Турмалиновые скалы

      Стало необычайно тихо. Даже привыкнув к шуму и холоду, восприняв те болью, чтобы хоть что-то ощущать, Минхён до этого крепко держал любые крупицы сознания в себе, а сейчас окончательно упустил из виду, сделавшись невесомым и бездумным, совершенно не ожидающим больше ничего и ни к чему не тяготеющим — в нём даже тревоги не осталось. Когда Юкхей так внимательно смотрит, всё остальное кажется незначительным и несуществующим, недостойным внимания и лишним. Неспособным навредить. Ему больше не хочется что-либо говорить и объяснять, чтобы чужой взгляд скинул эти обеспокоенность и страх, ведь они — доказательство, что перед парнем именно Вон, а не кто-то его лицо на себя неправдоподобно натянувший, прикинувшийся достойным доверия и добивающийся своих целей подобной жестокой хитростью.       Если тот внезапно охладеет в своей растерянности и плохо скрытом желании рвануть вперëд, показавшемся в коротком вздрагивании руки, Минхëн окончательно замëрзнет, невзирая на близкий, ничуть не греющий камин и свинцовое одеяло. Точно спутает с другим человеком, любым, кто не был принцем, обычным и на фоне Вона заурядным. Нелюдь никогда не пытался узнавать ближе этих «других» и спокойно жил, считая тех разве что прохожими. Лишь бы Вон оставался таким же тëплым и не оказался незнакомцем.       Но Юкхей свою застывшую в горестном удивлении маску скидывать не спешил, смотрел тëмными в полумраке глазами сверху вниз, внутренне метался и больше не пытался прикоснуться, словно страшно того боялся. Быть может, старший действительно уже давно заледенел и лишь остатками существования наблюдал, как юноша рассыпает в осколки льда его когтистую окоченевшую ладонь, даже в расслабленном состоянии не слишком мягкую и почти сжатую в кулак.       Вот только Минхëн этого не боялся. Юкхей куда более хрупкие вещи в своих руках умудрялся держать, волшебным образом не ломая, а нелюдь ведь крепче любой ветки и жука, оставленных на дне сумки. Он из совсем другого материала слеплен, а главное, что внутри не полый и не иссушенный, чувствует, как в висках кровь бьëтся неспокойная и впервые за время пребывания в заключении горячая. Его не оболочка бесполезная и ослабевшая целым держит, а стремления, приведшие все-таки к искомому, живое сердце, до этого дремлющее, но именно в этот миг ударившее чëтко и громко, чтобы о себе напомнить. С таким звуком птицы, отчаянно желающие оказаться во дворцах, разбиваются о мутные оконные стëкла.       Юкхеевы глаза в этот миг не чище и не светлее тех самых пыльных стëкол, дрожащих от ветра и пытающихся сохранить внутренне тепло, не пропустив внешних бед. Они для того и созданы, а все равно потусторонний вой сквозит из всех щелей, струйками и течениями ходит над полом, заползает под кровать и таится, ждëт, когда кто-нибудь ноги свесит, намереваясь подняться. Минхëн и не собирался.       Раздаëтся выдох, судорожный и длинный — Вон до этого не дышал даже, а теперь собственными едва гнущиммся пальцами стягивал со своих плеч плащ молчаливо, так взгляда своего трепещущего не отведя. Плотная нагретая ткань ложится на одеяло неощутимо, опаляет щëку жаром мехового воротника, защекотавшего, до этого казалось, нисколько не чувствительную кожу. Минхëн от этого бы поморщиться недовольно хотел, да не может. Но Юкхей, наверное, сам догадался, если не умел читать мысли, на чëм того ни разу подловить не удалось. Он тут же наклонился, уперевшись рукою в край кровати, пока второй осторожно провëл от холодной скулы до подбородка, убирая мешающие шерстинки, из-за недавнего мороза густо пахнущие копчением. Юкхей действительно с улицы возвратился, по лëгкому румянцу оно видно, но его пальцы горячие и неспокойные, чуть более грубые, чем обычно, а прикасаются едва-едва, чтобы не потревожить. Минхëну бы порадоваться, сказать, что он хоть что-то чувствует, да ярко так и остро, что позабыл, каково это.       А Юкхею страшно, что друг его никак не реагирует. Вон ведь со своей стороны и предположить не может, как много всего в этот тëмный взгляд вложено, ведь видит лишь потухшие чëрные глаза, почти полностью закрытые и поблëскивающими болезненно-влажными ресницами. Минхëн может ощущать что угодно, но для Вона оно другое. Гнетущее и опустошающее, но не ужасающее, как в первую их встречу. Старший тогда защититься пытался, ощетинивался и глядел недобро, а сейчас совсем растерял весь запал, выглядел скорее спящим и до предела измотанным, почти неживым, если бы не редкие движения под веками. Вону казалось, что ничего хуже желания сбежать или даже из последних сил напасть, написанного на чужом лице в тот день, быть не могло, но он стоял, склонившись над истончившимся и поблëкшим телом, пытался ловить хоть какое-то присутствие жизни, и ничем не мог себя утешить.       Он не спешил выпрямляться, не расправлял плечи и не отходил, глядел внимательно и пытливо, словно услышать чего хотел или увидеть, но порой перетаптывался с ноги на ногу едва слышно, чтобы конечности не затекали. В такие моменты звучало тихое рассыпчатое постукивание, с каким обычно грязь засохшая отставала от сапог и крошилась на пол. И зашëл он весь одетый, пусть и совершенно иначе, чем в их последнюю встречу. И плащ то у него тëплый, и волосы не столь растрепаны, как привыклось, пусть от ветра и влажности незначительно подкрутились, и лицо чуть обветрилось. Складывалось странное ощущение, что Минхëн в Юкхеев дом пришëл даже раньше самого парня.       И его тут очень вряд ли ждали, хоть о встрече в распростертых объятиях мечтать не приходилось.       Их воссоединение оказалось молчаливым и полным обречённых взглядов, вовсе не таким, на которое рассчитывал нелюдь, пусть и не питающий излишне светлых надежд. Он, конечно, не представлял, что кинется навстречу, ведь это только для прощаний годится, когда веры нет, что вновь свидеться удастся. Как и не думал, что хоть смешок прозвучит в момент, когда они издали друг друга заприметят. Просто ждал, что немного иначе получится, более тепло и по-дружески, а не так тяжело и понуро. Думал, что они хотя бы поздороваются и спросят, как у кого прошёл путь. Минхëн уже готов сказать, что его собственный протекал не слишком хорошо, но без надобности — оно на лице написано, на кругах под глазами выгравировано и на неподвижных ледяных пальцах запечатлено.       Но, сколь бы Минхëн ни был задумчив и поглощëн полупрозрачными размытыми вопросами, сосредоточиться на них не мог, и виною всему инородные звуки. Тот незнакомец с поры, когда его за дверью оставили, скрëбся в дверь и тихо просил пустить внутрь, не встречая снисхождения. Постукивал изредка и иногда шептал тихое «пусти», но так, будто боялся быть ещë кем-то услышанным. Вёл себя совсем иначе с того самого мига, как вернулся Вон, стал чуть более смелым и настырным. Видно, эти двое были близки, раз так беззастенчиво шептались в коридоре и имели желание находиться друг с другом.       — Я его пущу? — наконец осторожно спрашивает Юкхей, с тихим скрипом перины убирая свою руку с кровати и выпрямляясь, а после с тяжелым вздохом поправляет темные волосы, упавшие небрежно на лицо.       А Минхён только плечами пожимает — ему то какая разница, зайдёт тот грубиян или останется снаружи, хоть и нравилось, что тот скребся к ним в дверь, подобно оставленной на морозе кошке. Так ему и надо.       Вот только Вон продолжал смотреть, ожидая внятного ответа на свой вопрос. Нелюдь забыл, что каждый маленький жест, по ощущениям точно показанный, мог оказаться лишь его собственной игрой воображения. Никакими плечами он не жал. Минхëн приоткрывает рот, но не может и звука из себя извлечь, и тут же с хмурым лицом отпускает бесполезные попытки заговорить, обращаясь к затухающему огню камина. Ему и впрямь всë равно, раз уж Вон поблизости находится, и пусть младший все эти незаметные жесты понимает как хочет и умеет, ведь одно лишь борствование уже отнимало слишком много сил. Не мог Минхëн допустить очередного резкого ухода в сон, экономил силы как мог, чтобы подольше в здравом рассудке оставаться, пока Юкхей не исчез куда-нибудь снова.       Ещё немного выждав, посмотрев пытливо и ничего не добившись, Юкхей вздыхает вновь и начинает делать вещи, не совсем для нелюдя объяснимые. Осторожно прикасается тыльной стороной ладони к холодному Минхёнову лбу, так и не встретив никакой реакции, оглядывает внимательно лицо и, так и не преисполнившись пониманием, смотрит на тумбу долго. Тот ведëт себя чуть странно, заторможенно как-то, но и видно, что не пытается торопиться. Сюда шëл так стремительно, в шагах своих небрежно и скоро, а оказавшись в комнате, успокоился и поник. Минхëн едва может поднять глаза столь высоко, чтобы чужое выражение увидеть, но слышит только, как Вон берëт в руки что-то сухое, и уже чуть более напоказ, по силуэту распознать можно, подносит к лицу. То была чаша, из которой Минхëна один раз напоили без утаек, и, наверное, ещë много раз скрыто.       Юкхей тут же морщится от запаха этой прилипшей ко дну плëнкой некогда жидкости, и рефлекторно руку одëргивает, дышит уже активнее в попытке хоть немного свежести ощутить. Крутит эту посудину в пальцах озадаченно, а потом на дверь взгляд кидает, тут же опуская его к на вид нисколько не заинтересованному Минхëну.       — Я всё-таки его пущу, — и вздрагивает крупно, когда поток ветра с грохотом врезается в высоко затрещавшее окно. Разглядеть не успелось, но ощущение возникло, будто помимо воздуха буйного что-то ещë туда россыпью врезалось. Минхëн не припоминал, видел ли когда-нибудь столь короткий ливень в разгар зимы.       Сосуд Юкхей так и не выпустил из пальцев, широкими шагами прошёл ко входу и вновь зазвенел железом замка, как-то слишком уж неосторожно и громко повесил тот на дверную ручку. Заскрипел этой дверью, впуская незнакомца, что глубоко набрал воздух в грудь, желая что-то сказать, да не успел ни звука выдавить.       — Объяснись, — спокойно и тихо попросил Вон, протягивая пустую чашку, отчего второй лишь в неë заглянул и без лишних эмоций вскинул руками непонимающе.       Он зашевелился, вздрогнул плечами и посмотел в ответ не слишком то дружелюбно, словно вообще не понимал, за что его отчитывать собрались, но и Юкхея, видно, не очень то боялся, пусть тот и не старался напугать, и скорее действительно из интереса спросил, хоть и выглядел разочарованным и потасканным.       Вон остался сдержан и тих, когда юноша обогнул его по дуге и прошёл вглубь комнаты, вновь устроившись в кресле, словно только к нему и рвался, пока за дверью скулил.       — А что мне оставалось? — сквозь сжатые зубы, но все-таки без злости, а скорее в попытке притаиться, пробормотал юноша, не желающий заявлять о подобном во всеуслышание, — надо было действовать, и поступили мы очень щедро. У нас этого осталось всего-ничего, а ему столько выделили, что можно было и коня свалить, — он, кажется, и правда вины за собою не ощущал и, более того, даже расстроился малость, что Вон с порога вопросы неудобные задавать начал, хоть даже Минхёну показалось, что это было крайне деликатно, — я ведь не хочу без глаз остаться, а лекарь и вовсе подходить отказался, пока он в сознании. Я с ним сидел, заботился, так что не сыпь, пожалуйста, обвинениями. На всех перевязках присутствовал, проверял, чтобы лишнего ему не заштопали… На такое насмотрелся! И ты мне предъявляешь… — когда тот говорил без остановки, выглядел ещё моложе и даже чуточку наивнее. Видно, что они с Юкхеем не первый день знакомы, и парень этот впрямь немало оскорбился, что Вон встал не на его сторону, — лучше у него спроси, принял ли он помощь. Даже есть отказался, а я к нему и так, и сяк.       Теперь уже обречëнный Юкхеев взгляд был обрушен на Минхёна, не до конца понимающего, за что же. Однако тот быстро сменился жалостливым и принимающим. Нелюдь забеспокоился, что и впрямь выглядел не в меру ужасающе в этот момент, раз Юкхей не смог на своём настоять, тут же сменив едва зародившийся гнев милостью.       — Ему я предъявлю потом.       — А мне?       — А для тебя оправданий нет.       Странно, но второй в ответ на это глаза выпучил на мгновение, напрягся весь, а сразу после — откинулся на спинку кресла и рассмеялся негромко, умостив руку на подлокотнике и удобно развалившись в своём месте.       — И что, получается? — сквозь смех бормочет он уже тише, явно желая говорить с одним Юкхеем, не замечая даже, что помимо них кто-то есть, — будешь с ним сидеть или пошепчемся? Кое-что меня беспокоит.       А Юкхей молчит. Стоит хмуро, ни на кого из них не глядя, и долго думает. Минхён и сам знает, что ничего полезного ему не расскажет, в отличие от неизвестного, но также и хочет, чтобы Вон остался. Так долго мечтал побыть в одиночестве, не видеть никого из людей, а по итогу желал лишь, чтобы поблизости не было лишних людей.       И, когда их уставшие взгляды на мгновение сталкиваются, Вон всё понимает.       — Я приду позже, — обращается он к другому юноше и кивает на дверь, из-за чего второй опять как-то непонятливо моргает, но с места не сходит.       — Я думал с вами посидеть, — и кажется, что он даже незначительно надувается, сползая по спинке кресла вниз, — тут такая скука, ещё мрачно, сыро, тоскливо, понуро и вообще…       Но, пока он подбирал всевозможные описания, в каждом оказываясь правым, Вон прошёл до двери, распахнул её и молчаливо указал свободной ладонью в коридор, призывая не возникать и немного потерпеть. Даже Юкхей не уверен, что задержится тут надолго.       Поцарапав недолго пальцами подлокотники и поглядев на парня с недовольством, второй всё-таки фыркнул и встал, но с до чего же оскорблëнным выражением. Прошёл с шарканьем вразвалочку, так и не сводя глаз со страшно обидевшего его парня, но остановился рядом и в поддерживающем жесте за плечо приобнял и потряс. Они что-то друг другу покивали, и Юкхей вложил пустую посудинку в чужую ладонь, но оба оставались молчаливы, пока не удалось все-таки незнакомца прогнать.       Вон тут же на дверь спиной опёрся, не спешил подходить ближе и начинать разговор, в плодотворности которого не был уверен, пока Минхён лишь наблюдал из кровати, уже подбирая слова, которыми будет оправдываться при необходимости. Ему придётся объясниться, даже если не хочется.       Как-то увильнуть от темы, что брата по собственной воле оставил и столкнулся несколько раз с людьми, много раз через себя переступил и сделал всё то, на что в жизни бы не решился. И это ради того, чтобы рядом оказаться. Говорить о таком вслух было бы стыдно до невозможности, особенно наблюдая за тем, каким недовольным и обеспокоенным оставался Вон. Никакого счастливого воссоединения не следовало.       — Не слышал, чтобы ты ушёл.       Однако обездвиженный Минхён не понимал, куда и каким образом должен был уходить.       А за дверью копошение началось, кряхтение и последовавшие за ним причитания, только после которых раздались удаляющиеся шаги, позволившие Юкхею наконец расслабиться и поникнуть плечами.       Оставалось лишь наблюдать, как тот ковыляет до кресла, поднимает его одной рукой за спинку и неспешно несёт поближе к кровати, бесшумно ставит на закрученные резные ножки и присаживается сверху, наклоняясь и упираясь локтями в собственные колени.       Ветер снова бьётся в окна, пытается проникнуть внутрь, и горящие поленья потрескивают, отбрасывая на влажный потолок дрожащие блики. Минхёну показалось, что самую малость стемнело, но он не знал, замешано ли в этом чувстве потемневшее от раздумий лицо Вона. Здесь всё так же холодно, несмотря на накинутый сверху плащ, и всё так же тоскливо, невзирая на присутствие кого-то точно знакомого и близкого.       Юкхей продолжает молчать, лишь дышит тяжело, глядя в дальнюю стену нечитаемым взглядом, пока старший ломает голову, причастен ли он к столь незавидному чужому настроению. Может, его, без предупреждения пожаловавшего в столь отвратном состоянии, заставившего о себе заботиться и наверняка принёсшего проблемы, вовсе не ждали. Вон, быть может, и впрямь из вежливости сказал, что они ещё встретятся, вовсе не имея это в виду. Порассчитывал, что у Минхёна духу не хватит найти его в огромном королевстве, желания такого попросту не возникнет.       Но они оба тут, в полупустой и стремительно погружающейся во мрак комнате, неподвижно не знают, куда себя деть и что сказать. В камнях ли дело, что их окружили? Глухие неподвижные стены вместо привычных влажных деревьев и бескрайних полей не располагали к разговорам. Отчего-то кажется, будто всё пойдёт на лад, если только Минхёну удастся хотя бы присесть и вымолвить даже одно словечко, но он не может. Получается только смотреть, как светлые Юхеевы глаза неестественно поблескивают, а сам он устало накрывает лицо ладонями, будто скрыться пытается. Дышит тяжело, а потом выпрямляется, промаргивается и смотрит в ответ внимательно, тянется поближе и поправяет накинутый на нелюдя плащ, чтобы не сползал. Он и сам, должно быть, мёрзнет в своих дорого расшитых рубахах, верхняя из которых имела так много роскошных мелких пуговиц, что у Минхёна в глазах задвоилось.       — И как же ты тут оказался? — шепчет он осторожно, даже не рассчитывая на ответ.       А Минхён и не отвечает, только попытавшись вновь безуспешно двинуться. И всё-таки опускает взгляд, чтобы им случайно ничего лишнего не поведать. Надо как-то объяснить, что произошло по дороге, но выкрутить бы всё так, будто другого выбора не было. Его и впрямь не было, но парень не может отпустить мысль, что кровопролития мог бы избежать.       Выдержав недолгую паузу, но всё-таки действительно не ожидая ничего понятного, Вон выдохнул и осторожно запустил ладонь под плащ, а там и под одеяло, чтобы нащупать ледяные пальцы и аккуратно сдавить их.       — Когда проснёшься в следующий раз… — Минхён внимательно слушает, взглядываясь в глаза напротив, и думает, что действительно страшно хочет спать, даже если им так о многом нужно друг другу рассказать, — будет больно.       И нелюдь вздыхает. Наверное, чего-то другого ожидал, более поддерживающего или мягкого, но Юкхей на вид мягок, насколько возможно. Видно, говорить об этом тяжело, но Минхён благодарен, что его обо всём заранее предупредили. Слишком уж он неблагодарно отнёсся к своему безболезненному состоянию, потому что двигаться желал куда сильнее, чем не чувствовать ничего.       — Не буду тебя беспокоить, хорошо? — он его ладонь легонько сжимает и потрясывает, внимательно в глаза посматривая и губы поджимая. Хочется от этого взгляда нахмуриться, чтобы намекнуть, насколько тот был неуместен. Минхёну и без того не слишком хорошо, а Юкхей смотрит так, будто в последний путь провожает, — побуду здесь, пока не уснёшь, а когда проснёшься, постараюсь быть рядом.       Вот только нелюдь не видит того, из-за чего Юкхей так подавлен. Сам то в кривой потолок плевал последнее время, спал и глазел на неизменно сидящего у камина мальчишку, думал о чём-то отдалённом и не знал даже, как со стороны выглядит.       Вон же, как зашёл, запах крови застоявшейся ощутил. Та застряла в щелях пола, просочилась меж камней и впиталась, а под кроватью из той и вовсе размазанный тряпкой узор красовался. Кто-то из слуг пытался его смыть, но слишком уж небрежно, будто старался все-таки не приближаться к наверняка враждебному, хоть и малоопасному сейчас созданию. И Юкхей не сразу понял, что бледное лицо, торчащее из-под одеяла и чёрными глазами лениво глядящее, кому-то знакомому принадлежит. Минхён же всегда широко открытым взглядом смотрел, мерцал бликами на глубине зрачков и обязательно любую эмоцию округлыми бровями подчёркивал, а теперь лишь медленно моргал без капли осознанности, чуть заметно пересохшими губами шевелил и сливался с грязно-белым цветом подушки. Он всё-таки оказался в кровати, но Юкхею не выпало возможности сделать этот момент хоть немного интересным открытием. А вдруг этот опыт станет до того неприятным и глубоким отпечатком, что Минхён больше никогда в жизни не согласится спать по-человечески? Начнёт опять себе деревья подыскивать и ночевать на их ветках, согнувшись в три погибели?       — Будешь спать? — и, пусть он прекрасно знал, насколько всё население замка потрудилось, чтобы Минхён оставался безопасным и не доставляющим проблем, всё-таки надеялся, что тот вновь найдёт, чем удивить, и отойдёт от снадобья быстрее, сможет хоть жест из себя выдавить. Он ведь всегда удивлял.       И тот действительно чуть заметно голову опускает, чем заставляет выдавить из себя улыбку. Юкхей несдержанно свободную руку поднимает и поглаживает пальцами его лоб, убирает разметавшиеся чёрные волосы в сторону и смотрит в чуть поблескивающие глаза. Он не знает, как среагировать и поступить, ведь и впрямь не ждал старшего так скоро и так далеко от столицы. Не ждал вообще ни в одном из временных промежутков, думал, что к людям тот в жизни не сунется ни ради чего, а он взял и пришёл. Так невовремя явился, удвоил их и без того повисшие проблемы и поднял всех на уши, но с этим Вон обязательно разберëтся.       Минхëн почти засыпает, оперевшись щекой на его подставленную тëплую ладонь, но все ещë держится, смотрит куда-то лениво немигающим взглядом и почти не дышит, никак вторую его руку, лëгшую на пальцы под одеялом, не сжимает и не трогает, и неясно, ощущает ли вообще.       Юкхей за ним внимательно наблюдает, каждый тихий выдох ловит и осторожно большим пальцем родинку на щеке поглаживает, а сам хмурый до невозможности против своей воли. Можно, пока никто не видит, ведь спустя несколько минут понятно становится, что Минхëн уснул, кажется, как только слабо кивнул, словно только и ждал, что предложения отдохнуть.       И парень из-под него руку вытащить боится, беспокоится, что случайно разбудит, но чуть глубже и сокровеннее оставлять не хочет. Он скучал, пусть увидеть вновь оказался совершенно не готов ни сегодня, ни через годы. Просто не представлял, чтобы обзавëлся в своей жизни местом достаточно большим и безопасным, в котором отважился бы друга держать. Рядом с ним нельзя, даже если если очень хочется, но раз пришëл — так тому и быть.       Голова нелюдя слабо падает на подушки, как бы Юкхей ни старался ту аккуратно на них опустить. Наверное, он радовался бы чуть сильнее, приди Минхëн здоровым, но сейчас испытывал лишь горечь и вину, считал, что не ляпни он про воссоединение, так никто бы и не пострадал. Но тонуть в своих мыслях не стал, поднявшись с места, чтобы закинуть пару поленьев в камин и хоть немного разбавить привычный для замка собачий холод. ***       Первый раз Минхëн проснулся глубокой ночью.       После бесчисленных дел, что продолжали наваливаться, даже когда друга удалось оставить, Юкхей не мог расслабиться. По возвращении он подрëмывал в кресле незаметно даже для себя, оперевшись на ладони подбородком и прикрыв глаза пальцами. Спать сидя просто не привык, но и уйти к себе на остаток длинной ночи не смог, ведь сказал уже, что постарается оказаться рядом, и больше всего хотел убедиться, что нелюдь благополучно отойдëт от убийственного количества отвара. Здесь не было людей, способных рассчитать, как много нужно гарпии, и лишние полстакана могли обернуться трагедией, правда, для одного лишь Вона. Никто не понимал, как с Минхëном поступить, но парень благодарил мысленно каждого, кто рискнул руку приложить к его здоровью, пусть даже халатно и по незнанию неаккуратно. Услышал уже мельком, что с раной из страха обошлись без должного внимания, но сам пока под тугую повязку не заглядывал, чтоб не побеспокоить ненароком. Вообще на Минхëна старался не смотреть — слишком тяжело давалось осознание, что он косвенно к этому состоянию причастен, и ещë тяжелее, что порой казалось, будто очень даже напрямую.       Мучительно было наблюдать за знакомым лицом, сейчас совершенно обескровленным и неподвижным, не украшенным хоть какой-то эмоцией или даже умиротворением ото сна. Парень не выглядел живым, а плащ, накинутый сверху, не поднимался от дыхания. В непрекрающемся уличном шуме и дребезжании окон не улавливались вдохи, и Юкхей перестал считать, сколько раз осторожно ладонь поднëс к чужому лицу, чтобы отмести неутешительные догадки. Он внутри знал, что Минхëн навряд ли умрëт, верил, что точно не от какой-то царапины, сколь бы глубокой та ни была, даже если все мышцы на своëм пути рассекла и кость процарапала, выгравировав на ней прямую линию, как успели рассказать. И все же всякий раз, как глаза открывал и видел измученное неподвижное создание, Юкхей не мог себя перебороть в желании убедиться наверняка.       Только лучше не становилось, когда пальцев касалось прохладное дыхание. Минхëн на его памяти всегда был не в меру тëплым, куда более живым, чем казался на вид, а теперь даже испускал волны ледяного воздуха.       Юкхей не хотел, чтобы тот просыпался ближайшее время — хотя бы до следующего утра или вечера, ведь желал, чтобы он даже малость самую восстановиться смог в забытии, чтобы меньше страдать, когда дурман спадëт.       Однако всë произошло быстро, не дав и шанса подготовиться. Одеяло сначала задрожало мелко где-то в районе Минхëновых стоп, потом замерло и двинулось, пока сам парень поморщился незначительно. А затем струною напряжëнной вытянулся и запрокинул голову, на длинном вдохе издавая задушенный скулëж.       Юкхей подорвался быстро, совершенно ног не чувствуя, но лишь увидев, с чем столкнулся, похолодел и замер, успев лишь руки протянуть, но так и не коснувшись. Нелюдя затрясло, и тело его даже под тяжелыми слоями одеял неестественно выгнулось дугою. Так давно больных животных кривило в агонии, изводило последние минуты, за которыми неминуемо смерть следовала. Вон такое уже проживал, наблюдал, как мясники забивали ягнят для королевского стола. Тех всегда подавали уже красивыми ровными кусками или целиком, в обрамлении из овощей или крупы, что подороже, обмазывали мëдом и обкладывали яблоками, складывали кольцом, чтобы те выглядели почти спящими до того, как лорды на куски порвут и по тарелкам растащат.       Вот только во дворике, куда вела отдельная дверь дворцовой кухни, тех, мелких и едва крепко стоящих на земле, со всему маху лупили по голове молотом так, что после удара они ещë бежали или отпрыгивали, а затем валились на землю, не прекращая бесконтрольных движений, визжали и били копытами под блеяние в недалëком хлеву взрослых овец, пока окончательно не затихали, протягивая конечности и замирая. Лишь увидев картину до трясущихся рук знакомую, Юкхей похолодел, первой же мыслью решив, что на этом конец.       Он боится, что ничем уже не поможет, а только худший момент застанет, переживëт очередной уход кого-то дорогого, глаз отвести не сможет и каждый миг в деталях будет ловить, пока очередное светило не угаснет окончательно. Его пугает смерть, но ни разу не удалось от той отвернуться, как бы ни хотелось в будущем кошмаров избежать.       Юкхею страшно терять, прикасаться страшно к чему-то столь слабому и готовому рассыпаться, руки неподъемными кажутся и слишком неловкими, ломающими всë, до чего дотронутся. Юкхей больше всего боится, что Минхëн, ещë какие-то часы назад тревожно-спокойный, сейчас последние силы отдаëт, чтобы сердце не остановилось.       Хуже, что Юкхей действительно ничего сделать не сможет, даже если сдвинется, ведь судороги эти всегда означали одно, и парень, вслушиваясь в затихающие хрипы, чувствует, как вверх по ноге щекочет обжигающая тревога.       А потом глаза открывает и ничего не видит, пока чуть пальцы не раздвигает. Его ладони всë ещë крепко держат лицо, а локти поставлены на колени, пока спина согнута и, кажется, безболезненно не разогнëтся. Одно из его бëдер и впрямь чешется, словно кто крупный и с длинными лапами по нему полз — здесь чего только не водится.       И он взгляд опускает, так не двинувшись, видит осторожно высунувшуюся из-под одеяла светлую, исхудавшую ладонь с синими венами, лëгшими меж костяшек и тянущимися до самых в полумраке чëрных перьев, чуть торчащих наружу. Она едва вздрагивает и вновь пальцами тянется, чтобы по ткани брюк с тихим шелестом поскрести.       — Ты чего? — звучит совсем тихое и слабое, хриплое и дрожащее, но до тягости в груди знакомое. Один простой еле различимый вопрос, а Вон уже сердце своë роняет.       Он все-таки поднимает голову и смотрит на Минхëна, пока тот так и лежит, только в ответ глядя устало и дыша тяжело, и болезненно-влажные глаза его снова поблëскивают, дрожат, когда нелюдь взгляд переводит с Юкхеева лица на его же повисшие в воздухе руки.       Минхëн не находился на волосок от смерти. Пришëл в сознание невообразимо быстро, преобразился за считанные часы, потеплел и начал понемногу разговаривать. Стал даже слишком тëплым и покрылся чуть сияющей на коже испариной, увлажнившей и без того беспорядочно раскиданные по подушке крупно вьющиеся волосы.       — Спишь?       Звучит очередной вопрос, и Вон понимает, что не ответил даже на первый, а только смотрел широко открытыми глазами и еле дышал, не до конца доверяя восприятию. Он сглотнул и выпрямился, набрал наконец воздуха в грудь, но после лишь тот выдохнул, растерянно заметавшись. Минхëн действительно пришëл в себя.       Младший обеими большими ладонями обхватывает чужую некрупную и не сжимает даже, просто держит, обволакивает и чувствует, как слабо, почти незаметно двигаются бледные пальцы в попытке ответить на нежный жест хоть чем-то.       — Не знаю, — столь же тихо твердит Юкхей, чуть наклоняясь, чтобы лучше слышать, — а ты?       — Не знаю, — звучит чуть погодя. Вон был прав, когда решил ближе оказаться, ведь Минхëн стал ещë неуловимее и почти шептал, — тут паршиво…       — Да, — и парень не может не улыбнуться, ведь за долгие годы, проведëнные в замке до побега, никто не рисковал прямо заявлять, что владения консорта были тем ещë местечком, — холодно и сыро.       — И шумно, — эхом продолжает второй, — надоело.       — И шумно, — Юкхей лишь посмеялся негромко и кивнул.       После не столь долгого, но всë же расставания, после вечера, в котором Минхён сам на себя не походил, тот наконец промелькнул чем-то знакомым. Конечно, недовольство гарпии не было любимой Юкхеевой эмоцией, но в нём что-то имелось для парня крайне цепляющее. Нелюдь не выглядел в такие моменты злым или слишком уж оскорблённым ситуацией, не кричал о своём настроении, а просто притихал и давал короткое, ёмкое описание только для Вона. В этом что-то личное сквозило, одному лишь ему предназначенное.       — Почему так шумно?       Минхёну тяжело даются слова. Он теперь чуточку походил на прошлого себя, такого, каким Вон запомнил его в первые неумелые разговоры: глотающим гласные и делающим задумчивые паузы через каждую пару слогов, глядящего заискивающе, как если бы Юкхей мог узнать, что в этой голове творится, и подсказать, как будет правильнее произнести.       — Море. Ты его видел?       А тот лишь моргает медленно и головой слабо мотает. Вообще не помнит, как сюда добраться умудрился, и до сих пор не понимает, на что же это «море» похоже.       — Ничего страшного, — Юкхей тыльную сторону его неподвижной ладони большим пальцем поглаживает и смотрит внимательно, чтобы ничего важного не упустить, а сейчас важным казалось всё, — мы тут ещё пробудем перед тем, как отправиться домой. По крайней мере до тех пор, пока ты на ноги не встанешь.       Один единственный местный лекарь, дряхлый плюющийся старикан, уже успел заявить, что Минхён не встанет. Вон поначалу испугался, когда ему через двух слуг это средь ночи передали, но замешательство длилось не более мгновения. Тут каждый рассматривал нелюдя скорее просто неправильным, покрытым перьями и неконтролируемо-опасным, но всё-таки человеком с человеческой хрупкой жизнью, ломкими косточками и криво заростающими переломами.       Но Юкхей то помнил, что они пережили вместе и порознь, знал, что годы восстановления для него были какими-то жалкими месяцами или даже неделями для старшего.       Минхён зашевелился, заёрзал на подушке, поднимаясь чуть выше, и забрал свою руку, оставив Вона ни с чем. А потом поморщился и замычал, прикрыв глаза, задышал чаще и прерывистее. Удалось лишь заметить, как он избегает взгляда в потолок, с которого вновь вода ледяная капает на бледную скулу.       — Болит?       Глупый вопрос. Вон прекрасно видит, что болит, иначе не ломал бы до этого голову над тем, не будет ли слишком плохой идеей принести какой-нибудь отвар. Гарпиям ведь ничего такого нельзя, и вовсе не от вреда, едва ли способного перекрыть пользу, а из-за привыкания, к которому те как никто уязвимы.       В детстве, как он помнил, придворным нелюдям давали разве что сильно разбавленное вино, ограничивая в алкоголе, чтобы те не слонялись вечно пьяные и блаженные, а Доён и вовсе был ярчайшим примером того, насколько легко пернатые поддаются разного рода дурманам — ни дня менестрель не был трезв, пока Юкхей жил в его шатре после побега. Предлагать гарпии опиум было глупо и опасно, какими бы светлыми ни представлялись намерения.       — Я не могу сесть.       Это мало походило на ответ, но, судя по обескураженному и всё ещё болезненному выражению лица Минхёна, тот считал подобное проблемой величайшего масштаба.       Он ни о чём не просил, поделился разве что беспокойством и неудобством, но Юкхей воспринял просьбой и поднялся с кресла, потянулся уже руками, чтобы помочь, но столкнулся со внезапно пристальным взглядом, куда более красноречивым, чем когда-либо были слова.       Минхён же не слишком охотно принимает поддержку, его вечно уговаривать надо и убеждать, что ничего постыдного в том нет и что Вон о нём не думает чего-нибудь неправильного. У них, вроде, не осталось никаких секретов, реакции на которые стоило бы опасаться — принадлежность Минхëна к гарпиям была последним, но дело оказалось вовсе не в тайнах.       Чужие недоверие и мнительность, каждый раз отступающие медленно, но отступающие наверняка, раскрылись чертой и без того непростого характера.       — Я приподниму подушку, чтобы ты сел, — негромко поясняет Юкхей, так и держась на расстоянии, и Минхён обмякает обратно, облизывая пересохшие губы, вздыхает громко перед тем, как нехотя начать говорить.       — Я не сяду, — они устало смотрят друг на друга, но взгляд Вона всё равно чуть более счастливый и преданный, уже не столь замученный, что в прошлое пробуждение. Отчего он был таким замученным? — Хвост прижал…       Точно. Юкхей сжимает губы и чуть потрясывает плечами перед тем, как рассмеяться в свою вовремя подставленную ладонь. Минхён не человек — это первым в голове всплывает, когда речь заходит о травмах, но оказывается последним, когда тот жалуется на шум и лежит в постели, спрятав все свои перья под одеялом. Так сильно не похож на гарпий — разве что иногда подрагивающие длинные уши выдают, но Вон давно перестал те замечать. Абсурдно, что с Юкхеевым восприятием сделала обычная привязанность, но сам он себя убеждает, что проблема в одном единственном разе, когда удалось Минхёна со всеми его чёрными сияющими крыльями полноценно рассмотреть.       Он, всё-таки, запомнил Минхёна человеком. Странным и недружелюбно к другим людям настроенным, излишне мнительным и настороженным, мастерски лазающим по деревьям и фукающим на ездовых животных, имеющим сорочью тягу к блестящим штукам, но человеком.       — Нет, я правда могу помочь с твоим хвостом.       А недавно подкинутые в камин поленья догорают. Действительно темно стало, и в этой темноте Юкхей кажется тем самым, с которым бок о бок множество миль было пройдено. Его лицо, едва освещённое оранжевым, выглядит в точности как-то, которое приходилось каждый вечер у разведённого костра наблюдать. И взгляд этот, открытый и искренний, очень доверительный. Нелюдь почему-то не помнит, чтобы до этого темнело.       — Сколько я здесь? — Минхён не совсем хорошо двигается, но боль чувствует уже прекрасно, пусть знает, что не в полной мере. Он бы прикрикнул от нового прилива, прошедшего от бедра до самой головы при очередной попытке приподняться, да никогда в жизни себе подобного не позволял, поэтому только щёку изнутри прикусил и челюсть сжал до зубного скрежета.       — Чуть больше дня. Сейчас ночь, а ты пришёл прошлым вечером.       Минхён тут всего лишь день. Переживший и унижения, и некоторую жестокость, продолжающий переживать слабость и ломоту, лёгкую туманность сознания, заставший разложение камней в потолке Минхён провёл тут всего один чёртов день. И он молчит в попытке это осмыслить, хмурится и всё-таки смотрит вверх, принимая мучительную тошноту и плывущую перед глазами картинку.       — В столице восстание.       Значит, он прибыл не слишком поздно, чтобы ситуацию переломить.       Улыбка с Юкхеева лица падает медленно. Тот будто не сразу понял, о чём речь и как же разговор свернул в русло столь неприятное, но, чем больше времени проходило, тем озадаченнее выглядел Вон, тем беспокойнее смотрел по сторонам и перебирал пальцами по собственному колену.       Никогда ещё тишина между ними не была до такого гнетущей и напряжённой. Вон приобрёл то же самое выражение, с которым зашёл в эту комнату или, может, темницу. Минхён так и не смог увериться, как не смог и привыкнуть, что порой Юкхей проявляет вполне свойственные людям эмоции. Он не всегда дурашливый и не каждый день улыбчивый, но и временами понурый, задумчивый иногда и изредка злой. Важно лишь, что никогда на Минхëна, который каждый раз теряется, как в чужих глазах серьëзность видит.       — Что там было?       А Минхëн лежит, все ещë дышит с усилием, глядит влажно и пытается шею вытянуть, чтобы немного из-под одеяла выбраться и не помирать от внезапно пришедшей жары. Он слабо закашлививается и роняет голову набок, смотрит на решетки, с появлением Юкхея никуда не исчезнувшие, и понимает кое-что, в чëм признаваться невыносимо тяжко.       — Я очень устал, — он бормочет так, чтобы Вон не услышал, но с надеждой на обратное. Сам факт этого признания ненавидит, но хочет понимания, которого не добъется, если не поведает прямо, — тяжело говорить…       И Юкхей в ответ смотрит всë так же настороженно, но вовсе не из-за Минхëна, заикнувшегося о проблеме и не постаравшегося на возникшие вопросы ответить. Увидев, что нелюдю, как бы то ни было очевидно, нездоровится, тот смягчился, опустил напряженные плечи и хрипло выдохнул в попытке спрятать нервозность.       — Значит, не говори, — он кивает понимающе и нечаянно подаëтся вперëд так резко, что ножки кресла прокатываются по полу с диким скрипом, от которого Минхëн дëргается и издаëт болезненный кратчайший скулëж, словно ударился обо что, — прости.       Подняв голову к чужому лицу и взглянув на то повнимательнее, Вон чувствует себя ещë более виноватым. Минхëн на него очень пристально смотрит, но все ещë глаз широко не открывает, иногда поглядывает в окно, когда невыносимо неловко становится держать этот контакт. Они так и не обсудили, почему снова встретились.       А взгляд у старшего странный, до этого невиданный и неизвестный. Тот уже успел посмотреть уязвлëнно, как Юкхей помочь потянулся, разбито и измотанно, но теперь почему-то казался тоскливым. И все ему это окно покою не даëт, а Вон так свыкся с обстановкой, что и не понял сразу, с чего бы оно.       И, как только осознал, тут же рот приоткрыл и лëгким порывом обхватил чужие щëки, чтобы отвлечь на себя, все внимание забрать и разъяснить все-таки недопонимание.       — Минхëн, слушай, — а другу то очень нравится, когда по имени зовут. Это видно по чуть большей заинтересованности и подпрыгнувшему левому уху, — тебя тут не держат, хорошо?       Вот только от жеста до неловкости стремительного Минхëн опешил и нахмурился. Не вырвался бы, даже если б желал того, но все равно растерялся, ведь думал, будто с Юкхеем как раньше уже не будет. Парень обиду, которую на Турмалиновых скалах испытал, помнит прекрасно, до сих пор где-то очень глубоко и тайно испытывает, а Вон ведет себя, как ни в чëм не бывало. Глядит разве что чуть осторожнее и нежнее, но то лишь напоминает, в каком жалком положении нелюдь находится.       — Тут в каждой комнате решëтки, — уверяет принц уже тише, чуть поумерив свой пыл ещë и потому, что кожа под пальцами оказывается невообразимо тонкой, а скулы острыми, и синюшная россыпь вен под глазами как никогда заметна. Юкхей ни в коем случае не хочет того больше уже имеющегося измотать, — у нас тут такое творится. Они для безопасности, да и честно… Такие старые, что боюсь, здание рухнет, если их убрать.       Вон чуть заметно улыбается, но Минхëн ему тем же не отвечает. Смотрит только не мигая и взглядом своим от одного Юкхеева глаза к другому переходит, словно не знает, к какому из них обратиться. А человек это не терпит даже, а наслаждается, насколько оно возможно.       Сколько стремительно утекающее время позволит им обоим помолчать до того, как придется действовать смело и решительно, а пока друг с другом можно побыть робкими и нерасторопными, вспомнить, как должна живая плоть пол пальцами ощущаться, и как дыхание, едва различимое в шуме бушующих волн, становится громче и прерывистее. Минхëн горячий — значит, борется прямо сейчас, даже если по лицу не видно, и Юкхей это самое лицо ребрами ладоней от испарины вытирает, вглядываясь в каждую родинку. Все на месте, все в памяти четкие, как и те луны назад, и парень улыбается мысли, что помнит так много деталей.       — Есть хочешь? Пить? Чего-нибудь?       Юкхей ведь так и не предложил, хотя должен был именно этим в первую очередь озаботиться — половине жителей замка Минхëна накормить так и не удалось, пока вторая даже не пыталась из страха остаться без пальцев или даже рук. Вон уже прокручивал в голове вопрос, который задаст первым, но дурной сон и застенчиво почесавший его по колену Минхëн, благополучно пришедший в себя, оказали влияние слишком большое, чтобы не лишиться мыслей.       Чуть поглядев растерянно, Минхëн все же сглатывает и слабо кивает, ëрзает на месте в попытке сдвинуться и хоть немного выбраться из-под одеяла, чтобы жара не донимала так сильно. Но в комнате было холодно, как и до этого — Вон точно знал, иначе не подкидывал бы поленья в камин снова и снова из желания хоть немного тепла удержать.       Уходить не хочется, и Юкхей тянет, очень медленно укладывает чужую голову обратно на подушку, идëт у гарпии на поводу, чуть стягивая плащ, но одеяло оставляя там же, на что очередной околоблагодарный кивок получает. Проходит через всë помещение бесшумно, огибает кровать и обязательно оборачивается, проверяет, все ли в порядке перед тем, как скрыться за дверью.       Когда он возвратился, Минхëн уже спал.       Юкхей уверен в благоразумии старшего, в том, что если он проснëтся случайно в одиночестве, не начнëт всë громить, на раскалëнные угли не сядет, не разломает тумбу в щепки и себе тоже не навредит. Не сможет подняться, а ползком далеко не уйдëт.       И все равно оставлять тревожно, но становится хуже, когда на бледное лицо, чуть напряжëнное в болезненном выражении, с потолка капает вода. Вону это совсем не нравится — напоминает кое-что неприятное, будто незаметно преследующее и доставляющее неприятности. Давно уже Юкхей странности замечать начал, но все-таки надеялся, что до новоприбывшего друга те не доберутся.       Подойдя к кровати как можно бесшумнее, юноша просунул руки под одеяло и сразу под чужую спину — одну под поясницу, а вторую под лопатки, чтобы ладонью ещë и затылок придержать. Кровать тут большая достаточно, чтобы осторожно над нею неподвижное, но тряпично-мягкое тело приподнять и отодвинуть на другой край, где вода не капала. Минхëн как никогда лëгкий, кое-где даже несвойственно для себя костлявый и совершенно обмякший. Вон его никогда таким не знал — всегда в том напряжение имелось, порой даже топорность и несуразная неспособность гнуться, но лишь когда удавалось прикоснуться, чтобы это ощутить. Минхëн всегда неосознанно от прикосновений сжимался, но сейчас, когда совсем тех не ощущал и о них не ведал, он расслабленнее некуда, не морщится даже когда израненная нога волочится по простыне.       Юкхей ему последним жестом волосы с лица в очередной раз убирает и одеяло подтыкает, как бы ненавязчиво прощаясь, но теперь на гораздо менее значительный срок. Ещë в тот раз он понял, что прощаться с Минхëном просто не переносит. ***       Следующее пробуждение далось тяжелее, а Минхëн и не знал, что тяжелее возможно. Много раз открывал глаза, но, лишь ощутив ломоту во всëм теле и тупую боль в грудной клетке, ноющей от одного только дыхания, стремился провалиться обратно в сон, даже если мечтал бы под землю поскорее.       А потом, к своему несчастью, выспался.       Больше не мог убегать от ощущений, и вынужден был их терпеть, потрясываясь и мыча в пустоту от особенно настырных и навязчивых волн боли. Он изнутри горел и чувствовал себя выжатым, обескровленным, каким на деле и являлся, но важнее — поломанными в тысяче мест, если на его и без того изуродованном теле возможно было столько насчитать. Руки то у него целы, болеть не должны, перья вполне шевелятся, но даже пальцами двигать боязно — обязательно отдаëт в рану любое движение и, что уж, даже мысль о движении.       Но ко всему этому добавилась резь в желудке и горле. Он слишком давно не пил и не ел, отчего не мог попросту восстановиться даже малость, вынужденный то и дело чувствовать, как на бедре шов незначительно расходится, неспособный края раны вместе удержать. От мысли, что его зашивали, хотелось натурально вывернуться наизнанку куда-нибудь на пол или даже под подушку, ведь все еще свежими были воспоминания о том, как приходилось штопать Юкхеево плечо. Вкус человеческой крови его собственную не напоминал ни разу, а все равно противно и гадко.       Минхëн делал все, что только мог, а именно ждал, когда придëт Вон, не оказавшийся рядом вовремя. Тут с развлечением и для здоровых туговато было, а истерзанный нелюдь и вовсе не знал, куда бы взгляд кинуть, чтобы не так тоскливо и душно стало. Нежданное, из-за искажения времени ставшее несуществующим утро действительно наступило, тускло осветив скудное и холодное убранство помещения.       А поленья то, огнëм трескучим объятые, совсем не искусанные языками пламени, шипящие от влаги и испускающие свежий дымок, горели ярко до пульсации в висках — недавно подкинули. Топят и топят, а толку никакого — изо рта почти пар идет.       Шума стало меньше. Некое «море», видно, присмирело, позволив расслышать множество разных голосов, что доносились со всех уголков замка. Здесь все отчего-то суетятся и бегают, некоторые и вовсе кричат, но сквозь толщи стен ничего из этого не разобрать, а Минхëну оно не больно и надо. Человеческие недовольства и проблемы его касаются слишком мало, чтобы внимание обращать и силы на те тратить, осмыслять что-то и гадать о природе происходящего. Пусть беснуются, если Минхëна это впоследствии никак не тронет.       Его больше интересует, кто за дверью стоит, пытаясь своë дыхание спрятать.       Минхëн заметил не сразу, но спустя время неровный свет, исходящий из щели над полом, уловил. Там кто-то двигался иногда, расхаживал, спиной на древесину незначительно облокачивался со скрипом, словно ждал чего, не мог зайти по неизвестной совершенно причине. У кого-то в этом замке времени было навалом, раз не всех шумиха привлекла и не каждый носился сорвавшимся с цепи псом, едва почуявшим свободу. Кого-то всеобщее настроение нисколько не задело.       Здесь для нелюдя навряд ли враги найдутся, если только не желал кто-то его мирной смерти в постели, что по представлениям Минхëна было участью крайне жалкой и незавидной. От этого он и не волновался сильнее нужного, пусть настороженного взгляда с движущейся нерасторопно тени не сводил. Ждал, что тот либо войдëт, либо восвояси отправится, чтобы не травить вот так, оставаясь недосягаемым.       То был явно не Юкхей. Этот при ходьбе подошвами сапог шаркал неприятно по каменистому полу, возвещая о своëм присутствии сильно издалека, будто времени давал собраться и подготовиться к встрече.       Сил его уже нет терпеть столько людей в одном месте, но даже про себя Минхëн старается не жаловаться, раз уж сам пришëл и рвался сюда. Не думал просто, что придëтся с другими людьми, помимо Вона, в одном помещении или через деревяшку находиться.       — Уходите.       Голос Юкхея отдаëтся эхом многократно и звучит издалека. Видно, коридор за пределами этой сырой комнаты действительно длинный и извилистый, такой же пустой, как и временный Минхëнов ночлег.       — Хотел взглянуть, какого друга ты привëл. У тебя ведь никогда не было друзей.       От второго голоса першило в горле. Низкий и спокойный, непринужденный и, кажется, действительно где-то глубоко озабоченный положением Юкхея, как человека весьма одинокого. Нелюдь тоже не понимает, какие могут быть друзья, если парень жил после смерти матери именно тут, на самом краю света.       — Просто уходите, — а Вон не уступает, просит деликатно, но требовательно, и неспешно приближается, — ваше золото стынет, когда Вы на нëм не сидите.       И разговор обрывается, оставляя лишь Юкхеевы шаги, вскоре остановившиеся прямо за дверью. Минхëн чувствует, что в чью-то личную жизнь заглядывает через эту узкую свистящую из-за сквозняка щель меж полом и дверью, но оправдание пока есть — рук не поднять, чтобы уши закрыть. Ближайшую пару дней он будет этим пользоваться.       Разочарованный и понурый вздох доносится по ту сторону двери, в коридоре наверняка достаточно длинном и необитаемом, чтобы этот звук по всех окрестностям разнести и спугнуть сидящих на крыше птиц, что захлопали крыльями так непривычно и неизвестно. Минхëн таких наверняка не знает.       — Ну, хорошо.       Даже боль отступила на мгновение от того, сколь быстро все разрешилось, хотя изначально напряжение между теми двумя чувствовалось самое явное и густое, очень чëтко осязаемое и неоспоримое. Вот только исходило то исключительно от Юкхея, пока второй казался весьма доброжелательным и уступчивым, и это наводили на мысль, будто опять кто-то незнакомый Воном притворяется.       Однако, когда дверь открылась, Минхëн его снова узнал, пусть задумался уж, а не подменили ли обычно лëгкого и простодушного Юкхея на кого другого, понедовольнее и помрачнее.       А тот, вроде, улыбнулся даже вполне искренне, как делал то всегда, с облегчением и тихой радостью. Еще и плошку с чем-то плескучим притащил, ложку не деревянную, а из металла натëртого, и в кружке что-то, запаха не имеющее и уже со входа на воду похожее.       — Ты знал? — прокашливается Минхëн перед тем, как негромко продолжить, вперившись взглядом в вошедшего, — что я проснусь сейчас?       — Вовсе нет, — а тот проходит, ногою за собой дверь захлопывая осторожно за неимением свободных рук, и присаживается осторожно не в кресло, а прямо на край кровати, чем старшего нисколько не смущает, — каждый раз поесть приносил в надежде, что именно сейчас, и мне наконец повезло.       — Повезло, — тихо вторит ему нелюдь и многозначительно замолкает, словно не знает, чего бы еще сказать, но желает того страшно.       У них тем для разговора много: последние новости, подробности путешествия, менестрель Доëн, нечаянно восстание поднявший, черная гарпия, в лесу замеченная. Хуан Ренджун, действительно оказавшийся с Донхëком рядом, и их странное укрытие в заброшенном сарае. Их ведь варги беспокоят и грызут, разоряют и в ужас вгоняют, заставляя все дальше к границам королевства отступать, и в столице неспокойно из-за тех же тварей.       А сказать нечего.       Минхëн просто больной сегодня и, наверное, завтра тоже будет, но дело ещë в том, что сейчас по-настоящему спокойно, даже если буйство голосов в каменном замке не утихло. Не хотелось разрушать это спокойствие важными, но совершенно неуместными речами, ведь точно ясно — озвученное никому радости не принесëт.       — Сядешь?       Вон едва заикнулся, успев лишь тарелку на край тумбы поставить, а парень уже понемногу переворачивался на бок, чтобы хвост из-под себя высвободить, при этом ни слова не проронил и лишь заскрипел ножками кровати. Здесь все было очень старым и дрянным, но Минхëнов позвоночник, судя по раздавшемуся хрусту слипшихся за время лежания позвонков, был развалюхой даже более знатной.       Но это движение, даже сопряженное с болью, вызывало едва различимый экстаз, облегчение от факта, что понемногу лучше становилось, однако виноват был почти полностью сошедший на нет эффект снадобья, вновь хтони всецело отдавший право владения телом.       Оперевшись на локоть и полностью подмяв под себя одно из крыльев, Минхëн всë-таки умудрился встать с собственного хвоста и замер, чтобы дух перевести. Простейшие действия давались нестерпимо тяжело, и парень утомлялся за какую-то пару неспешных и измученных вздохов, словно и не был никогда чудовищно выносливым.       А Юкхей лишь смотрел, как безжизненно с чужого плеча сползает одеяло, и как серые и короткие, похожие больше на чешуйки перья чуть ли не дыбом стоят. Его дорогой друг на лицо так тих и спокоен, если б не брови нахмуренные, а ничто нечеловеческое в нëм врать не может — кричит, будто не так что-то, жалуется на боль и готовится защищаться, даже если не от кого.       Но, что важнее, Минхëн и впрямь был серым. Самым на вид обычным, пусть и не таким далëким от чëрного. Не переливался теми цветами, что в Турмалиновых скалах рассмотреть удалось, а казался запылëнным, словно надолго брошенным на одном месте и залежавшимся. Просто оставленным.       Вон не смог не связать это с их расставанием и временем, что довелось перенести порознь, отчего всё-таки присмирел и стыдливо сделал отсутствующий вид, чтобы внимание не акцентировать. Помнил, с какой горечью нелюдь упомянул, что с братом они совсем не похожи.       И потом Минхён полноценно уселся, расположив хвост за спиной и нелепо согнув спину полукругом, чтобы не упасть случайно назад. Когда и одеяло, и оставленный тепла ради плащ опали до живота, показалось обширное охристое пятно, расползшееся по центру груди и расцветающее кровоподтёками по краям. Юкхею сказали лишь про рану.       — Серьёзный тебе противник попался, да? — жалость могла стать вредной и жестокой, пусть Юкхею и хотелось поддержать как можно заботливее. Ненавязчивый, похожий скорее на добрую шутку вопрос, казался куда лучшим способом разбавить болезненную обстановку.       — Не слишком то он был серьёзным…       Парень не понял. Минхёна подрали на удивление сильно, пусть синяк на груди выглядел почти сошедшим, а сам нелюдь сидел, сильно сгорбившись до выпирающих рыбьим плавником позвонков, и моргал медлено, порой даже не двумя глазами сразу.       А потом чуть заметно ухмыльнулся, оперевшись на постель перед собой ладонью сильно, до белизны выступающих заметнее обычного костяшек.       — Сначала добряком показался, улыбался…       Затем напал, но этого старший произнести не может, ведь его слова заглушает прозвучавшее в ушах «Ваше Высочество», в момент побега вскрикнувшее десятком голосов сразу. Минхён пытается лишь ногу согнуть, чтобы устойчивее быть, но кривится и замирает, только пернатые руки не без усилий возведя, чтобы пальцами глаза закрыть и носом в сложенные ладони упереться. Не слишком желает показывать, что больно до невозможности, но ещё больше не хочет, чтобы Юкхей видел, как легко загнал в угол одним единственным вопросом.       Расслабляться и шутить нельзя, пока не удастся уладить недоразумение, так сильно беспокоящее Минхёна, отложившего разговор на потом, но тогда даже не догадывающегося, что молчать не удастся вечно, если только язык себе с корнем не вырвать.       — Я убил снова, — признаётся он тихо сквозь пальцы и чувствует, как лопаток под перьями чужая рука легко касается в ободрении, — или нет…       Ему не жалко того парня нисколько — он своим поведением, нарочитым неприятием, перемешанной со страхом неподдельной ненавистью справедливо заслужил такую же в ответ. Сам Минхён понимает, что иначе бы не поступил, не корит себя за содеянное, ведь защищался и, даже больше, считал нужным платить той же монетой, но Юкхей мог считать иначе, и его мнением нелюдь страшно дорожил.       — У тебя не было выбора.       Такое между ними уже звучало, и сечас, ровно как и в прошлый раз, Минхён думает, что выбор был. Вон его просто покрывает по одному ему известной причине, обеляет и убеждает, что ничего плохого в убийстве нет, хотя сам себя даже за малый вред, причинённый другим, ненавидит люто и по-настоящему. Отказывается видеть или действительно не видит, сколь далёким от норм и моралей является Минхëн.       — Твоя еда остывает…       Юкхей срывается на шёпот, и старший вновь слышит плеск густой жидкости, что наполнила чашу, но только головой слабо мотает, отказываясь — ему и кусок в горло не полезет, хоть спазмы в желудке и скручивают болезненно в попытках перекрыть боль от рассечённой плоти.       — Минхён, — зовёт парень снова, и, судя по легкому шороху, придвигается чуть ближе, — ты хоть взгляни, что я тебе принёс.       А тот снова отказывается, только пуще прежнего сгибаясь.       — Кто есть в королевстве, — говорит он задушенно сквозь взмокшие от нервов ладони, прижатые к лицу столь крепко, что точно красные пятна останутся, — кто «Ваше Высочество»?       — Я, — быстро отвечает Вон, постукивая легонько ложкой по краю тарелки, — и брат. Больше никого.       Тогда Минхён замолкает окончательно, убедившись, насколько крупно мог попасть в ситуацию, из которой тем же хорошим другом просто не сможет выйти. Таких вещей не прощают даже святые, даже самые уступчивые, самые глупые и неспособные простейших вещей осмыслить. Ему попался не тот человек, которого можно убить или покалечить без последствий, без осуждающего взгляда и разочарования кого-то очень близкого.       А если бы Юкхей на Донхëка напал? Минхëн пытается влезть в шкуру Вона, понять, что тот может ощутить, когда узнает. Он сам бы в жизни не простил покушения на жизнь, которую долгие годы оберегал ценою собственной, ради которой подставился бесстрашно и стремительно, без лишних мыслей и раздумий. Из одного лишь долга и ведомый одной только ответственностью, ведь тëплые чувства между ними являлись вещью непостоянной и краткосрочной, неуловимой почти.       Но к Вону то он привязан не по чести, а душою, и оттого вопрос о прощении встаëт ребром, становясь выбором слишком тяжелым, чтобы даже предположить о несуществующей ситуации.       Минхëн то своего брата бросил, потому что к Юкхею приплавился раскаленным металлом так, что не отодрать. Но поставит ли этот парень своего собственного брата ниже? Прикипел ли тот так же сильно?       — Его называли «Ваше Высочество».       Он говорит так тихо, как только может, и весь сжимается в попытке скрыться от дальнейшего разговора, вот только перья пуще прежнего пушатся и трепещут, выдывая нервозность и неотступающее чувство боли, расползающееся по всему телу.       Юкхей молчал.       Молчал так долго, что начало казаться, будто пропал насовсем, одного оставив. Не ушёл даже, а мгновенно исчез, не прошагав до двери и даже ту не отворив, стал прозрачнее в момент, а затем испарился, забрав с собою тихое дыхание и скрип кожаного пояса, чтобы нисколько больше поблизости не находиться. Но Минхён чужое сердцебиение слышал прекрасно, и то казалось не к месту спокойным на фоне бушующих морских волн и постукивающих от ветра оконных створок.       — Значит, тебе послышалось.       Это прозвучало слишком легко, чтобы быть ложью, но парень точно знает, что именно слышал, иначе не думал бы об этом без остановки. Никакая другая фраза в мире, пусть нелюдь знает явно не все, не была похожа на ту, что прозвучала в тот день. Юкхею верить хочется, но никому до этого не приходилось доверять сильнее, чем самому себе.       — А твой брат?       — Сидел с тобой всё то время, что меня не было, — Юкхей мягко касается его рук, без тени омерзения зарывается пальцами в перья и обхватывает исхудавшие кисти, пытается те от лица убрать, но сталкивается с сопротивлением, очень похожим на то, что Минхён оказал в шатре, когда обезумел от воспоминаний о пережитой боли. Стресс и чувство загнанности, любой угол, в котором приходилось застревать, даровали силу, чтобы защититься в самый отчаянный момент, и Вону совестно от мысли, что именно сейчас друг его считает нужным обороняться, — Кунхан в замке и, возможно, сейчас подслушивает за дверью. Ты просто не мог с ним столкнуться, понимаешь?       И камень с плеч падает, а сердце все равно паникующее и громкое, заставляющее чуть вздрагивать от каждого стука, отдающегося дискомфортом в скрипучие ребра.       — А с кем? — донельзя озадаченные глаза, показавшиеся меж бледных пальцев, взглянули на Юкхея не только с вопросом, но и с надеждой. Минхëн отчаянно надеялся, что непоправимых ошибок, за которые единственный близкий человек безвозвратно отречется, не совершил.       — Я не знаю, — а Вон головой лишь мотает, свободной рукой растегивая верхнюю пуговицу одной из своих рубашек, чем заставляет обратить внимание на одежду. Сразу видно, что давно человека в замке не было, ведь вещь выглядела так, будто по размеру подходила едва-едва, словно и вовсе могла чужой оказаться, — но Кунхан свое предположение выдвинул, пусть соглашаться с ним мне совсем не на руку. Разве ж можно такие выводы делать только из того, что рана твоя выглядит слишком странно? — а потом парень смолк. Минхëн не знает, к чему был последний вопрос, ведь он в таких решениях уж точно не помощник, и решать, кому и во что верить, дело исключительно Юкхеево, — поешь?       Но, даже если проблема, как показалось, разрешилась, и из неудобств остались только ноющая грудь и изодранная, неподвижная нога, а также холод и влажность, от которой перья попросту друг с другом слипались, Минхëн уже не мог полностью успокоиться. Его по-прежнему немного поколачивало, словно от холода, и косой, поехавший и сияющий от воды потолок привлекал все сильнее, лишь бы с мягким Юкхеевым взглядом не встречаться. Он тут совершенно неуместен.       — Мне не хочется.       — Думаешь, я не готовился?       И тут уже Минхëн заинтересовался. Оторвал все-таки ладони от лица окончательно и, напоследок глянув в яркое пламя искусно выложенного, но все-таки пошедшего от времени и шипящего от влаги камина, обратил внимание, как Юкхей из своего кармана выуживает нечто, завëрнутое в чистый, расшитый золотой нитью белый платочек.       — Еле умыкнул его с кухни.       Но дело было не в дороговизне угощения, не в его недоступности для простых граждан или редкой доступности среди вод и снегов, а в статусе и только в нëм. Юкхею просто не положено приходить и, минуя суетящихся кухарок, брать нечто, отложенное в дальний заплесневевший угол на похлебку для слуг.       В этом платочке лежал ломоть черствого и задубевшего хлеба, что никогда не попал бы в руки королевской особы без стыда и опасений за мнение кого пониже.       — Будешь? А Минхëн, разумеется, будет. Не от большой любви к сухарям, которую чудом заимел, раз те были более всего похожи на привычную для него еду своим тоскливым похрустыванием и ненавязчивым вкусом, а от того, что Юкхей такую маленькую деталь запомнил, постарался и даже тайком протащил в надежде, что друга накормить удастся. Был готов, что от человеческой еды нелюдь откажется.       И он кивает мелко, слабую руку протягивая, нисколько растянувшихся перьев не скрывая. Если бы тот лëг звездой, на этой постели бы и вовсе со своими крыльями не поместился, но сидя, расположив развернувшийся темный хвост около подушки плоским пятном, устроившись слишком неудобно, но так, чтобы боли в ноге не ощущать, Минхëн занимал поразительно мало места, словно где-то скромничал.       Юкхей ему в ладонь осторожно хлеб вкладывает, но тарелку далеко не отодвигает, так и оставив ту на краю тумбы.       А мокрое пятно на свободной подушке стало за ночь больше и нисколько не высохло — Вон лишь наскоро ту перевернул и чуть взбил, чтобы не вызвать подозрений.       — У того был лук, — мямлит Минхëн негромко между тем, чтобы медленно грызть предложенный ему сухарь. Горечь во рту и сама необходимость прикладывать усилия, чтобы раскусить твердую корку, были радостью, о которой парень успел забыть, — или не лук. Маленький такой, но красивый. Он держал его неправильно.       Неизвестно, почему, но Юкхей слабо улыбался, пока все это слушал, и вообще сидел крайне премило, закинув ногу на ногу и ткнув локтем в колено, подперев ладонью подбородок. Слушал так внимательно, что, кажется, больше смотрел, чем действительно узнавал что-то.       — Вроде такого? — а затем тот отмер и выставил руки перед собою, расположив одну чуть ближе к лицу, — горизонтально?       Чуть подумав и нахмурившись, но не слишком заметно, Минхëн кивнул всего раз. Понятия не имел, что за «горизонтально». — Это плохо. У него был арбалет.       Но по лицу Вона так сразу и не скажешь, что они в дерьме — улыбки тот не растерял, а только вздохнул вымученно. Это все слишком уж напоминало лесные разговоры, в которых никто из них не был вынужден рассказывать, из-за чего был как никогда близок к смерти.       И у Минхëна, наверное, ничего не болит даже, когда Юкхей вот так жестикулирует и выглядит почти веселым, почти таким же, каким того удалось знать.       И все-таки совершенно другим.       Он не знает, как начать разговор, стоит ли спросить, как тот провел эти луны и отчего едва заметно осунулся, пусть в плечах и стал малость шире. Почему гнал к отцу так, словно нечто неосязаемое переломилось, и как раньше уже не будет, но, вопреки всему, вел себя в точности, как в том «раньше». И где пропадал, пока Минхëну силком в глотку дурман лили в количествах до того больших, что до сих пор движения даются с усилием из-за лëгкой туманности сознания и тяжести в конечностях.       Юкхею богатство очень к лицу, но не к месту так же, как эти добрые светлые глаза не смотрелись среди холодных каменных стен. Здесь все очень скромное, пустое и мрачное, испускает ледяной воздух и покрывает шею мурашками, полумраком заставляет всматриваться в детали, чтобы самое важное углядеть. А Вон среди всего этого очень величавый, на фоне кривого и низкого потолка правильный и ладный, цветастый в своей красной рубахе, полный излишеств, вроде пояса из нескольких полос мастерски выделанной кожи, к которому столь же искусные маленькие кармашки крепились, крохотный кинжал, почти декоративный, и связка ключей.       Лишь глядя на это умиротворение подольше, Минхëн видит, как подрагивают чужие желваки и ненарочно опускаются в размышлениях брови, но лишь на мгновение, чтобы после снова обрести спокойное выражение. Это всë только для него, ведь Минхëн все считывает в подробностях и деталях, реагирует исключительно в зависимости от того, что чувствует Юкхей. Только по его лицу определяет, что должен чувствовать сам.       Ему никогда не будет спокойно, если Юкхей перестанет улыбаться, и Вон это знает прекрасно.       — Ты думаешь, — справедливо замечает старший, до сих пор смакуя эту дрянную корку.       — Как и ты, — а второй голову чуть набок склоняет и хитренько щурится, будто вытянуть что интересное пытается, — расскажешь?       Минхëн смотрит в ответ долго, так и держа сухарь у подбородка, но не рискуя снова сунуть тот в рот. Не знает, что конкретно должен рассказать. Что будет важно знать именно Юкхею.       — Я не хочу.       Он мог бы поведать, что видел Донхëка и был тому несказанно рад. Что преследовал его и Ренджуна впридачу, что внезапно решил, будто брат повзрослел и сам справится с трудностями, а Минхëн ему только навредит. Мог упомянуть и о том, как корыстно этими мыслями прикрылся, на самом деле испугавшись, что среди гарпий будет совершенно лишним и оттого несчастным. О том, что хоть чего-то в мире он испугался, Минхëн в жизни не заикнëтся, как и о простом желании просто оказаться рядом с Воном ради себя, а не кого-то другого и даже не ради самого Вона.       О том, как сильно хотел прийти, чтобы сейчас сидеть израненным и делать вид, будто вовсе не так уж заинтересован в задушевных беседах. Он просто иначе не умеет.       — А где был ты?       — Тогда я тоже не скажу.       Это было честно, а Минхëн все равно сил набрал полную грудь, чтобы выдохнуть обреченное «нечестно». Чтобы Юкхей из-за этого засмеялся негромко, прикрыв рот ладонью.       Им почти хорошо и примерно настолько же спокойно, пусть за окном стихия вновь расходится. Лишь сейчас нелюдь замечает, как стëкла окрапляют мелкие капли воды, а все равно не похоже, чтобы дождь среди зимы шëл. Ему тут даже дышать без свежего морозного воздуха тяжело, но легкий дымок от поленьев больше чужим не ощущается.       — Твой брат странный.       — Да? — почти искренне удивляется Юкхей, если бы не едва уловимая саркастичная нотка, — а он мне сказал, что ты странный.       — Пялился на меня и молчал.       — Да ну?       А это уже вышло как-то насмешливо. Так, словно Юкхей знал что-то, до чего Минхëн никак не мог додуматься, как бы ни погружался в себя. Что еще за «да ну»? Он ведь со стороны себя ни разу не видел, и даже не представлял, что именно тем же всегда занимается, но вот других, кто поступает подобно, не шибко жалует.       — Кунхан стесняется.       Прозвучало неправильно. Как тот под одеяло лез и украдкой глазел — так вообще стеснëнным ни в коей мере не выглядел, а когда за лицо схватил, чтобы напоить, и вовсе слишком навязчивым показался.       — Он сюда маленьким попал, и ни с кем особо дружить не мог, раз детей, помимо нас двоих, не было. И делами то занимались разными, и отдых по времени никак не совпадал, чтобы вместе бывать.       Юкхей говорил тихо и размеренно, сцепив пальцы в замок на своих коленях и в неуверенности перебирая длинными пальцами. Вслушиваясь в историю, Минхëн вздохнул обречëнно и устало накренился в сторону, лишь усилием воли не повалившись на бок. Он выматывался до того стремительно, что уже окрестил собственное тело гадким предателем. Даже перья, обычно неощутимые, теперь казались отлитыми из металла острыми пластинами.       А Юкхей присел поближе, чтобы своим плечом чужое подпереть и снять с Минхëна ответственность за подводящее равновесие, но по-приятельски разве что, не унизительно совсем и без малейшего намëка, что жалость испытывает. Человек вообще был на редкость сдержан, не причитал больше положенного и старался о травмах не заговаривать, чтобы те на втором плане оставались. Чтобы нелюдь не подумал, что Вону его до ужаса жаль, и не посмел решить, будто обузой или проблемой является.       — И тем у нас не было для разговоров. Меня растили для великих свершений, а его разве что для счастья и семейного тепла, — неизвестно, для чего, но Юкхей одной рукой потянулся к свободной Минхëновой кисти, безжизненно брошенной на плащ, которым нелюдь поверх одеяла укрывался. Но парень не спешил прикасаться, а просто свою поближе положил, чтобы кожей едва ощутимое тепло ловить, — вот и вышло, что я безнадëжный боец и правитель, а он не знает, как себя вне семьи вести.       Люди, должно быть, и правда глупые. После неудач и неверных решений, Минхëн и себя начал считать не слишком сообразительным, но до этих, как он думал, ему было далеко. Столько сил вложить в дело, которое костью застрянет поперëк горла и пойдëт против, станет укрытой тонким льдом трясиной, в которую обязательно придëтся провалиться. Ему, не бывшему нисколько к человечьему народу близким, с вершинки своего хтонического опыта мирной жизни, в которой решения принимать не приходилось, было виднее, кто и где свернул не туда. Минхëн в этом твëрдо убеждëн.       — Будешь спать ещë? — чем ближе оказывался Юкхей, тем тише становился его голос, за что нелюдь был искренне, пусть и очень молчаливо, благодарен.       — Я буду вон то, — тот лишь помотал головой и взгядом указал на плошку, чьё содежимое остыло почти полностью. Из-за этого сухаря у него не на шутку разыгрался аппетит, и оказалось, что поесть парень очень даже в состоянии.       Вон одобрительно улыбнулся и свой собственный взгляд отвёл, чтобы не рассмеяться случайно. Не потребность измождённой гарпии в еде его смешила, а чужая мрачная серьёзность, шедшая рука об руку с совершенно искренней наивностью, которой сам Минхён в себе не видел. Не знает он, что в тарелке, да и зачем ему такое. Главное, чтобы съедобно было, а если ещё и вкусно — это предел мечтаний, после нахождения Юкхея ставших низкими и закрутившимися вокруг потребностей.       — Часто ел рыбу? — негромко спрашивает парень, протягивая миску, что держал всего лишь в одной ладони, и кончики пальцев его показывались по всей окружности. Даже обыденные человеческие вещи были тому не по размеру.       — Однажды, — даже не заметив, как успел на юношу навалиться, пробормотал Минхён, заглядывая в густую похлёбку, на дне которой таились добрые розоватые куски той самой рыбы, крупно порезанная яркая морковь, не слишком разваренная светлая крупа и ещё что-то полупрозрачное с ритмичными прожилками, — ты помнишь?       Его голос затухал с каждым сказанным словом, а дрожащая кисть, обрамлённая серыми перьями, всё равно тянулась к добродушно подставленнй поближе ложке. Слишком маленькая и тонкая, должно быть, в рот будет помещаться и мимо губ бульона не прольёт, однако парня интересует одно — держать то выйдет? Он слишком многие навыки по дороге в лесу растерял, и ещё больше обронил, пока убегал с места резни.       — Конечно, я помню, — Юкхей тарелку не отдаёт. Держит поблизости так, чтобы Минхёну и не пришлось выбирать между нею и изрядно пожеванным сухарём, — просто удивить хотел. Но меня, честно, эта рыба… С тех пор, как пришлось уехать из дворца сюда, рыба была на завтрак, обед и ужин. Про рыбный студень на десерт я бы предпочёл умолчать, но скажу лишь, что в первый раз долго я это во рту не держал.       Но Минхëн не посмеялся, а напротив — чуть ли не с осуждением посмотрел и непониманием, ведь с трудом представлял, что еду можно выплюнуть, если та по вкусу не приходится. Кажется, словно просто такое в себя не пихать было бы решением куда как разумнее, но Вон глядит в ответ пытливо широко раскрытыми глазами, словно ждëт чего, и парень быстро собственный взгляд прячет. Даже в момент бессилия, когда разговоры даются тяжело, он боится, что от глупости ситуации улыбнëтся, но вот именно Минхëнова улыбка тут не подойдет.       Юкхей если улыбается, то непременно этим ободряет, а вот эмоции нелюдя особого назначения не имели, существовали ради одного факта существования и не несли в себе больше, чем Минхëн мог в них заложить, а закладывал он крайне немногое. Просто рад был видеть Вона вновь, но чуть этого стыдился, ведь по другу и не скажешь, сколь тот был встречей очарован. Если их чувства здесь не схожи, то свои Минхëн лучше выставлять не будет.       — Я могу тебя попросить кое о чëм? — украдкой приговаривает принц чëтко, но звуками этими уши совсем не режет, пока второй лениво перекладывает хлеб в другую руку, чтобы в освободившуюся взять ложку немного корявенько, но действенно, и зачерпнуть на пробу пару капель жидкости сверху, — только не отказывай мне сразу.       Минхëн на него даже не смотрит, пока в чашке, все еще покоящейся на Юкхеевой ладони, ковыряется. Кивает разве что мелко, но не слишком заинтересованно, слушает внимательно, чего же такого хотят, и осторожно пробует навар, едва не промахиваясь мимо рта из-за дрожи.       — Поговори с Кунханом.       А потом давится напоказ, кашляет громко и трясëтся, мычит от боли, раз пошевелился больше нужного случайно, и в этих неразборчивых блеяниях только быстрое «нет-нет-нет» выдаëт. Непонятно, правда, от судороги ли, прошибшей тело, или в ответ на просьбу крайне сомнительную.       — Ты только выслушай, — если первая фраза звучала весьма твердо, словно свободу выбора Юкхей не слишком то хотел давать, то сейчас незаметно перешëл к легким уговорам, свободную руку поместив под Минхëнову поясницу, чтобы тот сильнее необходимого не двигался и не тревожил рану, — я многое пропустил.       Вот только прикосновение это действует противоположно — у Вона ладонь кажется холодной, и легчайший контакт обжигает, тут же требуя отринуть и в одеяло замотаться, чтобы зубами стучать активно и снова кровь терять. Даже на улице так холодно не было, а теперь ничто не способно от неприятного чувства защитить, ведь вещи все забрали и счастье, если не выкинули.       Юкхей одергивает руку, лишь заметив, что попытка старшего унять успехом не увенчалась, ставит быстро тарелку на ту же тумбу, выплëскивая пару капель на чуть вспухшую от влаги деревянную поверхность и собственный алый рукав. Он не мечется, не гадает, как поступить, а только осторожно поднимает плащ, особенно медленно там, где он накрывал предполагаемое ранение, и оставляет Минхëна в одном одеяле, пока шерстяное полотно, нагретое чужим телом и едва ощутимым жаром костра, накидывает на пернатые плечи, чуть приобнимая те ладонями. Не столько из нежности, пусть той в жесте было с лихвой, сколько из желания обездвижить ненадолго, пока боль не утихнет.       — Я не знаю, что произошло с тобой, и насколько всë плохо, как не могу представить, кто на тебя напал, — и Юкхей, кажется, давным-давно отошел от мысли, будто Минхëн и сам не прочь первым драку начать. Он лишь на шëпот переходит, не будучи нисколько погруженным в этот разговор и продолжающим его только для того, чтобы отвлечь, — но я очень переживаю.       Минхён вовсе не вырывается — избавление от возросшей боли в его же интересах, но и не сказать, что тот счастлив, когда Юкхей не позволяет уйти от этих прикосновений, а вместе с тем — и от разговора не слишком приятного, половина слов которого мимо ушей проходит. Не помогает оно отвлечься, а только тряски прибавляет, влаги на лбу и без того раскалывающемся.       Это ощущение по всему телу ползёт и само обездвиживает — вся его нижняя половина тела кажется чужой при попытке ту напрячь, но и как никогда своей от того, как явно и безжалостно горит. В глазах темнеет, и Минхён бы рад уснуть, чтобы пережить это в беспамятстве и забытии, незаметно излечиться, пусть ради этого придется пропустить множество событий, наваливающихся последние луны одно печальнее другого. Лишь бы не здесь, когда изнутри одолевает боль, а снаружи Юкхей ждёт ответа, который ему точно не понравится.       Однако парень чуть сильнее, чем хотел бы, и сознание не теряет, как бы того ни желал. Вон замолкает и ждёт, поглаживает изредка по плечам и ненавязчиво в побледневшее лицо заглядывает в ожидании улучшений. Не тревожит больше словами и не допытывается, а просто рядом находится, приближаясь и носом зарываясь в волосы, тепло в них дыша и этим чуть заглушая ставшие особенно резкими звуки непогоды и распадающихся на алые угли дров.       Минхёну становилось лучше неспешно с тех пор, как удалось перестать двигаться. Тело будто само пыталось убежать от боли, не подозревая даже, что та последует и ни на шаг не отстанет, а нелюдь повлиять на это бегство не мог, пока не отвлёкся на дыхание около своего уха.       Вон, наверное, не заслужил отказа, какими Минхён привык разбрасываться: не терпящими пререканий, резкими и отчасти жестокими. Не в момент, когда рядом находится и делает всё возможное, чтобы помочь.       Чуть подобравшись, он на пробу напрягает ладонь и придвигает ту поближе к бедру Юкхея, что оказался почти вплотную и Минхёна на этой кровати незначительно теснил. И тот прекратил свои поглаживания на мгновения, чуть вздрогнув, но тут же продолжил. Обратил, значит, внимание и готов был слушать.       — Зачем… Мне с ним говорить?       — Кунхан много знает, — Вон к Минхёну привык. Ему давно известно, как с тем правильно разговаривать, чтобы оно смысл имело и мимо не проходило, поэтому парень одними только губами шепчет, сливаясь с молчаливыми каменными стенами. Он пытается старшего убедить не ради себя, а чтобы избежать худшего в будущем, — сказал, что рана странная, и оружие, которым её нанесли, может принадлежать кому-то, кого мы видеть не захотим. Нам лишь бы убедиться, что догадки не верны.       А Минхён злится, потому что не хочет уступать даже Юкхею, ведь другие люди — табу. С ними говорить не о чем, ведь обязательно к беде приведут, покажутся совершенно обычными, а потом какую пакость выкинут, из-за которой придётся страдать и раны зализывать. Но злится снова лишь на себя, ведь уже знает, что уступит.       Он даже не говорит, что не хочет, а только голову в плечи вжимает и насупливается, отказывается взглядами встречать и игнорирует, чтобы всё своё негодование выразить в надежде, что Юкхей поймет без слов и отступит. Он же всегда всё понимает.       — Пожалуйста.       Но в этот раз дело было действительно важным, и Вон впервые отказался сдаваться. Не наседал и не требовал, а только наклонился, почти улёгшись на Минхёновы колени, но всё-таки тех не коснувшись, чтобы боли случайно не причинить. А потом нашёл своими умоляющими глазами чужие.       А в них только и видно, что очень надо, и Минхён впервые находит себя слабым не из-за обстоятельств и травм, а перед искренне просящим Юкхеем.       — Хорошо.       Но всё-таки вздыхает громко и напоказ, чтобы всё своё негодование выразить. ***       Они недолго посидели вместе, а парень снова держал тарелку, чтобы второй смог наесться, но тот даже половины не смог проглотить, и только сухарь несчастный прикончил. Больше они не говорили, чтобы никто не нашел повода передумать, но Вон видел, что друг понемногу остывает и успокаивается, смягчается и даже расслабляется, но на деле Минхëн хотел спать и чувствовал сильнейшую слабость, из-за которой еле двигался и тратил слишком много энергии, чтобы просто удержать ложку между пальцев. Жевать надоело быстрее, чем пришло чувство насыщения, но съесть больше просто не получилось, и это было очередным телесным предательством.       Он ведь может что угодно за еду принять и до отказа живот набить, чтобы протянуть подольше. Привык опасаться, что наступят голодные недели, и нужно запастись не только терпением, но и силами, чтобы тяготы эти пережить. А теперь, при опасности очень четко обозначенной, парень просто не может себя заставить взять больше, чем удаëтся, словно что-то в нëм в эту самую опасность совсем не верит. Юкхей оказывал влияние самое что ни на есть отвратительное на выживальческие инстинкты нелюдя.       Когда удалось осторожно лечь обратно, не растрачиваясь на поддержание полусидячего положения, Минхëн думал, что у него достаточно времени на подготовку. Собирался с мыслями, когда Юкхей подошëл к двери и схватился за ручку, обернувшись через плечо, чтобы проконтролировать, не случилось ли чего плохого за те мгновения, на которые пришлось спиною повернуться.       Но Кунхан не заставил себя долго ждать, ровно как и бегать за ним, искать или кричать по всему замку. Младший из принцев действительно ошивался за дверью, не то подслушивая, не то ожидая, что его когда-нибудь впустят, хоть Юкхей ему ничего и не обещал. Он откровенно скучал здесь, но с появлением Минхëна, что был в новинку для местных одинаковых дней и лиц, начал ждать перемен, которые тот обязательно принесëт.       Придумать речь просто не вышло и оставалось лишь наблюдать за тем, как юноша вальяжно вваливается в помещение и идëт к креслу, чтобы то вновь протащить по полу со скрежетом поближе к камину. Минхëну порой казалось, что это намеренное издевательство, но правда была в том, что лишь Юкхей знал, как могут на парня давить излишне громкие и резкие звуки, а Кунхан вовсе не из злорадства поступал иначе, а потому что привык попросту.       Вон заперся. Сначала просто закрыл дверь плотно, а потом постоял, подумал немного и повесил замок, даже ключ в нëм провернув. Должно быть, опасался незванных гостей, но у Минхëна стойкое впечатление сложилось, что с тех пор, как он про восстание Юкхею рассказал, никому в замке не приходилось скучать и уж тем более наведываться к раненому.       А Кунхан, уже удобно устроившийся, не спешил вопросы задавать или даже делать вид, что слушает. Кидал порой косые взгляды, но не заговаривал, скоро отвлекался на незначительные вещи, как замечал, что Минхëн в ответ смотрит.       Пусть Вон и настоял на этом разговоре, он также не спешил налаживать между двумя незнакомцами контакт. Тот вид делал, будто один находится, и, присев на корточки, подкладывал колотые поленья из небольшой кованой дровницы в камин, пуская по помещению редкие, но все еще не лишком греющие искры. На улице темнело снова, но дело к ночи по ощущениям никак не шло — то облака небо затянули.       Минхëн с Кунханом оказались до странности похожими. Два молчаливо осуждающих любителя поглазеть, что рта своего не откроют, пока кто-нибудь третий не вступится и не убедит обоих, что за слова тупицами их не назовут.       Однако Юкхей навряд ли сам был убежден, что всë пройдет гладко. Поначалу он и впрямь надеялся, но больше на брата. Думал, что в том, может, желание что нового узнать пересилит многолетнюю тревогу перед общением с чужими, и он начнëт вопросы задавать, но среди треска древесины и постукивания окон доносились только измученные вздохи и неловкие покашливания. Они оба забавно-нелепые в своей упëртости, и оба дорогие настолько, что разорваться хочется, лишь бы не выбирать, кому из них предложить в первую очередь заговорить.       И он решил, что нуждается в гораздо большей помощи тот, кто ищет еë навязчивее. Кунхан на Юкхея глаз не поднимал, смотрел то в пол, то на Минхëна, который, в свою очередь, очень явно просил подсобить, глядя на парня пронзительно, но почти жалобно, а виною всему изогнутые не то от боли, не то действительно от ситуации брови.       Юкхей, лишь закончив мало-мальски наводить уют, вернулся на кровать, устроившись на еë краю. Минхëн, может, и заговорил бы, спроси у него что-нибудь, но первым тот никогда звука не подаст.       — Все ведь хорошо, — Юкхей едва шевелит губами и, кажется, даже не звучит, а нелюдь его все равно слышит и хмурится несогласно. Не сработало.       Парень от этой неудачи всеобщее настроение подхватывает и вздыхает громче всех, демонстрируя самый внушительный в комнате объем лëгких и будто хвастаясь, нарочно решая остальных переплюнуть в бесполезном занятии.       А потом Минхëн осторожно обращает его внимание на себя, чуть поскоблив когтями по тыльной стороне покоившейся рядом смуглой ладони. Но, когда Вон смотрит на него, продолжает молчать, чем заставляет наклониться вплотную и подставить ухо.       — Можно не сейчас? Хотя бы через пару дней?       Нелюдь чувствовал себя слишком уязвимым, пусть отдалëнно и понимал, что Кунхан ему не соперник, а при Юкхее и вовсе никакой угрозы не несëт. Ему просто тяжело до ужаса от мысли, что не удастся скрыться в случае, если чего лишнего ляпнуть доведëтся. И при Воне в первую очередь говорить тяжело, ведь на его фоне Кунхан кажется еще менее привлекательным собеседником.       А парень улыбается как-то странно, вымученно и не совсем искренне. Глаза опускает и не спешит отвечать, лишь губы облизывая, а потом головой мелко и медленно мотает.       — Через пару дней не получится.       — Ты ему не сказал?       Кунхан же, в свою очередь, выпалил быстро и, как показалось, без лишних раздумий. Смотрел на замявшегося Юкхея пару мгновений, а потом удивлëнно глаза выпучил.       — Да ну?       Как бы долго Минхëн ни ждал объяснений, те все никак не поступали, и ему пришлось все-таки через гордость переступить, чтобы лишь одно «что? " спросить.       — Он уезжает завтра.       Вот так легко и начались их первые шаги, пусть друг на друга младший принц и лесная гарпия все ещë старались не смотреть. Оба вели себя так, словно вовсе не разговаривают, а потом и впрямь замолчали.       Теперь оба взгляда были направлены на одного Юкхея, который, казалось, испытывал вину перед всеми, кто находился поблизости. Не сказал Минхёну о необходимости так скоро пропасть вновь, а Кунхану, видно, тем же самым насолил. Самый младший выглядел страшно оскорблённым и даже разочарованным чужим поступком, но только задышал чуть громче от негодования и руки на груди сложил.       — Если бы не восстание, мы бы действовали согласно плану, — подал голос Вон, чуть от нелюдя отвернувишсь, чтобы тот перестал терзать столь откровенным вопросом, красующимся на посеревшем лице, — я первым же делом послал гонца с новостью о смерти матушки и тем же вечером приказал снарядить и отправить отряд и несколько повозок с помощью в столицу, чтобы успеть всё подготовить к нашему возвращению, но теперь думаю, что они не дошли к народу. Может, варги или разбойники помешали, иначе волнений бы удалось избежать. Я должен был собрать здесь достаточно сил для полноценного возвращения королевской семьи, но дело срочное, поэтому завтра я отправлюсь с небольшой группой лучших бойцов, чтобы занять дворец и показаться перед людьми. Мы пройдем быстрее налегке, а вы с Кунханом и отцом, со всеми слугами и вещами выдвинитесь через неделю.       И никаких уступков, ни единого варианта или предложения, а только план, не предусматривающий отступлений от намеченного или даже малейших изменений. Минхен едва пришёл, сумел в огромном Королестве отыскать Юкхея, а тот всё это недолгое время вёл себя странно и слишком сдержанно, необычайно задумчиво, чтобы в последствии выдать новость, не оставляющую выбора. Хуже, что тот и не собирался рассказывать.       Он сам всё решил и распланировал, с чего-то придумал, будто Минхён переживет очередное путешествие с людьми, которых совсем не знает. А Юкхеев отец? Парень ведь вёл себя так, будто доверия к тому совершенно не имел, а сейчас готов отправить с ним друга, беспокойство о котором всегда выражал открыто.       Что-то действительно случилось, и Минхён мог лишь в догадках теряться, испытывая жгучую тревогу от мысли о произошедших изменениях.       Гарпия спрашивает что-то несмело, но Юкхей его совсем не слышит и становится вынужден вновь наклониться.       — Где ты был?       Обсудить происходящее хотелось бы наедине, чтобы ничей младший брат не мог подслушать и вмешаться с ненужными высказываниями, но Минхён отчего-то не может попросить Вона выгнать того. Боится получить отказ.       — Это важно?       А Минхён ушам своим не верит, ведь понимает прекрасно, что Юкхей имел в виду. Он снисходительный и терпеливый, всегда объясняющий и честный, помогающий безотказно и безвозмездно. И как только парень сумел вложить ответ в прозвучавший вопрос? Старший сразу разобрал в нём чёткое «не важно». Вон смягчился нарочно, но вполне ясно дал понять, что делиться произошедшим не намерен.       — Я хочу спать.       Это не капитуляция, как сам Минхён себя заверил. Это попытка избежать неприятностй, разочароваться ещё сильнее и окончательно развеять пелену обмана, в которую Юкхей погрузил его за длинное путешествие, что они провели вместе. Минхён надеется не убедиться в том, что Вон действительно никогда не был тем человеком, которого пришлось знать. Хочет верить, что ему всё это кажется из-за боли и усталости, а Юкхей до сих пор прежний. Он не желает этот самообман прерывать.       — Нельзя.       Минхёну, на самом деле, всё можно. Юкхей права не имеет что-то запрещать после стольких споров, в которых неизменно уступал — нелюдь этого просто не поймёт и в штыки вспримет, будучи непривыкшим к напору. Всегда всё по его было, как с Донхёком, так и с Воном, а другое неизвестно, отчего неизменно встречает непринятие. Нелюдь из принципа по-своему поступит.       — Расскажи, кого ты встретил.       Однако Юкхей, казалось, в этом замке обзавёлся чем-то, чего в лесу точно не имел. Не грубостью вовсе, но настойчивостью, идущей рука об руку со знакомой нежностью. Он говорил спокойно и тихо, чтобы лишь Минхён слышал, однако идти на поводу отказывался.       — Куда он направлялся, почему напал и что при себе имел, — поддержал Кунхан, на вид не занявший ничью сторону, но всё ещё на Вона косо поглядывающий, — это важно, чтобы мы знали, связались ли с кем-то важным.       Тот не стал дружелюбнее конкретно к Минхёну, но ради цели и для развеяния ставшей напряженной атмосферы, осмелел. Эта гарпия говорить без Вона не станет, а Юкхей вот-вот в путь отправится. Ситуация ставит по удар слишком многое, чтобы оставаться в стороне.       Но нелюдь смолчал и даже глаза закрыл, не намереваясь ни с чем помогать. К нему так нельзя, и терпеть пахабное отношение парень не намерен.       — У нас не делают оружие, способное такую рану нанести.       — Тонкий клинок, — но, может, Юкхей поймёт, что сделал не так, если говорить исключительно с его братом, пусть и давалось оно со скрипом?       — Насколько? — вмешался старший из Вонов, чтобы хоть немного больше информации урвать.       И тут же понял, что Минхён заговорил исключительно из вредности. Тот даже не посмотрел на Юкхея, зато губы сжал недовольно — ещё на Турмалиновых скалах испытал эту обиду и сформировал в полноценную эмоцию, почувствовав ту вновь. Новое не всегда было радужным.       Ожидалось, что человек извинится, приняв свою ошибку, но с тех пор, как удалось добраться до замка, он ожиданий не оправдывал, а принял чужое настроение данностью, смирился и также замолчал. Хоть бы посмеялся.       — Насколько тонкий? — а вот Кунхан заинтересовался, чуть придвинув кресло поближе и наклонившись вперёд, чтобы лучше слышать. Даже не страшился больше в чёрные глаза смотреть и, кажется, отпустил различия между ними, больше сосредоточившись на том, что происходило между его братом и этой хтонью.       — Очень.       А потом рассмеялся, хлопнув себя по колену.       — Да он с тобой не разговаривает!       И, даже когда никто внезапно возвысившегося настроения не поддержал, тот не уронил улыбки, а лишь присмирел, похрипывая теперь в собственный рукав и приговаривая «надо же». Не слишком эмпатичный и ещё менее тактичный, чем положено принцу, пусть и не претендующему на престол.       Зато Юкхей, кажется, пристыдился, отчего Минхён испытал облегчение. Может, совесть в нём и оставалась.       — Расслабься, — отмахнулся рукой младший Вон, всё-таки отведя взгляд. Он с гарпиями никогда на «ты» не общался, ведь едва говорил, когда тех изгнали со двора, — он дуркует с тех пор, как вернулся. Даже отца на охоту пригласил. Сам. Все решили, что убить его хочет в отмщение за детские обиды, но нет. Вернулись оба.       Минхён думает, что они с Кунханом чувствуют одно и то же. Разговаривают друг с другом по одной и той же причине — насолить Юкхею. Юноша рассказывает то, что сам Вон по неведомым причинам выдать отказался, а нелюдь поддерживает этот диалог, чтобы тому же выказать своё недовольство.       Юкхей отплозает на самый край кровати, больше не чувствуя себя в своей тарелке, однако не высказывается. С ним что-то основательно не так.       — А почему напал то?       Но теперь Минхёну неудобно. Вон выглядит виноватым и понурым, но совсем не злится. Просто сидит, опустив голову, словно подвёл их обоих, и так напоминает себя старого. Загнанного в угол подростка, ответственного за слишком многое и не готового эту ответственность принять, но изо всех сил старающего каждому угодить. Юкхея, который снова провалился.       Тот сидит ближе к его нездоровой ноге, и Минхён едва слышно стонет, когда движет ею, чтобы коснуться сквозь одеяло чужого бока в неумелой попытке поддержать. Юкхей это замечает не сразу и дёргается от испуга, явно не ожидая никаких шагов от нелюдя, но потом тут же осторожно сквозь ткань обхватывает лодыжку старшего. Он этот жест понял правильно и с благодарностью принял, чуть покивав головой и блеснув в полумраке взглядом. У Вона глаза травоядного животного, жертвенные и из-за одной своей формы печальные. У Донхёка были очень похожие глаза.       Кунхан всё ещё наблюдает, выжидая ответа, и из-за него всё делается неловким, но промолчать нельзя, чтобы точно ситуацию разрешить.       И лучшим решением становится беззвучое «прости», что Минхён не говорит и даже не шепчет, а только вырисовывает губами, чтобы лишь Юкхей понял. Он ведь всегда понимал.       «Ты прости», сказанное в той же манере, всецело подтвержает — Вона не подменили другим человеком, а лишь сам он под гнётом обстоятельств что-то утратил.       Или приобрёл.       — Он как-то понял, — продолжает Минхён, на сей раз обращаясь лишь к всецело поглощённому этими словами принцу, — что я не человек. По лицу только.       Никто и никогда так не делал, кроме Доëна, тоже бывшего гарпией. Люди обычно видели что-то неладное, старались надолго взглядами не встречаться из подсознательного страха, но навряд ли понимали, что именно перед ними находится. Тот парень, казалось, знал всë и имел веские причины для незамедлительного убийства.       И взгляд Юкхея стал тяжелее, пока Кунхан, находящийся чуть дальше и не способный с братом глазами пересечься, постукивал по обивке подлокотника в желании привлечь к себе внимание, увидеть, думают ли они об одном.       — А на вид он?.. Как? — неуверенно спрашивает Юкхей, словно не хочет на самом деле услышать правдивый ответ.       — Молодой, — и одеяло чуть движется, когда он поднимает не без усилий руку, высвобождая перья из-под нагретого плена, чтобы пальцами схватиться за прядь волос и скрутить в жгут, — светлый. И глаза такие… Человеческие, но странные. Как у лисы.       — А на одежде? На оружии, быть может, какие-то рисунки? — нетерпеливо подталкивает младший принц чуть ближе к разгадке.       И Минхён вспоминает, что узор, пошедший по арбалету незнакомца, он видел и раньше.       — Золотая ветвь.