам ровно в момент, когда те зазвучали, а потом и по неумело сокрытому голосу. Интонация разве что казалась чужой, эмоция, в эти слова вложенная. Так Вон не говорил никогда — устало и глухо, но все-таки со злостью. Он вообще злился крайне редко, но лишь вдыхал воздух долго и тут же успокаивался, чтобы Минхëна не расстраивать, не срываться на нëм и даже виду не подать, будто чем-то недоволен.       Поэтому нелюдь сомневался.       Одной частью себя уверен был, что прав, но другой хотел ошибиться. Даже если то и впрямь Юкхей, сейчас момент неподходящий. Ему бы на ноги встать, в порядок себя привести, рану залечить, чтобы не беспокоить, и сделать вид, будто по чистой случайности на самый край королевства забрался, а не из нужды этого человека отыскать.       Все происходящее говорило об обратном. Минхëн рискнул и не смог добраться целым, нарвался на серьëзные неприятности, о которых будет тяжело рассказать, получил травмы, за которые не сможет без стыда оправдаться, так ещë и подняться не в состоянии, чтобы за тумбой спрятаться и хоть немного оттянуть момент встречи. Не знает, как Юкхей будет смотреть, если застанет столь сокрушительный и жалкий момент слабости, как и не знает, сможет ли быть стойким, увидев знакомое лицо спустя столько времени.       Но мучения долго не продлились, и дверь с диким скрипом отворилась, ударившись о стену и отобрав ту едва уловимую возможность хоть что-то сообразить. Либо косяк был низким, либо человек слишком высоким, но заходить тому пришлось, чуть наклонив голову, чтобы не удариться. Минхëн не знает — он ведь не пытался измерить высоту местных сводов.       И теперь сомневается ещë сильнее. Да, голос похож, габариты почти те же, но на вид кто-то совершенно чужой. Тепло одетый, в шерстяном плаще до пола, из которого выглядывают слои расшитых рубашек с идеально подходящими друг другу по форме воротниками, ремни на поясе скрипят и оружие позвенькивает, волосы, пусть немного спутанные ветром, а все равно ухоженные, Лицо, вроде, то же самое, а глаза другие совсем. Уставшие, поблекшие, опущенные в пол и не стремящиеся правду выяснить.       Когда они взглядами сталкиваются, Минхëн все равно этого парня не узнает. Смотрит измождëнно, еле дышит и ждëт хоть чего-то, ведь не может знакомых черт углядеть. Жалеет, что проделал такой путь, себя за наивность корит, ведь и правда поверил, будто они с Юкхеем волшебным образом столкнутся. В королевстве ведь жители разные, и наверняка найдëтся кто-то, отдалëнно Вона напоминающий, высокий и со спокойным тембром, с широкими плечами и таким же незаметным шрамом над бровью. Он просто забыл, что помимо Юкхея люди есть.       Но вот незнакомец решил иначе. Глядел внимательно и, чем дольше, тем сильнее хмурился, пока второй, уже чуть более известный парень, высматривал нелюдя с любопытством из-за его плеча. Все произошло быстро — началась суматоха и тот человек, что покрупнее, вытолкал второго из комнаты бесцеремонно, разве что извинился бегло за своë поведение, закрыл дверь и повесил замок на петли, не посчитав нужным тот запереть. Дверь пару раз толкнули, и оттуда донеслось ноющее «ну серьезно?» перед тем, как здоровяк медленно подошëл и посмотрел сверху вниз, сведя брови к переносице и коротко пошевелив губами, не в силах подобрать подходящие слова.       У Минхëна подбородок дрогнул, ведь ему на неозвученные вопросы также ответить нечего, когда прямо рядом стоит точно Юкхей. Теперь его можно узнать по взгляду зашуганного пса и бегающим зрачкам, по непривычному, но все-таки известному выражению потерянности и недоброго удивления. Они оба находились не в лучшем состоянии для новой встречи.       И нелюдь сжимает рот, решая промолчать и даже не узнав, получится ли говорить. Не знает, каким образом должен признаться, что случайно покромсал, кажется, брата Юкхея, мягко коснувшегося бесчувственной бледной ладони, выглядывающей из-под одеяла.