Турмалиновые скалы

      Когда Минхëна оставили одного, он долго вглядывался в закрытую дверь, что чуть потрясывалась мелко, будто в ту с другой стороны ветер порывами врезался. Не мог уснуть, пусть до этого и чувствовал себя убитым, неспособным даже на бóльшие слова, чем смог произнести за время почти бесполезного, но всё-таки продолжительного разговора. Не сводя глаз с внимающего Юкхея, он сухо в паре рваных и едва связных слов рассказал о том, как случилась драка. Без подробностей и описаний, упустив множество деталей, о большинстве которых просто не сумел грамотно поведать. О том, как человек напал первым с явным желанием убить, и как того удалось серьёзно ранить. Кое-как о Кобыле и пути после травмы — помнил слишком смутно и расплывчато, настолько невнятно, что до сих пор не понимал, где именно находится. Всё ещё ничто из окружения не могло подсказать.              Случайно ляпнул, что незнакомец про его кровь плохо сказал, и что выглядел не то напуганным, не то обозлённым именно на Минхëна, с которым знаком быть попросту не мог, как и ненавидеть конкретно его. Однако парень умолчал, что простая фраза стала причиной его собственной злости, не позволившей уйти с миром, не оставив после себя хоть каплю крови. Из принципа Минхён не смог отступиться, пред длинным языком и язвительной фразой оказался немощен.              И теперь пластом лежал, придавленный одеялом и оставленным плащом, что тепла давали все меньше. Смотрел в потолок из надежды, что тот окончательно доведёт своею кривизной, закружит голову до того сильно, что в сон повалит без спроса и позволит не мучиться в поиске ответов, до которых Минхён без посторонней помощи точно не доберётся.              Прокручивал лишь шёпот Кунхана, прорвавшийся сквозь закрытую дверь после ухода парней. Он ведь тогда ни мгновения не выждал, не убедился, что отошёл достаточно далеко перед тем, как у Юкхея украдкой спросил полным светлой надежды голосом:              «Думаешь, он убил его?»              И эта фраза пустила глухое эхо по предполагаемому коридору. Он, должно быть, думал, будто Минхëн их не слышал. А тот, может, и желал бы в действительности не слышать, да не мог.              Как не мог и упустить серьёзного Юкхеева «Будем верить».              Спокойный и ни капли не кровожадный, не злобливый Вон, что даже пред явными врагами мялся неуверенно в раздумьях о том, как бы вреда не причинить, сейчас с хлоднокровной искренностью желал кому-то смерти, а нелюдь не мог это из головы выкинуть.              Весь путь думал, что действительно парня ненароком прикончить мог, не вытерпев причинённого унижения. Он не метился и силы не рассчитывал, когда вонзал кинжал в чужую необычно мягкую плоть, преследуя одну только корыстную цель — нанести вреда больше, чем получил, сделать в отместку невыносимо больно, отстоять себя перед неоправданными нападками, полностью те оправдав впоследствии. И не знал, как за это объяснится перед Воном, ведь Юкхей так многое сделал, чтобы Минхëн в своей ярости присмирел и на прохожих не кидался. А сейчас окончательно запутался в том, чего же на самом деле от него ждали.              Поленья отказывались догорать, а на улице, где никогда кроме неба ничего более не виднелось, темнело мучительно медленно — время совсем не шло. Юкхей, вроде, должен вернуться, чтобы подкинуть новых дров, ведь тот не оставит Минхëна замерзать. С ним нужно обязательно поговорить наедине, без лишних глаз и ушей, без любого, кто способен был перебить искренность, на которую сделана неосознанная и неоправданно высокая ставка. Не обсудить произошедшее, не спросить, как же вышло, что парень переменился в одночасье, а убедиться лишь в одном — они всë ещë друзья.              Минхëн чувствовал себя последним дураком из-за того, что все ожидания были разрушены. Он не должен был строить их изначально, но так привык к постоянству в проявлении чужой доброты и снисходительности, что совершенно позабыл, какими переменчивыми являлись люди. Не думал даже, что Юкхей в их числе окажется, а пришёл то именно к нему из тоски, а не из необходимости рассказать о творящихся в столице бесчинствах. Минхëну на это королевство плевать — пусть оно хоть до тла выгорит со всеми своими бедностями и богатствами, с людьми вместе и их глупыми воззрениями, острыми клинками и тяжелыми арбалетами. Но как раз восстание было хорошей причиной, весомой и важной для Вона, с которым всë меньше хотелось говорить о реальном поводе.              Люди, по звукам будто бы замурованные в стенах, не успокаивались. Теперь предельно ясно, что снаряжали ту самую группу, с которой Юкхей уйдет. Утром ли, вечером ли, а уйдëт обязательно, потому что народ свой выше всего остального внезапно ставит. Возможно, и не зайдëт больше, а Минхëн все равно дожидается терпеливо и неосознанно обидой давится. Та, жгучая и болезненно-спокойная, посещала его все чаще, напоминая о самом первом появлении. Давящая, клокочущая и порывами тянущая, скручивающая живот волнением и щиплющая глаза. Худшая эмоция из всех изученных, самая бесполезная и вредная, такая, что не подавить по-простому, никакой другой не перекрыть. Она в груди дыру роет, вгрызается в плоть и кусками ту выдирает, освобождая место для уже привычной и родной злости.              Ему обидно, что пришëл, а ничего знакомого не встретил, счастья не догнал и сам же разочаровался после того, как собственноручно воздушных замков настроил. Юкхей не обязан встречать того радостно.              Обидно из-за того, что головой он все прекрасно понимает, а с чувствами справиться все равно не может.              И засыпает в расстроенных чувствах, с затекшими от неподвижного лежания конечностями и разнесшейся по всему телу болью. Неспокойно, поверхностно и настороженно от осознания, что и здесь безопасности не будет.              А сквозь пелену этого нездорового сна, сквозь потяжелевшее одеяло и добродушно оставленный плащ, через все извилистые замковые дороги и оконные решетки пробивается высокий нарастающий гул. У Минхëна в ушах звенит, звук этот вклинивается в сны, обращается в искаженные крики птиц и мистический свист ветра, от которого в вольных лесах не скрыться ни в яме, ни в дупле, ни под собственными сложенными куполом крыльями.              Минхён сны не запоминает, будучи всегда бесповоротно зацикленным на реальном положении, на связанных с ним опасностях и необходимости отметать несуществующее, каким бы сказочным то ни было, в пользу беспросветного настоящего. В родном лесу сны почти не показывались, едва ли сильно отличались от жизни и были бесцветными совершенно, незапоминающимися и проходящими мимо. С появлением Юкхея или, может, изумрудных лесов, сюжеты стали куда радостнее и разнообразнее, отпечаток оставляли глубокий и послевкусие имели, отчего забывались с трудом.              В них была прелесть, которую парень не мог отчего-то упустить, и по пробуждении порой думал об увиденном дольше положенного.              Однако там, за чертой сознания, звуки всегда были приглушёнными и отдалёнными, в отличие от картинок. А сейчас в и без того пустой голове последний затхлый воздух спутался и в узел тугой завязался из-за прорывающихся сквозь пелену надрывных шумов, визжащих и звонких.              Это становится болезненным так скоро и неожиданно, что парень просыпается в холодном поту, всматривается в потолок и промаргивается, чтобы отстатки сна ушли и забрали с собой этот потусторонний звук.              Но тот становился громче по мере того, как сознание прояснялось. Забирался так глубоко, что вызывал в мозгу щекотку, а за нею и ощутимую резь, копошение в области колотящихся висков и дрожь в похолодевших пуще прежнего пальцах. Задержав дыхание, Минхён вертит головой судорожно в поисках источника, а затем подрывается, мгновенно присаживаясь от испуга, жмурится, чтобы это наваждение стряхнуть, но слышит лишь, как звуки усиливаются. Они брали своё начало в самом воздухе.              Продолжительный писк зажатой сапогом крысы или непрекращающийся скорбный волчий вой, лязг металла о пробитую кость, летящая со свистом стрела, пущенная вдогонку, и ни мгновения покоя. Таких длинных и высоких нот не существует, но они есть и отдаются болью в едва ли заживающую ногу, стучат по голове, заползают в уши и скребут внутри, чешут так глубоко, что не дотянуться, если только до самых перепонок когтями не достать и не разорвать, чтобы за ними это копошение найти и выдрать с корнем.              Но Минхëн только сгибается, упираясь лбом в колени, закрывает уши ладонями и жмурится в намерении это пережить, пока каждое перо вытягивается вверх, превращая темно-серый покров во вздыбленное и живое, холодящее и покрывающее кожу мурашками нечто. Опасность, не попадающаяся на глаза, не выбивающая двери, чтобы ворваться в комнату, в его голове опасностью вовсе не является, а внутри всё на это реагирует.       Первобытное и не терпящее оглядок на здравый смысл ощущение угрозы и скорой беды, что раскинулась отнюдь не в коридорах. Скорее за окном, в темноте неба или того, что за нею скрывалось.       Парень чувствует опасность как никогда остро, и в этот раз понимает, что в одиночку не выстоит, если создание, издающее этот звук, окажется ближе, появится в пустой комнате и нападëт, иначе к чему этот леденящий душу визг. Мычит тонко, стонет от возросшей боли и содрогается в низких, неустойчивых и пропадающих клокотаниях, пытается отогнать от себя беду, но теряет свой собственный устрашающий звук.              В этом холодном краю куда больше вещей, с которыми ему не справиться, и это вводит в ступор, заставляет замереть, лишь бы за мертвого приняли и мимо пронеслись.              Нелюдь искренне не хочет поднимать голову, чтобы не увидеть, как стены ходуном ходят и трещинами покрываются, как с потолка прямо на спину осыпаются пыль и колючий песок, забивающийся меж трепещущих перьев, делая те ещë менее цветными. Что-то за каменной кладкой падает и разбивается оглушительно, кто-то кричит пронзительно и надрывно, будто от невыносимой агонии, двери одна за другою хлопают и окна звенят, готовые вот-вот осколками покинуть старые рамы.              Люди носятся, топают слишком громко, и там, где они прошли, крики прекращаются, смолкают постепенно друг за другом, пока дверь в эту комнату остаëтся предательски молчаливой и неподвижной — никто не идëт спасти, и только свет в камине движется, тени неровные откидывает и пляшет безумно.              Зубы скрипят от того, с какой силой Минхëн сжимает челюсти, прикусывая щëки до сладкого привкуса, пальцы впиваются в оставленный Юкхеем плащ и с треском тянут плотно сотканные нити, дыхание сбивается и мысли лишь о том, чтобы сбежать подальше, впервые не давая отпор и не пытаясь бороться.              Воздух становится горячим, плавится и идëт волнами, а гарпия скидывает с себя одеяло, ставит ноги на ледяной пол и, вздыхая в попытке взбодриться и подготовиться, встаëт с намерением оказаться как можно дальше. А нога, что не посчастливилось поранить, работает не лучше деревянной клюки — не движется по желанию, не отзывается и не своею вовсе кажется, однако болит точно как родня. И, по ощущениям совершенно чужим, сгибается бесконтрольно и резко, заставляя на пол свалиться, разбивая колени и вскрикивая беспомощно от неожиданности. В нежелании оставаться вот так, с намерением найти иную опору, нелюдь скребëт камни, оставляя светлые царапины и загоняя под когти черную пыль, ищет заволоченными паникой глазами, куда бы деться, а выхода никакого — под кровать забиться, где остатки крови смрадно гниют, или кости себе все переломать, чтобы поместиться в маленькую тумбу и дверцу с грохотом закрыть, лишь бы звуки эти стали тише хоть самую малость.              Он лезет на стену, цепляется за подоконник, чтобы подтянуть израненное тело, хватается за ржавые прутья и дëргает на себя многократно, без какого-либо ритма, изо всех сил, а все равно недостаточно. Только ладони горят, пока голова готова лопнуть.              И все-таки дверь распахивается, ударяясь о стену, поток холодного ветра бурной волной врывается в комнату и почти гасит лëгший на поленья огонь, а Минхëн продолжает гнуть железо, когда сзади хватают поперëк груди и возвращают на кровать резко и быстро. Слишком решительно и бесцеремонно.              Юкхей напуган не меньше, смотрит широко открытыми глазами и перекидывает ногу через парня, чтобы устроиться сверху, придавить и обездвижить. Ловит его ладони и скрещивает крылья на рëбрах, ставит своë колено сверху, чтобы иметь и обе свободные руки, и не изуродованное чужими когтями лицо разом. Минхëн искры взглядом мечет, клацает зубами громко, когда шею вытягивает вперëд и вверх в попытке настичь, хоть в ком-то смертельную опасность обнаружить, раз настоящий виновник в тени прячется.              — Терпи, — сквозь сжатые губы требует Вон, и голос его, необычайно низкий и похрипывающий, звучит странно, едва пробиваясь сквозь визгливый шум.              Нелюдь дышит тяжело, сгибает здоровую ногу в попытке ударить в широкую спину, но терпит поражение, даже до той не дотянувшись. Юкхей на нëм вовсе не сидит, а только руки своим коленом удерживает, ищет по комнате и на тумбе что-то неизвестное, мотает обеспокоенным взглядом по сторонам, а потом в отчаянии подставляет ребром собственную ладонь к чужому лицу.       Кровь Вона отвратительна на вкус. Гарпия находит этому подтверждение, когда случайно хватается зубами за так вовремя предложенную руку. Он на Юкхея совсем не злился, навредить изначально не желал, а всё равно укусил, пока искал виноватых. Кто-то уж точно должен быть повинен в происходящем, а юноше просто не повезло оказаться первым вошедшим, не повезло продемонстрировать силу, но при этом не выказать намерений. Минхён всего-навсего ответил на грубые жесты в той же манере, и пожалел о том мгновенно.       Горло стиснул первый спазм, а подушка, покоящаяся под головой, не дала отринуть и избежать железного привкуса. Но хуже, что взгляд у Юкхея под всей этой пеленой злости жалобный и обеспокоенный, взволнованный. Минхëн смотрит умоляюще, потому что больно и громко, почти невыносимо, когда не дают освободиться и ненарочно на расцветший на груди синяк давят, но Вон не отступает. Достаëт из кармана что-то маленькое и катает меж пальцев свободной руки, глаз с нелюдя не сводя, а потом сует осторожно в ухо и проталкивает, вызывая необъяснимое чувство пустоты. Старший больше не вырывается, только трясется и терпит, когда Вон делает все то же самое со вторым ухом, словно под воду погружая, где звуки кажутся глухими и далëкими.              Остаются только голоса и постукивание стекла, пульсирующие, шуршащие толчки крови и бешеное сердцебиение. Минхëн тяжело хватает ртом воздух, когда Вон его отпускает медленно и осторожно, хмурится и тихо скулит, перекатываясь на бок, чтобы как можно быстрее сплюнуть накопившуюся слюну прямо на пол.       — Это подло… — только и может прохрипеть он перед тем, как лицо обхватывают ладонями и обращают на себя. На одной из них лишь едва заметный след и чуть размазанная алая полоса.              — Прости, — говорит Юкхей в полный голос, а парень слышит лишь эхо и чувствует, как чужой лоб прижимается к его собственному, — прости меня.              А наваждение спадает медленно, отголоски в памяти слишком яркие и не дают быстро успокоиться, отчего оставленные в покое пальцы Минхëна сжимаются и разжимаются, а колени трясутся. Ему невыносимо жарко, все еще до смерти тревожно и мало воздуха. Хочется кричать так же остервенело, как-то делали окончательно смолкшие люди за стенами.              А Юкхей по постели вверх тянет, перья хвоста отодвигает в сторону, чтобы из-под бледного тела тот высвободить и нелюдя посадить, обхватить обеими руками и покрепче к себе прижать, зарывшись ладонью по влажные волосы на затылке. Минхëн ему подбородок на подставленное плечо кладет и стучит зубами, ищет взглядом источник мерзкого звука, но даже не знает, куда смотреть, и закрывает глаза, лишь сейчас начиная приходить к осознанию, что в этой каморке смерти точно не сыщет. Неизвестность пугала сильнее любого варга или гарпиевой общины.              — Что это? — сотрясается в вопросе Минхëн, и в горле у него от ставшей вязкой слюны булькает.              Вон не говорит ничего. Проникает меж перьев пальцами, касается подушечками покрытой мурашками кожи, гладит и шуршит, приподнимает серые невесомые пластинки. Минхëн устал не получать ответов, и голову поворачивает, тяжело дышит в чужую щëку, видя лишь край озадаченно нахмуренных бровей, и цепляется взглядом за нечто едва заметное, расположившееся в ухе Вона. Что-то подобное тот засунул и в его собственные.              — Слышишь? — с надеждой и неизвестно откуда взявшийся мольбой спрашивает.              Не слышит. Нелюдь приподнимает одну из рук не высоко, а как может, и похлопывает по локтю, оказавшемуся ближе всего. Юкхей тогда отвлекается, отклоняется незначительно и в глаза смотрит внимательно, изучает на наличие остатков паники.              — Все хорошо?              А Минхëн то его слышит, пусть очень отдалëнно, и не знает, как среагировать. Ничего не хорошо, но он привык отвечать обратное, когда Вон спрашивает. Они оба так привыкли, потому что беспокоить друг друга по пустякам не хотят.              — Ты слышишь? — собственный Минхëнов голос с закрытыми ушами кажется чужим, ведь не получается звуки соотнести с движением гортани. Будто с опозданием любые слова звучат, отчего делаются странными, такими, что говорить особо не хочется.              — Если бы погромче, — а тот улыбается чуть заметно и выглядит не к месту спокойно. Умиротворëнно даже, сонливо, пусть и видно, что измотан страшно и тоже едва воздух в себя вбирает.              — Так? — чем громче парень пытался быть, тем более отвратительным собственный голос находил, и поспешил смолкнуть.              — Точно.              Удовлетворительный кивок предшествует очередному поглаживанию, и становится малость все равно, что дверь в комнату распахнута, а в темноте коридора светлым пятном пробегающая взъерошенная служанка задержалась, чтобы получше разобрать, что же такое на постели спуталось с ворохом перьев. Минхëн прямо на неë смотрит, а та очертаниями во тьме теряется, еле колыхаясь, словно от ветра. В этот коридор заглядывать не приходилось, но теперь кажется, будто окон там совсем нет — чернота густая и тяжелая, ничем не разбавленная и чистая, до того плотная, что и девушку в ней сложно различить. Она только рот ладонью прикрыла, стыдливо взгляд потупив так, словно могла кому нанести непростительное увечие одним своим присутствием, и скоро удалилась, лишь длинной юбкой в проëме махнув. Все-таки нет. Не все равно, когда так смотрят.              — Закрой, — просит Минхëн, не представляя даже, насколько неубедительно звучит, пытаясь и твердости не утратить, и погромче быть, при этом оставаясь слабым и самого себя не слышащим, зажатым головой меж Юкхеевыми шеей и щекой. А Вон тут же ищет что-то глазами, ведь понял не сразу, но переспросить не решился. А потом рдеет, как осознает, насколько откровенно зияющим оставил дверной проëм. Торопился.              Юкхей дëрнулся, намереваясь подорваться будто от большого стыда, но успокоился и снял свои ладони с Минхëновых лопаток неспешно, подобрался и поправил ворот рубашки потрясывающимися пальцами, как если бы прихорашивался, а глаза все равно беспокойные. Он идет к выходу твердой походкой, но всего раз ногой за ногу цепляется, чуть заметно оступаясь. Эта его горделивость и спокойствие явно напускные, очень театральные, но Вон все равно старается вести себя подобающе. В его движениях едва улавливаются неуклюжие повадки парня, что больше года по лесам слонялся, головой все низкие ветви собирая и спотыкаясь о торчащие из земли корни. Очень живого и настоящего, что не был ровней этого непривычно статного и роскошного на вид мужчины.              Минхëну не показалось, что Вон изменился, но в одном он ошибся — не происходящее парня меняло, а сам он словно нарочно старался себя переделать, чтобы на это «происходящее» повлиять. Так старательно и в этих потугах наивно, будто ребëнок, разучивающий для себя новый навык.              Разве что при родном брате принц справлялся лучше. Настолько хорошо справлялся, что Минхëн того едва узнавал, и лишь по затравленному взгляду, бегло кинутому через плечо, пытался домыслить, а чем же причина такого поведения. Могло ли быть, что Кунхан — тот самый человек, перед которым нельзя ударить в грязь лицом? Или тот мужчина за дверью, при разговоре с которым чужой голос особенно низок и глубок? Может, любой человек?              Он внимательно смотрит на удаляющуюся фигуру, натягивая на себя одеяло и оставляя скомканный, чуть подпорченный, что едва заметно, плащ. Юкхей его здорово встряхнул, напугал и первым же порывом сдавил запястья слишком сильно, отчего адреналин все еще бился, заглушая боль и заставляя мыслить как никогда ясно, двигаться обдуманно и свободно. Такое с ними уже было — Вон в порывах удержать выходящую из-под контроля ситуацию слабо осознавал, каким здоровым и сильным являлся. От страха за последствия разве что поступал необдуманно и порой излишне резко.              Минхëн умудряется согнуть больную ногу, чтобы пододвинуться по кровати выше, не чувствуя при том ничего, кроме желания двигаться, пока такая возможность есть. Так много проспал и так мало шевелился, что в момент, когда тело обмануть удалось, тихо порадовался впервые за время не слишком долгое по его собственным меркам, но ощутимо тяжелое. Всю жизнь в недовольстве провëл, а как на жалкую пару лун один остался, так и расклеился.              А Вон вышел из комнаты, закрыв за собою дверь и кинув что-то настолько тихо, что парень не услышал, а по губам прочитать не успел.              Вот он спотыкался и забавно шатался, взывая к глубинным теплым чувствам своею настоящестью, а потом просто исчез.              Минхëн ничего не понял. Сидел, скромно сложив ладони друг на дружке поверх колен, смотрел в стену и вслушивался безуспешно в окружение. Он что-то ловит, но очень выборочно. Ветер не свистит, а ставни потрескивают, дрова в камине порой стучат, раскалываясь звонко, но не шипят, когда летят искры.       Заинтересованно вздохнув, парень потянулся рукой к тумбе и провел по ней когтем, оставив незаметную в полумраке царапину. Беззвучно. Затем постучал легонько — слышно.              Небольшой дискомфорт, проявившийся, когда Юкхей засунул по два клочка неизвестно чего в его уши, уже прошëл, и от этого возникало странное ощущение несоответствия реальности с тем, как разум ее воспринимал. Здесь очень многое должно иметь свой собственный звук, дышать и сыпаться, скрипеть и визжать, но самое громкое, что есть в комнате — совершенно беззвучный и почти неподвижный Минхëн с его быстро стучащим сердцем. Это сродни провалу в его собственном мире, где всегда скрываться приходилось, быть тише ветра и незаметнее дубового листа, а спокойствие и безопасность все равно осязаются. Не будь он так взбудоражен пару мгновений назад, не смог бы открыто наслаждаться моментом тишины.              Взгляд цепляется за нечто новое. Оно почти сливается с цветом простого постельного, разве что чуть светлее выглядит и небольшим клочком валяется на краю постели, медленно скатываясь на пол. Минхëну легко и свободно от недолгого отсутствия боли, и он наклоняется вперëд, чтобы пальцами поймать отрез ткани и развернуть. Непонятный кусок с четырьмя лентами, по каждой в углу, и две из них чуть короче. Более длинные оказались пришиты там, где отрез был шире, а короткие крепились к узкому участку. Как бы нелюдь ни вертел, с какой бы стороны ни глядел, а понять не мог, что именно в руках держит. Одно лишь ясно — это притащил Юкхей как раз в момент, когда ворвался бурей в помещение.              Сейчас, расположившись на краю ложа, Минхëн видел, что на полу, ближе скорее к двери, чем к нему самому, лежала вещь покрупнее, тëмная и напоминающая более всего обычную тень. Разве что нечему ту было отбросить — окромя спокойного теперь огня в помещении свет ничто не излучало, и ничего рядом с тем не находилось.              Любопытство к чему-то, внезапно появившемуся в столь пустынном месте, ощущалось куда острее обычного. После стен и потолков, одной и той же тумбы и похожего каждый день огня, парень бы многолетним невольником радовался и простой птице, любому жучку или хоть какой иной вещи, что разбавила бы всегда одинаковый вид. И ему очень нужна та штука, что на полу валяется, и не из необходимости, а из желания вырваться из рутины, в которую за мизерный срок успел погрузиться.              Ладонь, горящую болью после усилий, приложенных к железным прутьям оконной решетки, успокаивающе тянет от холода камней, что легли на полу кое-где неровно, но все равно от времени и множества людей, по ним прошедшим, сравнялись. Минхëн не рискует подниматься на ноги — теперь понимает, что даже не ощущая явной боли не встанет, отчего только руку спускает и телом ползëт по кровати вниз, наполовину оказываясь вне еë. Хочет дотянуться до вещи, не поднимаясь, и выпрямляется как только может, пока все слипшиеся позвонки на свои места не встают, принося облегчение и чуть не заставляя повалиться от накатившей невесомости.              С закрытыми ушами и без телесных ощущений Минхëну как никогда хорошо и спокойно, пусть боль и возвращается понемногу, настойчиво требуя вернуться в реальность. Он все еще пытается достать до тени, но смотрит вовсе не на неë больше — по стенам взглядом скользит, замечая мелкие трещины, ведь ему не показалось, будто замок этот готов вот-вот надвое расколоться. И на постели пыль тонким слоем легла, покрыв ту бархатом, о который руки пачкать жалко.              Дверь отворилась, и Минхëн на пару с возникшим вновь Юкхеем замерли, словно их застукали за чем-то крайне некрасивым и в обществе неодобряемым. Нелюдь никаких шагов не услышал, почувствовав, разве что, очень отдалëнные толчки. Не успел вовремя на кровати оказаться и сделать вид, что не пытался достать и потрогать неизвестное. Держащий в руках брюки с сапогами, а также воздушную, но все-таки бесформенную ткань Юкхей едва ли выглядел столь же неловко, как Минхëн, половиною тела находящийся на полу и задравший хвост к потолку, застывший в испуге и глаза удивлëнные на него поднявший, остановившийся с протянутой к «тени» кистью. Под грудью что-то неприятно и больно кололо — Вон обронил что-то ещё.              Вот если сейчас кто-то незнакомый по коридору пробежит, пока дверь открыта, и внутрь заглянет, свидетелей придется убить, и пусть Вон думает что угодно — большего позора нелюдь не переживет.              Минхëн только фыркает недовольно, отворачиваясь от пристального взгляда, и тут же пытается на кровать влезть обратным ходом, но только нелепо ерзает на месте. Его маховые перья концами цепляются за край кровати и мешают двигаться назад, будто все его тело было волчьей ямой, в которую упасть можно, а наверх уже не забраться.              Чужая нога чуть прошаркала по полу, выдав короткое желание в мгновение оказаться ближе, но Юкхей встал все-таки твëрдо и закрыл злополучную дверь, решив также сделать вид, будто ничего не происходило странного и ещë вчера умирающее создание не стекало на ледяной пол, барахтаясь крыльями в попытках это остановить. Он прошëл внутрь, обойдя друга по кругу, чтобы лишний раз не нервы не действовать, и скинул на постель вещи, что до этого в руках держал. На Минхëна сверху вниз смотрел взглядом теперь совсем другим, что наводило старшего на мысли, будто он выглядит чуточку здоровее, чем должен. Не тосковал и не думал о худшем больше, а только интересовался и, кажется, немного задавался немыми вопросами где-то внутри. Наверное, парень бы не желал те услышать.              И это с разбитыми коленями, содранными в очередной раз когтями и исхудавшей спиной, сейчас совершенно открытой и вытянувшейся, с полным отсутствием сил, чтобы на кровать обратно подняться. Еще и Юкхей эту тëмную тряпку с пола подбирает и отряхивает, забирая цель, к которой Минхëн так отчаянно шëл. Неужели он теперь выглядит здоровее настолько, что у Вона в глазах разве что доброта потаëнная, но ни капли жалости?              Но жалость он проявил по-другому — накрыл сверху этим, как оказалось, плащом большим и мягким, обхватил руками и над полом поднял легко и медленно, чтобы ни единого пера не потерять. Но на ноги не поставил, а только усадил осторожно на край кровати, и, нависнув сверху, в лицо проницательно взглянул.              — Со мной пойдешь?              — Пойду.              И наплевать, куда, даже если среди ночи, сквозь тьму которой все еще пробиваются отголоски того пугающего гула. А Юкхей, оказывается, одет был так тепло вовсе не для мирного существования в замке. И плащ тяжелый с массивным меховым воротником, и окрашенная в черный рубашка из мягкого сукна, поверх которой на удивление хорошо сидящий дублет из материала на вид весьма грубого, перчатки, подоткнутые под пояс. И всë еще без меча.              Минхëн даже незначительно скучает по сияющему чëрному камню в навершии, но лишь до тех пор, пока не вспоминает, на что тот был выменян, и какие чувства при том довелось испытать. Он все еще думал, с чего это Юкхей решился вставить в пустующее место кусочек турмалина, больше похожий на уголëк. Тот, как ни погляди, нисколько не вписывался.              Та светлая тряпица оказалась самой настоящей рубахой, наскоро, но все же аккуратно сшитой не по Минхëновым меркам, но очень приближенно к ним. И брюки, что Юкхей принëс, предназначались именно ему, а сапоги и вовсе изначально нелюдь и носил. Те самые, что Бруна любезно отдала, ведь сама носить не могла никак. Размер, вроде, не еë совсем.              И от вида напряженно-собранного, но все-таки отводящего взгляд и украдкой почесывающего нос Вона, в голове картина происходящего складывается не сразу, но, как только очертания проявляются, поглумиться хочется нещадно.              Вон Юкхей сюда так спешил, что по дороге половину вещей растерял и вынужден был за ними вернуться, сделав вид, будто так и задумывал. Серьëзный большой парень, нагибающийся всякий раз, как под дверным косяком проходил, показал себя растеряшей, но с лицом до того непоколебимым, что ситуация только глупее становилась. Они оба оказались в положении до крайности неловком, и нелюдь больше не стыдился того, как минутой назад почти на полу раскинулся в попытке до плаща дотянуться. Юкхей тоже не слишком то ловкий.       Ему разве что совестно за укус, но извиняться Минхён не собирается, ведь грубостями пришлось обменяться взаимно, пусть и несвойственно для обоих.              Они собираются молча, ведь теперь, с заткнутыми ушами, приходилось смотреть друг на друга во время разговора, чтобы понимать. Пульсирующая боль возвращалась медленно, но с каждой волной становилась все сильнее, и Минхëн сдавливал челюсти, когда натягивал на ноги штанины достаточно просторные, чтобы не беспокоить туго перевязанную рану. С сапогами он обошëлся по-свински — так сильно измотался от унылого процесса, что просто ноги в них сунул, и не стал даже придавать значения складкам выделанной кожи, что образовались на лодыжках. Наклоняться, рискуя потерять свет в глазах и равновесие, только для того, чтобы подтянуть обувь, он точно не намеревался.              Юкхей руки свои подставлял, помощь предлагал без всяких слов, одним лишь взглядом упрашивая не мучиться и поверить, однако нелюдь оставался непреклонен в том немногом, чем мог отстоять свою независимость, будучи больным и слабым. Ему из принципа нужно самому хоть что-то сделать после того, как пришлось камнем в кровати лежать и получать услуги от незнакомых людей. И после падения на пол, об который чуть лицо не расшиб, и после стольких жалостливых взглядов.              Отказался от помощи даже в момент, когда понял, что придется встать, чтобы по бëдрам выше пояс натянуть до хвоста.              Одной дрожащей рукою Минхëн уперся в не слишком мягкую поверхность постели и с большим усилием приподнялся, пока второй ладонью тащил грубую ткань выше. И сидел потом долго, согнувшись и ноги протянув, дыша тяжело, словно в очередной раз через все Королевство прошëл, но теперь ни разу не передохнул. Все ещë бледный и слишком остро ощущающий нехватку крови, с периодической темнотой в глазах и головокружениями. Готовый прямо сейчас встать и идти.              Юкхей бормочет что-то неразборчиво, будто специально, и неловко сидит на самом краешке кровати, то и дело норовя подорваться при малейшей мысли о чужом здоровье. Так вздрагивал он множество раз, но стоически терпел порывы, только вздыхая и наблюдая за мучающимся с одеждой созданием.              Минхëн лишь надеется, что они никуда не торопятся, когда перетирает меж пальцев светлую ткань предполагаемой рубашки и прикладывает ту к разноцветной из-за гематомы груди в попытке осознать, как носить. На Юкхея смотрит и его собственную рубашку, но у людей все просто и понятно — два рукава и дырка для головы, иногда пуговицы, а иногда плетëные шнурочки у горловины. Детали незначительные для красоты, но в основном принцип один. Гарпиева же одежда выглядит как придумка злых сил, и с каждым новым фасоном становится все изощреннее. Куда ему этот почти квадратный отрез обработанной по краю тряпки нужно натянуть, чтоб хотя бы звездчатые шрамы от стрел на ребрах спрятать?              Именно эта вещь оказалась не сложнее кузнечного грубого фартука, что завязывался на шее сзади и на талии, но Минхëну потребовалось больше времени, чтобы это осмыслить, ведь тот понятия не имел, кто такие кузнецы.              Но он додумался и протянул ткань через поясницу, чтобы ленты расположить спереди и без усилий те завязать, нисколько не задумавшись. Оставалось лишь перевернуть вещь полотнищем вперëд и затянуть оставшиеся две полоски на шее, однако, лишь сжав те в пальцах и потянув руки-крылья вверх, себе за шею, Минхëн осознал, что затея провальная. Он неосмотрительно попал сидящему сбоку Вону перьями по лицу, и тот в итоге отвернулся, ведь щекотно было. Или, может, решил, будто таким мягким невнятным ударом старший пытался отвадить от себя.              Но куда важнее, что конечности оказались слишком тяжелыми и отвыкшими от движений, мышцы напряженными и оттого болезненно неподвижными, а пальцы… У гарпии и без того проблемы были с мелкими вещами, но теперь, когда задачей оказалось сделать узел, совершенно тот не видя, а лишь на ощупь, за собственной спиной, Минхëн осознал, в сколь бедственном положении оказался. И посмотрел на Юкхея украдкой.              Случайно, без особого желания, но помощи незаметно даже для самого себя попросил, однако провалился. Именно в этот момент Вону понадобилось взгляд отвести в сторону, где капля воды стекала с потолка по стене, оставляя длинный темный след. Она казалась тут лишней и, судя по вниманию, на нее обращëнному, не одному Минхëну.              Просить вслух не хочется, а глазеть, пока парень не обратит внимания, попросту жалким кажется, и нелюдь заводит подрагивающие ладони за голову, чтобы закончить с одеждой. Тишина, гуляющая в голове и, наверное, только в ней, кажется оглушающей, но кровь все ещë шумит, будто в ушах целый отряд тяжело снаряженных бойцов нога в ногу шагает. За время, пока они с Юкхеем молчат, Минхëн почти привыкает не слышать ничего, кроме собственного тела, момента соприкосновения век друг с другом, когда моргать приходилось, и биения сердца, что не успокаивалось ни на миг. Он поначалу слишком встревоженным был, словно ото сна долгого криком разбудили, а потом боль вернувшуюся ощутил. Сердце не начнет вести себя приличнее, пока лечь обратно не удастся, но им нужно куда-то идти.              Старший ладони в кулаки сжимает, когда Юкхей касается пальцами загривка, чтобы завязать короткие ленты рубашки. Заметил, наконец, мучения раненого нелюдя, и сам пришëл на помощь, не пометавшись в раздумьях о том, как верно подступиться. Просто помог, не постеснялся лишний раз дотронуться и легко пощекотать шею тëплыми ладонями совершенно случайно. Теперь эта тряпица, пусть и качества приличного, действительно выглядела очень простой гарпиевой рубахой, закрывающей торс спереди, но оставляющей спину мëрзнуть.              Слышится нечто, отдалëнно напоминающее знакомый голос, и Минхëн поворачивает голову, чтобы с немым вопросом в глазах наткнуться на спокойного, но все-таки нервно притаптывающего ногою принца.              — Готов? — читается по губам уже четче.              Минхëну хочется спросить, к чему, но он только кивает. Что угодно, лишь бы выбраться отсюда, увидеть небо впервые за несколько дней, узнать, что за непроглядно-серой дымкой днëм и гнетущей темнотой ночью творится за окном. В этой комнате время течет странно, а ничего снаружи не существует, и парень по ветру истосковался, забыл, как деревья выглядят и как мягкая почва под ногами ощущается. Дольше находиться здесь, среди шлифованных камней, потерявших от старости острые углы, наверняка мучительно, а Вон здесь жил.              — Хорошо, — зачем-то отвечает Юкхей и поднимается на ноги, подбирая с постели пушистую и объемную вещь, разворачивая ту в длинный и широкий прямоугольник.              А затем встаëт напротив, чуть пригнувшись, и Минхëн поднимает голову к чужому лицу, ощутив тепло, накрывшее пернатые плечи. Вон почти присаживается на колено, когда достаëт из кармана маленькую и тонкую фибулу, вынимая иголку из застëжки и зажимая ту меж губ сосредоточенно, чтобы обеими руками притянуть стороны большого платка друг к другу где-то в районе солнечного сплетения нелюдя. Полотно настолько большое, что сошло бы за короткий плащ или полноценную накидку, достигающую предплечий.              И оно действительно, взаправду и всерьëз очень тëплое само по себе, даже если на ледяном воздухе лежало до этого без внимания.              — На улице холодно, — теперь даже отголосков слов не слышно, но старший читает по губам, когда Вон те освобождает, чтобы приколоть края платка друг к другу.              Мысль, что они окажутся на улице после сидения взаперти, хоть Юкхей и настоял, что неволи в этом нет, была отрадна. Даже моросящий редкий дождь после недель засухи в родных землях столь отрадным не был, но всего лишь пара дней в темноте и затхлости сделали Минхëна жаждущим более весомых доказательств свободы.              Юкхей не выпрямился полностью, когда протянул обе свои открытые ладони, и в этом жесте отсутствовало нечто, присущее парню во времена их совместных путешествий. Он помогал часто, если не сказать, что всякий раз, как Минхëн оказывался в затруднительном положении, однако выглядел при том, словно ему самому это надо. Каждый раз знал, что Минхëн справится, но спешил помочь ради себя же и смотрел с нуждой, как если бы от этого жизнь зависела.              А нелюдь поддавался, пусть и был уверен в собственных силах.              Сейчас все было иначе — Вон помогал лишь от понимания, что в этот раз Минхëн без него не поднимется, и второй принимал это с неохотой, с мыслью о проигрыше в какой-то глупой игре, которую сам в голове напридумывал. Минхёну просто неудобно признавать, что его короткая потасовка с неизвестным человеком так сильно подкосила.              И не столь важно, что по реакции обоих принцев было ясно — человек тот не столь неизвестен, как хотелось бы.              Чуть поглядев на протянутые расслабленные руки, Минхëн тяжело вздохнул и отвëл глаза, пока парень терпеливо ждал, оставляя своë предложение в силе. Не хотелось касаться ещё и оттого, что след зубов покраснел и опух, напоминая о приключившейся с ними неприятности, которую Юкхей в коротком разговоре так и не упомянул, словно той и не было. Для человека, может, и было в порядке вещей игнорировать неприятности, но вот Минхён не мог перестать думать о совершённой ошибке, даже решив для себя, что всё по-честному было.       Лишь убедившись, что Вон не отступится, а сам он действительно не встанет, нелюдь вложил свои ладони в чужие, не до конца эту ситуацию приняв и не найдя спокойствия. Сразу две свои руки подал, раз место предоставили как раз для двух, а Юкхей его костяшки легко большими пальцами огладил, не спешил тянуть на себя или хоть как-то действовать, а продолжал выжидать.              Минхëну решиться трудно. Он не смог устоять, когда не чувствовал боли из-за накатившего ужаса — тело попросту не справлялось, а рассеченные мышцы не подчинялись контролю. Теперь, когда ощущения вернулись, шансов точно не было, а ему нужно встать и идти прямо сейчас, иначе в тесной комнате, где Юкхей сдержан и почти суров, того придëтся запомнить именно таким до следующей их встречи. Если Вон уедет, Минхëн потеряет чувства, что пытался настичь последние недели, и навряд ли захочет следовать за таким человеком, каким являлся принц в стенах этого замка. Ему бы еще хоть раз увидеть Юкхея вне напускного спокойствия, убедиться, что ему не показалось, будто тот все ещë прежний.              Самым трудным оказывается не смотреть. Не поднимать глаз на Вона. Не видеть того, каким взглядом тот его одаривал, и не выказать случайно собственное сомнение, подмешавшееся в откровенную и гнусную беспомощность, которой полнились беспокойные сейчас глаза. Минхëн сдался, даже не попытавшись, потому что не хотел новой вспышки боли, и это бы сразу на поверхность всплыло, задержись они на лицах друг друга.              Однако Юкхей редко позволял ему прятаться и переживать потрясения в одиночку, и в этот раз также не стал долго думать перед тем, как присесть напротив на корточки, так и не отпустив чужих ладоней. По плечам заметно, что тот вздохнул тяжело, а потом внимательно посмотрел в глаза исподлобья, отчего меж бровей его появились напряженные морщины. Погладил вновь ладони без малейшего нажима, едва прикасаясь.              — Я понесу.              — Нет, — отрезал Минхëн, едва лишь распознав слова по губам. Оно вырвалось само по привычке, ведь все незнакомое и хоть сколько-нибудь сомнительное парень встречал резким непринятием, которому здравый смысл нередко проигрывал. Головой Минхëн знал, что иного выбора у них нет, а все равно отказался первым же порывом.              — Нет? — воздух не сотрясался и не вибрировал, никак на этот вопрос не реагировал, что ясно дало поднять — Юкхей больше не использовал голос, чтобы говорить.              Третье «нет» за какое-то мгновение показалось слишком пошлым и грубым, отчего осталось непроизнесëнным, но Минхëн слабо и неуверенно помотал головой, нисколько не внушив этим доверия. Ни резкости, ни упëртости в его лице больше не было, потому как слова могут значить что угодно, спорить с какими угодно фактами, но против реальности ничего не стоят, особенно если ту уже удалось принять, пусть даже и с недовольством.              — Посидишь в комнате?              Вон деликатный. Очень осторожный и неспешно сближающийся, как было в их первую встречу. Им бы куст неприметных ягод и пару зелёных полных травы луж, чтобы Минхëн точно доверился, но в холоде камня той безопасностью и не пахло. Юкхей, не имеющий на себе солнечных бликов и не упавший с лошади с половину часа назад, пусть и обладал выражением почти тем же, производил совсем другое впечатление, и на нелюдя оно давило. Окружение и одежда делали того серьезным и озадаченным, слишком громоздким и лишенным юношеской непосредственности.              — Или пойдешь?              Но Минхëн лишь сжимает губы. Чувствует, будто все буквы забыл, но в особенности те, из которых добрые слова складывались, и ни звука не может произнести. Давно бы согласился, не будь этой вездесущей гордыни. Он бы так многое сделал, не чувствуй себя перед нею слабым.              — Пойдем… — Юкхей точно шепчет и опускает голову, уже не представляя, как подступиться, — Ты никогда такого не видел, я обещаю…              — Ты обещал раньше.              И принц тут же взгляд вопросительный поднимает, услышав нечеткую речь, но совсем ту не разобрав. Ждет чего-то молча, чуть отклоняясь в сторону, и коротко сжимает Минхëновы ладони, чтобы сподвигнуть на повторение той же фразы.              Безрезультатно. Сказанного не воротишь, но, если оно не было услышано, то это нисколько не проблема Минхëна. Он не должен был так говорить, и небольшая пауза, в которой выяснилось, что Вон не понял, дала достаточно времени, чтобы передумать. У Юкхея были веские основания не держать обещаний, а также собственная жизнь, в которую гарпии не вписаться. Их разлучили внезапные обстоятельства и жестокие открытия, а не поступки и слова.              — Я пойду, — и нелюдь делает вид, словно так и задумывал, а в ответ видит облегченную улыбку и посветлевшие глаза. И тут же стыдится, что чуть не выказал своë расстройство в полной мере, ведь Юкхей кажется безвинным, когда смотрит снизу-вверх. Не заслужившим знать, что Минхëн, даже для себя незаметно и отвергаемо, затаил обиду.              Тогда Вон двумя короткими движениями почти незаметно поправляет его сапоги, словно они удачно под руки подвернулись, а затем поднимается неспешно, и ключи на его скрипящем кожаном поясе позвенькивают, пробиваясь сквозь шумы сердца.              Минхëна тянут наверх осторожно, и длинные маховые перья, отрываясь от пола, шуршат — он знает, потому что чувствует их шевеление своими предплечьями. Вставать тяжело, парень не опирается на раненую ногу и из-за этого чувствует болезненное напряжение в здоровой. Он смертельно устал, и никакой длительный сон не мог этого исправить. Силы брать неоткуда, чтобы идти, но процесс уже запущен, и справиться придется.              И Юкхей лишает опоры, отпускает, делая шаг вперед и в сторону, подставляет свое плечо, на которое Минхëн без промедлений почти падает, чудом сохраняя вертикальное положение. Он слышит, как младший что-то говорит, но лишь урывки слогов разбирает, когда чувствует очередную тяжесть на плечах. На улице, видно, было очень холодно, раз и шерстяную накидку, и плотный плащ Вон приволок, закутав нелюдя по подбородок и сразу накинув капюшон. Они даже комнаты не покинули, а уже готовились к чему-то невиданно жестокому. Гарпии всё равно хотелось на воздух, будь там хоть конец света или стихийное бедствие, издающее зловещий гул, из-за которого парень так стремительно вбежал в комнату. Точно знал, что с Минхёном может несчастье случиться, если не подоспеть вовремя.              Вон всё ещё дозволяет на себя опираться, не придавая этому внешне никакого значения, когда не даёт Минхёну и шанса справиться с двумя вытянутыми пуговицами на плаще, что вдевались в плетёные петли и располагались одна под шеей, а вторая — ближе к животу. Отчего-то нелюдь думал, что всякие короли и иные богатеи украшали свои одежды яркими камнями и нитями, роскошными вышивками и подвесами с огранёнными бусинами. Не помнил, чтобы делали пуговицы из звериных клыков, зашлифованных до блеска и от этого едва узнаваемых в характерных изгибах.              В этой мысли не было зависти, что ему никакой блестяшки не досталось, ведь Минхёну бы навряд ли подошло нечто яркое или бросающееся в глаза. Просто это казалось слишком далёким от одежд, что обычно носил Юкхей.              — А мой плащ?              И всё-таки Вон слышит через раз. Вновь в глаза внимательно смотрит и хмыкает вопросительно, отчего старший недовольно губы кривит. Слишком привык быть понятым с полуслова.              — Мой плащ.              Принц опустил глаза в пол и едва заметно скривился, будто того застукали за явным вредительством, за которое и перепасть неплохой нагоняй мог. Явно ничего хорошего он не готовился объявить.              — Испорчен, — и, когда Юкхей это произнёс, выглядел так виновато, словно лично испортил. Наткнувшись на едва мелькнувшую в чужом взгляде досаду, он тут же сделался ещё менее уверенным, — твоя кровь не отстирывается ни от чего. Ты знал?              Минхён только головой помотал. Откуда ему знать, если до этого не приходилось терять столь много? Зато он знает, что лишаться важных вещей, особенно по собственной вине, из неосмотрительности и безрассудства, просто невыносимо. Он тем плащом и так дорожил, но теперь, когда известно, что увидеть его больше не удастся, тосковал сильнее нужного.              — Но всё, кроме твоих штанов, рубашки и плаща, в полной сохранности, — Вон всё видит. Видит и от этого старается сгладить ситуацию, выторговать расположение, — тебе всё обязательно вернут, как только сможешь самостоятельно нести. Деньги у тебя откуда, я всё понять не могу, но и их тебе отдадут. И кинжал тоже. Он полностью твой, и не зря. Стал доказательством моего…              Принц замялся. С пуговицами он закончил давным-давно, но всё ещё за те пальцами держался, чтобы напротив оставаться и не мешать Минхёну слушать себя внимательно.              — Расположения к тебе, — а второй не до конца понимает, чего же такого постыдного в этом «расположении», что Юкхей ненарочно запнулся, — никто бы не поверил недавно пришедшему слуге с бандитским шрамом через половину лица, будто я и впрямь мог быть знаком с гарпией Турмалиновых скал. Фамильное оружие значит больше.              Жизни их обоих были удачным стечением обстоятельств. Травмирующих и несчастных, оставляющих незаживающие следы и тягостных, но всё-таки удачных. Как-то всякий раз случалось, что череда невзгод и опрометчивых решений спасала им жизни, и на сей раз добрую службу оказал подаренный из тёплых чувств клинок. Благо, что вещи Минхёна осмотрели прежде, чем додумались тыкать мечами и закидывать камнями.              — И почему ты всё ещё хранишь того жука?              — А зачем ты его мне положил, если он твой?              Лицо Юкхея сделалось страшно озадаченным.              — Мой?              И, глядя на эти открытые в искреннем удивлении глаза, Минхён чувствовал, что сможет встать на обе ноги.              — Твой.              Чувствовал, разумеется, напрасно. Пробовать не стал даже, лишь вид делая, будто твёрдо за землю держится. Он тогда из вредности сказал Юкхею таскать несчастный жучий трупик, пока не разрешит выкинуть. Сейчас это уже не имело смысла, и парень не помнит, был ли смысл тогда.              — А ведь и правда, — Вон утрированно сделал вид, что вспомнил, и Минхён тут же словил его на лжи.              Юкхей врёт отвратительно. Он, безо всяких сомнений, худший лжец королевства. Самый искусный мастак недоговаривать, но наимерзейший обманщик и крайне неумелый придумщик. Он не забывал, но надеялся, что это сделал Минхён, который и не собирался просить выкинуть сухой панцирь. Вону никогда не избавиться от найденного жука.              И оба они понимают, кто солгал, а кто сразу это раскусил, отчего и переглядываются долго, ведь сказать больше нечего. Им вновь не нужно говорить, чтобы слышать друг друга.              Но это становится неловким слишком быстро, и Вон коротко кашляет, обращаясь к выходу.              — Эти деньги для Джено, — громче говорит Минхён, стремясь ухватиться за последний шанс сказать нечто важное перед тем, как Юкхей окончательно отвернётся.              И тот взгляд возвращает, оглядывает с ног до головы с подозрением и недоумением, а потом тут же преисполняется понимаем и открывает рот в беззвучном «о». Не расслышал поначалу, а Минхён уж подумал, будто отчего-то разозлился.              — Это не проблема, но я думал, что он уже заходил.              Но Джено здесь не было. Минхён вообще ни одного своего знакомого не встретил, помимо Юкхея, но то не было странно — знакомых по пальцам одной руки можно пересчитать.              А Вон уже напридумывал себе, каким же трудом нелюдь мог заработать в павшем человеческом городе, куда волею случая наведался. Наверное, грузил мешки, пугал своим видом должников, чтоб выбить из тех обещанное ростовщикам, грабил и убивал…              Наверное, всё-таки грабил и убивал.              — Пройдём быстро, — и, пусть голос его звучит едва-едва сквозь смоченные в воске маленькие лоскутки ткани, воткнутые в уши, Минхён чувствует, что парень говорит серьёзнее обычного, — нас не должны видеть в коридорах.              И только он хочет возразить, что быстро не получится, как Юкхей обхватывает одной рукою его поясницу и приподнимает над полом настолько невысоко, что Минхён мог бы сделать вид, будто идёт сам, если б немного поболтал ногами.              Юкхей всегда учтив и обходителен, но в моменты, когда решает любой ценой сделать по-своему, просто невыносим. Старший в его хватке чуть дёргается, но тому совершенно наплевать, а когда просит пустить, Вон и вовсе делает вид, что не слышал. Не со зла и не из корыстных побуждений, но чтобы избавиться от мук совести за неподобающее поведении и не растрачиваться на спор, который всё равно кончится Минхёном у него на руках, на спине, на плечах и где угодно ещё, но не на собственных ногах.              Дураку ясно, что гарпия не пойдёт, как бы много сил ни приложил, но и легко на столь уязвляющую гордость помощь не согласится. Юкхей потом прощения попросит вместо того, чтобы сейчас ждать разрешения.              А Минхён легче обычного. Теперь Вон может взглянуть на то под иным углом — разумеется, гарпии весят смехотворно мало, а парень в первый раз и не подумал, будто друг может оказаться из них. Не поднимал подобных до этого, и, право, полагал, будто они ещё легче. Легче воздуха, если это возможно, а не как его младший брат, когда того приходилось за воротник тащить из скудной местной библиотеки, чтобы отработать удары мечом. Лет эдак восемь назад.              Он открывает дверь свободной рукой, и выходит в неосвещённый коридор, всё также нагибаясь. На один из вопросов Минхён нашёл всё-таки ответ — потолки здесь и впрямь низкие, а ещё действительно кривые, ровно как и стены. Однако он всё ещё уверен, что либо Юкхей самую малость вытянулся, либо сам он прошёл так много, что стоптался до лодыжек.              Нелюдь бросает те ненавязчивые попытки освободиться, когда оказывается вне последнего пристанища. Стоит Вону сделать всего шаг за порог, как в спины тут же бьёт сильный порыв холодного и влажного ветра, поднимая плащи с глухими хлопками и желая сквозняком проникнуть под все слои рубашек и накидок. Не видь среди темноты очертаний каменных узоров, Минхён бы решил, что они очутились на улице, где не меньше, чем ураган бушует. Тут пахнет странно, ноздри пощипывает и тут же кожу щёк жжёт, но так свежо, а от дыма, мягко полнившего полупустую комнату, и душка не остаётся.              Пусть всё ещё не слышащий большинство звуков Минхён ощутил, как его из-под толщи воды вырывает на ледяной воздух, и осознал, как сильно по нему скучал. Даже хлопнуть Юкхея по плечу в знак протеста не хочется — вдруг и впрямь послушает, опустит на пол или, ещë хуже, обратно отнесëт. Ему выбраться из этих стен нужно незамедлительно. Любой ценой, даже если платить придется чувством достоинства.              Интересно всë это. Он здоровой ногой подмахивает, как если бы шел полноценно, и округлые камни под нею движутся, но совсем не ощущаются. Это как стучать краем острого когтя по деревянной отсыревшей тумбе, но ни звука не ловить.              Вон проносится бесшумно по длинному коридору, темному настолько, что даже Минхëн, будучи почти ночным, то и дело думает, будто зрение совсем утратил. И в пол смотрит. Вроде, движется куда-то и очень быстро, даже идти пытается, а все-таки не сам идëт. И плавно так, словно вокруг них не иначе как бурный речной поток, несущий вниз по многочисленным стесанным ступеням, уходящим так круто на глубину, что оба парня переломаются, если только Вон оступится и соскользнëт. И переломаются непременно о непроглядную темень — там даже дна не видно, куда эта лестница ведëт.              И люди то им не встречаются. Ни стража, ни слуги, ни какой иной сумеречный беглец, уставший от кованых прутьев на просевших оконных рамах. Изредка лишь они двери минуют, снизу которых, из щелей, лился теплый свечной огонь.              Минхëн осознаëт нечто неочевидное, когда поднимает голову и видит, как Юкхей рукою, свободной от удерживания его закаменевшей талии, на уровне своей головы стену лапает беззастенчиво, не отрываясь от холодной поверхности ни на миг, как бы стремительно ни пришлось двигаться. Если темнота здесь настолько тяжелая и осязаемая, что гарпия лишь очертания видит, то юноша ориентируется по памяти. На ощупь идëт, ни обо что не споткнувшись и не ударившись лбом ни об один из низких сводов.              В лесу Юкхей своими широкими плечами врезался в каждый криво стоящий ствол дерева, собирал паутину с ветвей растрёпанными волосами, бился непослушными длинными ногами о неровные камни, но в замке был ловок. Грациозен, если учесть, что парню и Минхëна приходилось на себе тащить, держа лишь одной рукой. Им вдоль и поперëк этот древний на вид и запах замок за годы изучен, каждая неровность в полу известна, знакома любая выбоина и пошедшая от времени трещина. Юкхей знает, в каком углу с потолка песок осыпается, и где лужи зеркальные на полу лежат, словно их кто там забыть мог. Или Юкхей просто не впервые вот так убегает.              Окна здесь самые пугающие. Узор камней видно нечетко, расплывчато и задымлëнно, но дыры в стенах, заволоченные непроглядной чернотой и расчерченные толстыми металлическими прутьями, кажутся подделкой. Кто-то куском угля тëр старательно в этих местах, а потом за настоящие окна выдал. Минхëну кажется, что сунь он в одно из них руку, так что-то неминуемо там пальцы отгрызëт и хрустеть будет. За ними словно нет ничего: ни улицы, ни ветра, что со всех щелей сквозил, ни птиц, ни звëзд, ни луны. Эту тьму можно осязать, к ней неизвестное и потаëнное тянется с той же силой, с которой страшится неизвестности.              Таких ночей не бывает.              И из этого чувства, не из чего иного уж точно, Минхëн хватается за обнявшее его предплечье пальцами, тянет за плотную ткань рубашки, чтобы удержаться, не зная совсем, что его цыплячьи из-за травмы силы здесь роли не играют — Вон бы и так не обронил по пути, как сделал то с вещами.              А потом стены пропали.              Не медленно растворились в темноте, а исчезли, стоило только Юкхею шагнуть в очередной проем. Даже с заложенными ушами Минхëн мог слышать эхо, что вторило шагам, шуршащее и сухое, как оставленная высохнуть на морозе ткань. Среди черного простора с гуляющими по нему ветрами, парень видел лишь собственные болтающиеся ноги, немного пола под ними и Вона, в лицо которого упорно отказывался смотреть. Тот действительно освободил их обоих от споров и мук принятия ситуации, но Минхëн пока не до конца подобную заботу одобрил. Считал, что все его несогласия и заботы выслушать надо обязательно, пусть даже и говорить о них вслух нелюдь ни в коем случае не планировал.              Вдалеке, насколько позволяло пространство помещения, в котором они оказались, посветлели высокие, до самого потолка, ворота с коваными ручками и запорами, с вензелями по краям и металлическими заклëпками в месте креплений. Этот зал был поистине огромен и настолько же пуст — темнота полностью скрывала его стены, не позволяя оценить обширность владений, будто пол, во все стороны одинаково-каменный, простирался на целые мили. Минхëн не мог выкинуть из головы, что Юкхей должен видеть гораздо хуже него.              Но парень безошибочно к воротам подошëл, упëрся в них свободной ладонью, и всë его тело напряглось. Их словно бы и людям не следовало открывать в одиночку — больно тяжелые и неоправданно большие, как для чего более внушительного, чем даже толпа народу. Две обычные повозки прошли бы здесь с лëгкостью вместе с полноценным конным экипажем. Что уж, и медведь бы тот из древнего леса протиснулся, пусть и пришлось бы ему ползти, лязгая когтями по покрытому изморозью полу. Все металлические составляющие монструозных дверей были еë узорами покрыты, края стен и пара ярдов камней вглубь залы.              На улице невероятно морозно, если и Минхëн, находящийся пока в помещении, ощутил, как холодные струи воздуха ползут по сапогам вверх и проникают под плащ. Он готов поручиться, что стой он на полу, ступней бы своих уже не чувствовал, и никакая обувь бы не спасла.              А ворота дали брешь. Юкхей сдвинул створку с места, вот только отчего-то она пошла легче, стоило раздаться первому скрипу. Минхëн не услышал, ощутил лишь вибрации, но уже знал, что это сооружение громкое до безобразия.              В образовавшейся щели появилось незнакомое лицо, принадлежащее молодому мужчине, что, видимо, и помог эти ворота открыть снаружи. Тот ничего не произнëс, много щурился и хмурился от недостатка света, одет был в несколько слоëв шерстяных вещей и закрывал голову меховым капюшоном. А под всей этой тканью звенел, подобно колоколу. Носил настоящие доспехи, наверняка жутко холодные и болезненно прилипающие к шее, где могли коснуться голой кожи.              Минхëна стыд уколол не мгновенно, но, стоило мужчине на него, печально повисшего на руке Вона, внимание обратить, так сразу. Лишь бы это был последний раз, когда они видятся, чтобы не пришлось этому человеку снова в глаза смотреть. Странно, как он, будучи лесным созданием, был подвержен самым неприятным эмоциям. Не знал, что стыд собою в сущности представляет, но испытывал его всякий раз, как в неудобном положении оказывался. Особенно ненавидел, когда явная слабость на поверхность всплывала и становилась общественным достоянием. Чувствовал, будто окружающие думают, что он жалкий бедняга, пока сам свято верил в собственную живучесть и несгибаемость.              Даже будучи полусогнутым из-за своего положения в ничуть не ослабшей Юкхеевой хватке.              А неизвестный не стал тратить время на внимание большее, чем уже отдал. Развернулся быстро и пошагал на улицу, где было не так уж темно, как могло показаться при взгляде на окна. Да, небо чернющее без единого светила, но застывшая в форме отпечатков ног грязь, покрытая тончайшие слоем ледяной корки, давала немного больше представлений о месте, в которое нелюдь забрëл. Он знал, что такой свет обычно был отраженным от чего-либо, но на сей раз никак не мог найти источник. Радовался лишь, что теперь видит.              Видит, как пар густыми клубами выходит изо рта Юкхея, что выпрямился неестественно и накинул угрюмо-серьëзное выражение. Как большой истоптанный полукруг земли обрамляли высокие крепостные стены, имеющие множество ходов и деревянных пристроек. Большой дровник, наполовину пустой, чуть более пустая конюшня без единой лошади, но с привязанными к станкам поводами и накинутыми сëдлами. Промëрзший стог сена стоял поодаль, наверняка гнилой и смердящий внутри, шуршащий из-за поселившихся в нëм грызунов. Тренировочные манекены по углам, испещренные глубокими порезами на деревянных торсах, мишень с воткнутыми в неë негодными от износа стрелами, кривые стойки, копья на которых располагались через одно, словно кто под покровом ночи те воровал нагло. Вроде, следы человеческой жизни тут и были, но еле уловимые и древние, покрытые холодной пылью, как если бы люди жили тут десятилетие назад.              Но Минхëн правду знал — там, откуда они вышли, о существовании людей задумываться не приходилось. Они ходили за дверью походками совершенно разными, заглядывали в проëм, когда он был открыт, поили горькой жижей и били посуду за стеной.              Внимательно глядящий себе под ноги Юкхей лишь со спокойным благоговением проследил, как нелюдь весь изогнулся спиралью, схватившись когтистыми руками за его плечо, как за точку опоры. Тот хотел лишь оглянуться, чтобы узнать, откуда они, все-таки, шли.              И чуть не свалился, даже будучи крепко удерживаемым над землëй.              Здание всë острое в углах, широкое в основании и строгое в прямых линиях, лишëнное изыска и изящных форм, какими мог похвастаться столичный дворец, взмывающий своими тонкими шпилями ввысь. Эта глыба давила в землю, но вверх не стремилась, а все равно Такая высокая, что голову приходилось запрокидывать до боли в шее, но даже так не увидеть края каменного строения, ведь тьма его к концу поглощала, уводя в неизвестность.              И оно кривое.              Старое, построенное умело и кривое вовсе не в фасаде, не в соединении первого и второго этажей, не в окнах и даже не в двух широких башнях с крытыми смотровыми площадками на верхушках. Всë в нëм правильно и строго, очень просто и без излишеств, безвкусно и бесцветно, ощутимо холодно и неинтересно. Придраться попросту не к чему, ведь глаз ни за что не цепляется, кроме габаритов места слишком малонаселëнного для таких масштабов.              Но сам замок кренился набок, будто от ветра сильного, способного крушить камни и горы. Незначительно, едва заметно, но все-таки стремился к земле, вызывая у Минхëна уже знакомое чувство неправильности. И ему неизвестно, было ли дело в отсутствии природности у этих форм, ведь деревьям и болотам вовсе не обязательно иметь правильную форму, чтобы быть настоящими и живыми. А это нелюдь с первого взгляда возненавидел за как раз отсутствие жизни.              И поспешил отвернуться, пряча в капюшоне ошарашенные глаза. Он ожидал увидеть что угодно, но точно не несокрушимую рукотворную скалу, неизвестными силами почти опрокинутую набок. Вот, отчего все своды казались кривыми, потолок плывущим, а углы — нарочито разными.              Хочется спросить у Юкхея, как же так получилось, но парень только рот открывает и тут же захлопывает тот обратно от неприятной рези в горле — воздух слишком холодный, пробирающий настолько, что в носу свербит и высыхает мгновенно. Желание закашляться пересиливает желание задавать вопросы, и Минхëн шумно пытается прочистить и без того пустую глотку, чтобы хоть немного ту согреть и заставить работать.              Тем временем, сделав полсотни шагов, Юкхей остановился. На вид не придал значения послабевшей гарпии, но взгляд на того метнул очень даже обеспокоенный, пусть быстрый и неловкий, будто стыдился дольше положенного смотреть. А потом обхватил и второй рукой, опуская пониже совсем немного так, чтобы Минхëн лишь носками доставал до земли. Просто чтобы понял, что его собираются поставить на ноги. Старший это распознал без слов и кивнул беззвучно, выражая полную готовность держаться за окаменевшую от морозов почву самостоятельно.              Их проводник пропал из виду, но, стоило Минхëну исчезновение заметить, как тут же появился из-за прохода в крепостной стене, что была, кажется, достаточно толстой и способность скрывать в себе неизвестные помещения. И вышел тот не один, а вывел обросшего шерстью гнедого высокорослого коня, что шëл очень смиренно и даже сонно. Кажется, уже осëдланное и экипированное животное совсем не мëрзло в этих поистине бесчеловечных условиях.              Они с Юкхеем покивали друг другу что-то, и мужчина передал повод в смуглые ладони Вона, отвесив почтительный, но очень дежурный поклон. Вся эта молчаливость лишь добавляла маленькому уходу из замка мистики и таинственности — выглядело всë так, словно принц и впрямь под покровом ночи пленëнное лесное создание выкрал и обманом пытался провести на волю, увезти подальше и больше не вернуться.              Вот только Минхëн невольником не был, да и уходить далеко они не собирались, ведь с собою вещей никаких не взяли, и на лошадь тюков не взгромоздили. Передвигались налегке, если так можно было сказать о Воне, что друга через множество коридоров и лестничных пролëтов пронëс, ни с одним косяком не столкнув. Показал себя с самой неожиданной стороны, представ собранным и спокойным, стремительно несущимся против ветра в полной темноте, будучи не видящим и почти не слышащим. Минхëн отчаянно хотел Юкхея отыскать, снова встретить переросшего в высоту собственный возраст мальчишку, что не совсем понимал, как этим большим телом пользоваться и как не смеяться в неудобные моменты, но совершенно случайно нашëл будущего Короля и отважного наследника великой династии.              И не знал, как с этим быть.              Но Вон точно оставался прежним, раз с уходом незнакомца заулыбался облегченно, будто груз тяжеленный с плеч разом скинул. Потряс головою, наклонив ту вперëд, чтобы окончательно напускную решимость смахнуть, а потом в глаза посмотрел с неозвученным вопросом, который Минхëну сразу не понравился. Где-то подобное проживать уже приходилось.              Но если вопрос не звучит, значит, и ответа никто не ждëт, как бы много они оба ни понимали.              Попытка сделать шаг назад, чтобы уйти от загребущих рук, оказывается обречëнной на провал, ведь больно это, да и Юкхей обхватывает быстро, не позволяя и на дюйм сдвинуться. Держит за бока и вновь тянет наверх, словно хочет через собственную голову перекинуть и запустить в полëт — в самую темноту черного беззвездного неба. Но вместо этого лишь осторожно приподнимает, чтобы боком усадить на коня. Минхëн в очередной раз понимает, что в одиночку не управился бы, сколь много стараний ни приложил бы, а все равно выражение выдает крайне недовольное и оскорблëнное.              Вон тогда плечами пожал и похмыкал шутливо, словно ситуация от него нисколько не зависела, и сама собою так интересно сложилась. А с этого момента уже не так гадко стало, и желание беззвучно спорить, отстаивать себя попросту отпало. Минхëн, невзирая не пробирающий до костей холод, оттаивал. Даже не был против поездки верхом.              Однако хотел и высказать все накопившееся, когда принц запрыгнул в седло, устроившись позади и расположив руки по обе стороны от нелюдя, чтобы за повод полноценно взяться и повести коня к воротам, что держал всë тот же молодой человек, незаметно и тихо и переместившийся от них на другой конец двора.              Минхëн забывал, что почти ничего не слышал, ведь редкие низкие шумы все-таки ловил. И еще ему не совсем удобно сидеть вот так боком одним бедром в седле, а вторым на лошадиной холке. Самое в том странное было, что спина до ненавистного удобно опиралась на Юкхеево предплечье, не давая падать назад и отклоняться более нужного, а парень-то улыбался всякий раз, как Минхëн действительно позволял себе облокачиваться.              Им больше нельзя сидеть спина к спине, как и старшему невозможно перекинуть ногу через тело животного и сесть хоть немного приличнее. Гарпиевый хвост для совместных конных прогулок никак не подходил, и это стало очередным напоминаем, что как раньше уже не будет. А Минхëн не представляет, чтобы они с Юкхеем на двух разных лошадях двигались, ведь привык к близости и даже тесноте, к отсутствию необходимости говорить громче, чем вполголоса.              И, конечно, к скорби взывала невозможность висеть мешком где-нибудь на крупе, запрокидывать голову к небу и красноречиво молчать. Под пристальным Юкхеевым взглядом оно выходило из рук вон плохо.              А те двое все кивали друг другу при каждом удобном случае, и момент, когда друзья покинули территорию замка, исключением не стал. Незнакомец снова рядом оказался, чтобы за ними проход прикрыть, не затворив полностью и оставив узкую щель, словно путь для возвращения оставив. Юкхей еще долгие мгновения сворачивал себе шею, вглядываясь в образовавшийся зазор, будто видел там что-то, помимо того мужчины.              Возвращение гарпии не нужно. Ему бы выхватить этот повод, здоровой ногой по конскому боку вдарить и увести подальше — прямо к едва виднеющейся полосе леса у края обширной равнины, покрытой колючим льдом. Туда надо больше всего, чтобы вновь скрыться с глаз и оказаться в месте более привычном и родном, где дверей и кривых стен нет, а с потолка вода не капает. И ведь дождя никакого точно нет — лицо болит лишь от ветра холодного, что беспощадно резал бледную кожу щëк до багровых пятен.              — Не спишь? — пробивается на удивление разборчиво, когда Юкхей спрашивает, посмелев после выхода из замка и позволив себе быть громче.              Минхëн на него только голову поднимает и слабо ею мотает, не зная даже, как бы разговор развить. Не он обычно этим занимался.              — Я тоже не сплю.              И этой самой фразой младший разрушил последнюю надежду на диалог. После подобного всегда сказать нечего, и Минхëн всем сердцем подобные завершающие высказывания ненавидеть начинает.              Но он и не знал раньше, что может искренне желать общения с другими. Гарпиями, людьми, фавнами, с любой живой душой. А теперь тоскливо становится, язык во рту ощущается чужим и мешающим, когда совсем не движется.              Юкхей ведëт коня быстрой рысью в неизвестном направлении, но точно не к лесу, и Минхëна совсем не трясëт. Именно это животное как будто не такое. Неживое, ровно как и замок, как распростёртая ледяная долина и кромешная мгла невидимых далей. Характера своего не кажет, не сопротивляется и команды все беззвучные безусловно выполняет, не даëт осечек и даже ухом лишний раз не ведëт, не жалуется на сразу двух всадников и не пытается головой мотнуть, чтобы исподтишка укусить. Тоже заткнутая чем-то, чтобы от жутких звуков защититься.              Это неинтересная лошадь, пусть Минхëн знал всего одну «интересную» и терпеть еë не мог.              А темнота густела тем сильнее, чем дальше они двигались, но, оглядываясь назад, парень замечал, что лишь с одной стороны. Юкхей вел их прямо во тьму, не сбавляя темпа, и гарпию это беспокоило. Он видел сияющую от осколков холода землю, но та обрывалась резко, кончаясь бескрайней чернотой, и к этой черте они приближались без капли страха, словно за ней не нечто, способное поглотить за раз.              Но во тьму они не шагают. Конь останавливается в дюжине ярдов от конца земли, и глухой хлопок, сопроводившийся уходом тепла, означал, что Вон спешился.              — Где мы? — осторожно, но все-таки громко интересуется Минхëн, когда человек протягивает ему обе ладони, предлагая давно известную помощь.              — Все там же, где и были, — а ответ звучит так легко, словно не оказался для понимания весьма трудным.              Они не ушли далеко. Минхëн видит это, когда появляется возможность посмотреть назад полноценно, окинуть взглядом замок, шестой своей частью уходящий во тьму. Самое черное и неизвестное все это время действительно было концом света — крутым обрывом, уводящим вниз, и монументальное здание в эту пропасть медленно осыпалось одним единственным широким балконом. По камешку разрушалось, не кренясь нисколько больше уже имеющегося, а казалось, будто и впрямь падало. Некоторая его часть и вовсе опоры не имела, держась исключительно на основной части фасада, а другие, что также выглядели ненадëжно, подпирались диагонально с помощью толстых брëвен, издалека казавшихся едва ли палочками. Все эти дни Минхëна от падения удерживали какие-то палочки.              Замок медленно катился в пропасть, и нелюдь лишь задавался вопросом о том, как часто люди думали, что живут последний день. И как часто на эту мысль глядели со спокойным смирением.              — Понял, почему решëтки на окнах?              Юкхей не торопит. Говорит вкрадчиво и низко, так, чтобы точно услышали, и рук своих не прячет, продолжая выжидать.              — Понял, — кивка слабого хватило бы с лихвой, но нелюдь чувствует, что обязан заявлять обо всем вслух, пока у них обоих на то время есть.              И ведь действительно понял. Единственным выходом и самым надежным способом избежать ужаса от звона в ушах казалась накрепко перекрытая и заволоченная стеклом дыра в стене, за которой, как выяснилось, все это время находился черный обрыв. Далеко бы он точно не улетел.              — Раньше, когда все это только началось, когда замок едва достроили и подготовили для жизни, когда ещë не знали о беде, люди бросались в окна.              И, судя по спокойствию, с которой Вон говорил, он эти времена не застал. Замку по виду несколько веков было, а слой ржавчины с поверхности железных прутьев оставил следы на ладонях.              — Они каждый год здесь в одно и то же время, — парень кивает во тьму, тут же свое лицо обратно к другу обращая, и улыбается успокаивающе одними губами, — нынче раньше пришли. Прости, что не предугадал их появление.              — Их?              Минхëну никаких «их» не надо, если «они» такие звуки ужасающие издают. Ни в одной из жизней, ни в чаще, ни среди золотистых лугов, ни рядом с Юкхеем даже. Ни в одном из мест, где должно быть безопасно.              — Ага, их, — и Юкхей только шире улыбается, явно нарочно не раскрывая ничего путного, что помогло бы лучше понять. И ненавязчиво назад оборачивается.              Сил хватает на одно закатывание глаз еле заметное и почти не окрашенное недовольством, хотя в нелюде того было приличное количество. И все-таки он ладони свои поверх чужих кладëт, чувствует, как холодные пальцы обнимают и поглаживают, а потом тянут на себя осторожно, заставляя с коня соскальзывать. Но, когда опора теряется, Минхëн не чувствует удара ног о землю, что точно стало бы болезненным, а очень удачно опирается на Юкхееву грудь, лишаясь одной из его рук и чувствуя ту на пояснице. Помнит парень, все-таки, что друг его не шибко сейчас ходит. Не шибко стоит, в общем-то.              — Вот их, — и движется широкими шагами все ближе к обрыву, так и не опустив старшего на землю, хвата своего не сменив и внимания на сопротивление не обратив.              Теперь Минхëн сопротивляется не из простой привычки. Ему делать у самого края, пусть и с одного бока более пологого, а не отвесного, основательно нечего — ветер там восходящим потоком шумно бьёт, и внизу что-то громогласно плещется, испуская те звуки, что сейчас почти не слышны.              — Мне оттуда всë было видно! — он бросает последние силы на то, чтобы докричаться до парня, и даже уже не думает, будто его голос звучит странно и неприятно, — всë, слышишь?              — Не видно, — а Вон отчего-то весел.              Среди темноты и адского холода, среди звуков, от которых люди с этого самого обрыва кидались, лишь бы мучения прекратить, и с мельтешащим проблемным нелюдем на руках весел. Так же, как был весел после нападения варга, в котором запросто погиб бы, не решившись прошибить недругу голову.              Минхëн унимается и одной ладонью, той, что Вон отпустил, упирается в его плечо, чтобы в лицо взглянуть и заметить в том легкие подрагивания. Не сказать, чтобы юноша не был искренним в своем настроении, но гарпию это беспокоит. Слишком уж выраженная нервозность, которую Юкхей никак скрыть не может. Минхëн за него искренне переживает, но выказать беспокойство не решается. Не слишком охотно Юкхей рассказывал о том, что произошло с ним за время разлуки.              — Или высоты боишься?              — Вовсе нет.              Вообще ничего не боится, как все еще думает после тщетной попытки выбраться из комнаты. И продолжает думать, когда оборачивается к обрыву и смотрит вниз, чуть шею вытягивая. Здесь никакого полога нет — земля обрывается и на полсотни ярдов вниз, где бушует большая вода, разбиваясь о скалы в мелкие капли и круша едва успевающий схватиться на поверхности лëд. Чуть правее давным-давно пласт земли сошёл селем, оставив крутой каменистый спуск, по виду даже более опасный, чем свободное падение.              Что ему до высоты? Крылья эти не совсем уж бесполезные, и тело у него не такое уж слабое. Откуда ни упадëт, а всë равно не разобьется, как и не утонет, даже если плавать не умеет. А все равно крепче пальцами впивается в чужое плечо, как представляет себя внизу, размазанного волной о монолитную поверхность камня. Жизнь здесь разрушила даже замок, и Минхëну с местной стихией никак не побороться.              — Смотри внимательно, — уже тише просит Юкхей, и останавливается на расстоянии до того безопасном, что внизу и не разглядеть ничего толком.              Минхён здоровую ногу вытягивает, силясь до земли дотянуться, болтается в чужих руках нелепо, и всё-таки своей цели добивается, сквозь обувь ощущая холод ещё больший, чем думалось до этого. Провёл в кровати всего пару дней, так и не оказавшись в приятном тепле, а уже отвык и на твёрдой поверхности стоять и всецело чувствовать природные капризы.              Да только был ли предел у этих капризов? Худшим местом для жизни парень по праву считал собственный лес, пусть ему и не принадлежащий, но всё-таки его с рождения. Там дует отовсюду из-за стволов деревьев совершенно голых и беззащитных, а еда либо отвратительная, либо ядовитая, а порой и вовсе кусачая. То засуха на недели, то на те же недели ливни, приносящие потопы и разрушающие корни, что вечно скрипят и звуками этими походят на рык хищных зверей. Ещё брат неугомонный со своими выходками невыносимо раздражающими. Ни разу не приходилось видеть место, что для жизни годилось бы меньше.              До этого момента. Стоит Минхёну оказаться на земле, так и не решаясь опереться на бесполезную конечность, как поток ветра бьёт в лицо и норовит отбросить назад. Настолько сильный, что капюшон срывает и шумно заставляет виться позади затылка. Если он сейчас руки в стороны раскинет, крылья хоть немного покажет этой стихии, то она, распознав нечисть, точно поднимет в воздух, закрутит и опрокинет на скалы, если не унесёт далеко в темноту. Даже двигаться боязно от мысли о ветрах непокорных и диких настолько, что те подхватить могут без разрешения, и Минхён бессилен пред ними окажется. Он цепляется пальцами за плащ и руками обхватывает собственные плечи, чтобы не дать возможности непогоде вершить и без того жестокую судьбу.              А затем делает болезненный шаг вперёд, неловко перепрыгивая, чтобы случайно не наступить не той ногой. Чувствует, как Юкхей сзади придерживает, стараясь не касаться слишком явно и не быть замеченным. Минхён лишь оборачивается на того ненадолго перед тем, как опуститься на землю, уперевшись в неё обеими руками. У него сейчас точка опоры слишком шаткая, чтобы продолжать стоять под столь сокрушительными порывами, да и… Он бы и в лучшие времена не подошёл к обрыву полноценно, ведь высота его будоражила. Будоражила и настораживала, делала беспокойным и щекотала живот. Но точно не пугала — и на смертном одре Минхён не признается.              Поэтому неспешно и осмотрительно проползает оставшийся до края ярд, чтобы выглянуть вниз.              И видит бедствие. В неразборчивом строю высоких волн, бьющих до того яростно, что капли от них отрываются и долетают до щёк, касаясь тех ледяными осколками, движется серая масса. Сплетается гладкими холодными телами, сворачивается в клубки, агрессивно бьющие об отвесную каменную поверхность, издалека кажется просто копошащимися в земле после дождя червями. Звук всё это время издавали морские твари, расположившиеся в бухте и терроризирующие местный люд своими песнями. Колоссальные, гремящие и лоснящиеся, без единой чешуйки на гребенчатых спинах, длиною превосходящих путь, проделанный от замка до обрыва, с зияющими прорезями алых жабр и большими круглыми глазами.              — Морские змеи, Минхён, — негромко резюмирует Юкхей, присаживаясь рядом на холодную землю и свешивая беспечно ноги. А нелюдь того всё равно слышит, — они каждый год здесь в аккурат к моему дню рождения. Все думали, что знак плохой, предвестье смерти и бед, извести пытались… А наши орудия их кожу не берут попросту.              И Минхён смотрит на его безмятежное лицо, устремившее взгляд вдаль, в темноту, очень внимательно. Пытается не думать о том, что парень в одном неловком движении от падения.              — Приходили ещё задолго до моего появления на свет, пели и плелись в косы, пожирали доски и брусья, когда мы строили верфь, а никого живого не трогали.              Ветер больше не казался таким свирепым, но определённо таковым являлся. И россыпь капель время от времени до них долетала, а тьма продолжала нагнетать, маня неизвестностью и таящейся в ней опасностью. Твари эти и впрямь на змей походили, только больно уж большие и кожистые, слишком гладкие и плоские ближе к изредка появляющимся из воды хлёстким хвостам.              — Они с севера приплывают, чтобы тут перезимовать, а нам их брачные песни слушать.              Было что-то неимоверно тёплое в том, как Вон говорил про людей, ни разу тех не упомянув и использовав только ёмкое и всепринимающее «мы», будто каждого знал лично вне времени и предрассудков. Минхёну не понять этого чувства общности, как бы тот ни напрягался и не пытался влезть в чужую шкуру.              — Столько про них нехорошего говорят, а они ведь тут лишь потому, что хотят завести потомство в безопасности и тепле.              — Тепле? — несдержанно выпаливает старший, не до конца уверенный, что ему не послышалось.              — У нас ещё тепло, представляешь? — и Юкхей на него голову с улыбкой поворачивает, положив ладонь на низ спины, прикрытой чёрным плащом, из-под которого сиротливо торчал серый хвост. Это оказалось приятно, но и напомнило как раз, насколько холодным было всё, кроме рук Вона, — и как много таких, как они? Про которых говорят, будто они приносят беды, и которых остерегаются, наслушавшись баек?              Минхён вздыхает тяжело и вновь вниз смотрит с осторожностью. Может, поддавшись панике и всё ещё не отпустив боль, причинённую песнями, но он не верит Юкхеевым словам. Не может представить, будто твари, по камешкам разбирающие бухту в пыль своими громоздкими боками, открывающие широкие пасти с мелкими полупрозрачными зубами, на самом деле не столь опасны. Он ведь не слепой, и знает, для чего любой твари даны клыки и устрашающие звуки. Он и сам, наверное…              — Таких, как ты? — и Вон смотрит проницательно на чужой затылок, чуть более кудрявый, чем обычно, из-за времени, проведённого на подушке. Видит, как вздрагивает и медленно опускается чужое длинное ухо, и знает, что попал в точку.              Часто случалось, что ответить нечего, но лишь сейчас для старшего оно связалось с неимоверным желанием что-то сказать. Например, что Минхён — не морской змей. Он не ест дерево, не поёт брачные песни, ни с кем телом не сплетается и жабрами, больше похожими на резаные раны, не хвастается так открыто. Он людей до безумия не доводит, не заставляет головы о скалы разбивать и не крушит ничьи мечты оказаться за морем. Помнится, Вон как-то предложил действительно пересечь воду и оказаться далеко, оставив прошлое в прошлом, и Минхён думает, что вспомнил о тех словах в крайне странный период своей жизни. Как раз в тот, когда согласился бы без раздумий, услышав тот же вопрос вновь.              Ещё хочется сказать, что, в отличие от морских змеев, он вредил людям осознанно, но разве Юкхею можно о таком прямо сказать? Вдруг тот прекратит тогда смотреть так нежно и открыто? Действительно перестанет всё прощать и во всём оправдывать, выставляя гарпию всего лишь жертвой обстоятельств? Минхён и сам не знал, кто из них был более правым, но впервые мечтал ошибаться и уступить Вону.              — Мы можем спуститься? — спрашивает нелюдь, когда чужой взгляд становится невыносимым. Спрашивает просто так, навряд ли желая действительно оказаться внизу, а лишь пытаясь прекратить душевные метания, отвлечься на действия и убраться от обрыва.              Минхëн отползает от края подальше, а всë равно вниз заглянуть пытается, где вьются громадные змеи, и выглядит в едва различимом свету так тоскливо и измождëнно, но ветер его тëмные волосы треплет и глаза пощипывает так красиво, что Юкхей не сразу понимает, к кому обратились.              — Не слишком холодно? — тот чуть наклоняется, чтобы поближе стать и точно сказанное донести, и легко пальцами поглаживает по боку, на который от чужого движения сместилась ладонь, — может, позже…              Однако Юкхей замолкает на полуслове, словно забыл, что они расстаться на рассвете должны.              — Хочу сейчас, — пока Минхëн надеется, что солнце не взойдëт, осторожно на больную ногу встать пытаясь. Он только морщится и ещë больше сил прикладывает, чтобы не ударить в грязь лицом, — можем сейчас сходить? Я видел полог, где камни осыпались.              И младший смотрит на эту тщетную попытку передвигаться самостоятельно, губы поджимает от злости на эту травму и ненужной жалости к Минхëну, и все-таки кивает.              — Можем, но тропа там слишком уж плохая, — шепчет Вон обречëнно, поворачивая голову к упомянутой, чтобы оценить, а второй смотрит за этим жестом внимательно, в самом деле готовый хоть кубарем напрямик к воде полететь, лишь бы из внезапного желания там оказаться. Очень спонтанного и навязанного желания, — лошадь не пройдëт.              Ветер посвистывает, больно колет щëки, и человек на Минхёна поглядывает, до этого шаткого и слабого, а сейчас ещë и заметно погрустневшего. Юкхею на это смотреть невыносимо тяжко — порадовать в такой момент хочется особенно, а из новостей исключительно плохие.              — Если согласишься, — чуть застенчиво и неуверенно продолжает он, наблюдая, как в чужих глазах надежда сверкнула, — я понесу снова.              А потом сменилась этим живым недоверчивым прищуром, по которому пришлось скучать. Юкхей искренне восторгается тому, как друг его отстаивает свои права на самостоятельность, как до последнего не желает становиться зависимым, но также и любит, когда неуверенно уступает, понимая, в каком положении находится.              — Хорошо, — Минхëн выпрямляет спину и пытается развернуться, а Вон, игнорируя все ещë сомнительно настроенное выражение, встаëт полноценно и отряхивает свой плащ совершенно бесцельно, ведь на тот ни пылинки не налипло. А затем наклоняется к нелюдю и обхватывает его талию, приподнимает на землëй и аккуратно ставит на ноги, чтобы не навредить.              Тот из-за тëплой накидки казался тяжелее, чем был на самом деле, но Юкхей думает, что это точно не проблема. Молчит, держит, дышит как-то слишком судорожно, выпуская витиеватые клубы пара, и на мгновение обращается к замку. Взгляд у него недоверчивый и выжидающий, будто парень готовится к чему-то неминуемому. Словно знает, что здание рухнет, и даже представляет, когда именно.              — Обними меня, — просит он громко, чтобы точно услышали, а затем глядит снизу-вверх и тут же улыбается ободряюще, а Минхëн в ответ лишь бубнит что-то недовольно-неразборчивое и руки-крылья из-под плаща выпускает, на смуглую шею те накидывает и действительно не удержаться пытается, а по-настоящему обнимает с трепетом, потому что скучал, до дрожи хотел ближе очутиться, но сказать вслух не решался.              Юкхей это в сильной хватке чувствует, сам на мгновение всего лишь в ответ стискивает и наклоняется, одной из рук подхватывая под колени и поднимая нелюдя над землëй. Он ещë в первый раз запомнил, сколько для этого требуется сил, так что тело чужое даже не подкинул ненароком, не тряхнул по случайности, а только от камней холодных оторвал, устраивая в своих руках удобнее.              — Разговаривать со мной будешь, пока идëм? — спрашивает парень, уже догадываясь об ответе, и чувствуя тëплое дыхание в шею от Минхëна, который даже носа не показывал.              Тот головой помотал — неловко слишком после стольких пройденных миль, после пережитых травм и смелых поступков признавать, что больше он не может даже идти. Ему очень хочется встать на свои ноги, но рана под тугой повязкой пульсирует ещë сильнее из-за согнутого колена.              Юкхей шëл неторопливо, на особо скользких камнях спускался опасливо и прижимал нелюдя к себе крепче, чтобы не трясло так сильно. Нормальной тропы тут и не было — насыпь одна из валунов и чего помельче, поэтому к середине пути у него забились ноги, а останавливаться нельзя. Казалось, что ни одно место не будет безопасным, чтобы даже на мгновение там задержаться. Любой булыжник под подошвой сапога казался неустойчивым и готовым покатиться вниз, потянув за собой добрую половину местной почвы и устроив небольшой оползень. Минхëн же временами посматривал вниз, прикидывая, сколько ещë это смущение терпеть, но, лишь почувствовав на себе чужой отчего-то довольный взгляд, тут же вновь прятался. Не цеплялся и не сжимал, не держался за парня практически, ведь все равно упасть не дадут, а вот настойчивое движение выдаст слабость. Он и без этого чувствовал себя достаточно немощным и жалким, и не понимал, с чего бы Вон в столь приподнятом настроении находится, словно только этого момента и ждал.              Любые попытки намекнуть, что в происходящем было нечто странное, вызывающее смешанные эмоции, Минхëн пресекал сам. Все-таки Юкхей ему и так большое одолжение делает, так ещë и совершенно искренне и из добрых побуждений, не настояв на своëм, хотя во многом был прав. Им незачем спускаться прямо сейчас лишь оттого, что старшему просто захотелось. Донимать человека ворчанием было бы неправильно, слишком грубо и просто не по-дружески, а ведь они явно дружили. Очень странно и навязчиво, интимно как-то и слишком близко дружили. Для Минхëна просто существовали только братство, дружба и вражда, а Юкхей ему явно не враг и тем более не брат. Да и не хотелось, чтобы им становился, ведь родного брата только и хотелось, что за уши неистово таскать по лесу, пока в чувства не придет и не поймет, как неразумно поступает.              И всё-таки Минхëн сейчас грелся в объятиях и пользовался людской силой, чтобы всего лишь оказаться у кромки накатывающих мелких волн, почти настигающих носки сапог Вона, осмотрительно вставшего чуть поодаль. Тут, на мели, змеи не вились, даже не виднелись, скрывшись за одним из поворотов бесконечного утеса, и вода приносила с собою лишь отголоски их существования, оставаясь почти спокойной. Кое-где проплывали разного размера глыбы льда, что никак не мог схватиться и полностью покрыть море, и некоторые из них были притоплены, омывались водой и уходили вглубь, всплывая лишь иногда. Они напоминали гладкие спины невиданных морских существ, казались живыми и восходящими на поверхность лишь за тем, чтобы воздуха глотнуть. Минхëн смотрел на те со спокойным интересом.              — Пришли, — отчего-то именно прошептал Юкхей, подышав в дëрнувшееся ухо теплом.              — Пусти, — так же тихо попросил второй, а человек того осторожно на землю поставил, так и продолжив придерживать, — мне пройтись.              И, пусть Минхëн по-хорошему ходить не мог, Вон в его силы верил. Отпустил неспешно, но рук далеко не убрал, готовясь в любой момент ловить согнувшуюся от боли в ноге гарпию, который ладонь выставил с посланием, что в помощи не нуждается. Нелюдь наклонился, поморщившись, а потом очень жалобно и немощно доковылял до ближайшего камня, на который в итоге уселся, откинув тёмный плащ назад, чтобы не мешал широкому хвосту раскинуться по холодной серой поверхности.              И принялся снимать сапоги, чем у Юкхея вызвал молчаливый приступ тревоги. Делал он это долго, с трудом сгибал колено и иногда болезненно шипел, но ни о чëм больше не просил. А Юкхей готов был и без просьб помочь, пусть не одобрял происходящее, похожее больше на самоистязание. Не стал докучать, не желал унизить ещë больше, и лишь с горечью наблюдал за тем, как дорогой друг босиком на холодные камни становится, как хромая, почти на одной ноге, идëт к воде и заходит в неë по щиколотки — всего полтора ярда. Его плечи тут же вскакивают вверх, голова в них вжимается, и уши часто-часто двигаются, словно из чувства опасности. Минхëн же в жизни столь холодной воды не трогал, и сейчас онемел почти всем телом, даже боль перестав ощущать.              Стены утёса тут почти ограждали от ветра, резали пространство на всего две стороны света, в одной из которых красовался неровный и опасный подъём обратно, а в другой — бескрайнее чёрное море, сливающееся с небом и оттого никогда не кончающееся. Совершенно немое, ужасающее своей обширностью и пустотой, в глубине которой могли обитать вещи куда страшнее простых змеев и их алых жабр. Среди этого небытия, гнетущего и густого, Минхён едва ли был заметен, сливаясь цветом своим с накатывающими низкими волнами. Смотрел в на удивление близкую из-за темени даль без страха, и накинутое на его плечи полотно колыхалось с невиданным спокойствием.              Юкхей совсем не слышит, что тот говорит, но взгляд опускает в место, где ледяная вода поглощает чужие бледные ноги, видит, как парень разворачивается, стоя почти твёрдо, и без какой-либо ясной эмоции соприкасается с ним как никогда тёмными глазами. В нечеловеческом теле Юкхей видел того катастрофически нечасто, и сейчас, когда точно знал, только и спрашивал себя, как не догадался сразу. Понял, почему многие другие догадывались.              В мелочах, в коротких жестах и редких переглядках, в неуверенных подёргиваниях, когда приходилось делать обыденные для людей, но не свойственные для гарпий вещи. Минхён на вид, может, и не был лесным жителем, но что-то непременно выдавало в нём пугающую инаковость, нарочитое старание слиться с окружением и гиперболизированное желание походить на человека, двигаться подобно ему и говорить подобно ему. Слишком открытое подражание, до скрипа тяжело натягивающаяся чужая личина, возведение человеческих повадок в до пошлости обобщённый абсолют.              И это странное чувство мандража, напоминающее лёгкое волнение перед неизведанным, возникающее нечасто, но не утрачивающее своей силы. Как бы Юкхей ни думал, что Минхёна знает, он подсознательно того опасался, как любой опасался бы недавно прирученного волка, уже принимающего пищу с рук, но ещё не разучившегося кусаться.              — Кто за тобой следит?              Но также Юкхей и тянется против воли, видя искреннее беспокойство, наблюдая за наполняющимися сомнением чёрными глазами, сейчас особенно глубокими. Его волшебным образом влекло непостоянство, в нелюде заложенное, та двойственность, что возникла на стыке воспоминаний о Минхёне-юродивом-юноше и знаний о Минхёне-чёрной-гарпии. Магия касалась тех чувств, которые вызывало расхождение в известном и том, что представало взору. Влёк мистицизм, неуловимый до того, что Юкхей принимал его за очень особенное и неповторимое обаяние.              Вон мотает головой, и Минхён смотрит на него с недоверием. Так внимательно юноша силился запомнить исхудавшие и угловатые, но всё-таки не острые черты, что позабыл, как легко старший его обман раскусывает по одной лишь затяжной паузе.              — Я не уверен, — уже вслух заявляет Юкхей и делает шаг навстречу, так сильно беспокоясь, что Минхён, как и в прошлый раз, ответит на это столь же длинным шагом назад, но теперь не по склону укрытой снегом скалы, а прямо в необъятную морскую пучину, — я тоже это чувствую.              Но нелюдь то не чувствовал. Он только наблюдал, и этого было с лихвою, чтобы заподозрить неладное — Вон начал чаще смотреть по сторонам. Ему бы только узнать, что с Юкхеем здесь приключилось, какие воспоминания связались намертво со скользящим над обрывом замком, и замечал ли он, что горизонта не существует на северной стороне.              А точно ли не существует?              И он отворачивается вновь, чуть не свалившись из-за возобновившейся боли в ноге, просев незначительно и ощутив впившиеся в стопы острые донные камни, намочив края своих подогнутых штанов.              Позади плеск не слышится, но смятение водной глади своё направление меняет, заставляя мелкие волны отбегать от берега к бесконечной тьме. Минхён это чувствует, даже будучи почти полностью онемевшим от холода, и голову опускает как раз удачно, чтобы увидеть укутанные в тёплые рукава предплечья, обвившие талию. Ощутить ветер, ставший свирепее в момент, когда воды касаться больше не получается, а сам нелюдь становится выше, однако дальше видеть не начинает. И правда — никакого горизонта не существует.              В отличие от полных воды сапог Юкхея, что в море без промедлений и страха зашёл, так в нём и оставшись, но хоть Минхёна вытянув.       — Заболеешь, — тепло бормочет под челюстью и прижимает к себе ещë крепче, словно упустить боится в этой темноте и шуме волн, — тебе хватит.              Но не запретить на деле пытается, а скорее упрашивает не глупить, не подвергать и без того ослабшее тело опасности, не заставлять беспокоиться.              Юкхей прижимается чуть крепче, чтобы одну руку освободить, но нелюдя не отпускает. Тянется только пальцами к его уху, а тот дёргает головой, не разобравшись сначала, что происходит. Как от мухи отмахнуться попытался, но, лишь осознав, что именно его касается, притих, чтобы Вон смог вытащить забытые тканевые лоскутки один за другим. От собственных тот, кажется, уже избавился.              О том, что мир такой громкий, Минхён тоже успел позабыть. Волны, даже низкие и едва заметные, шумят ритмично, а ветер не свистит даже — воет, когда врезается в отвесные камни утёса. Морские змеи, кажется, петь перестали, но парню больше нравится думать, что ушли насовсем. Хлопки чего-то громадного о поверхность воды, разносящиеся неподалёку, не могли утешить.              — Мне так не больно, — холод и впрямь отвлекал, но Минхëн приврал. Ему просто захотелось узнать, насколько вода ледяная, и он утолил своë любопытство, почти сразу продрогнув полностью и не единожды о своём решении пожалев.              Однако Юкхеевы объятия были горячими, а невиданная до этого темнота, что раньше пугала, отчего-то начала убаюкивать. Здесь неприветливо, угрюмо, морозно и ветрено, а все равно спокойно настолько, что в сон неистово тянуло.              — Знаешь ведь, что я не заболею, — продолжил Минхён, медленно выпутав руку из плаща и запустив пятерню в чужие волосы. Мягкие, не как у него самого, и чуть более послушные, не путающиеся и не остающиеся меж пальцев.              — Не знаю, — честно отвечает Юкхей, чуть потрясываясь плечами. Он ног уже вовсе не чувствовал, а влага по штанами поднималась выше до колен.              И Минхëну совестно становится. Он ведь подозревал, что Юкхей нечто подобное выкинет, что пойдет преданной собакой следом и попытается оградить от опасности, а все равно вошëл в воду, и никак не мог себя убедить, что не сделал то специально. Хотел оказаться в такой ситуации, даже если сказал бы обратное, спроси кто. Просто нравилось быть так близко, а вслух признаться, и уж тем более попросить об объятиях, совсем стыдно.              Нравилось чувствовать даже сквозь перья и слои одежды спиной чужую грудь, нравилось, как Юкхей всегда удерживал тонкую грань меж трепетными прикосновениями и сильной хваткой, и делал то так ловко, что дыхание ни разу не перехватило, ребра ничуть не скрипнули, и, Минхëн уверен, даже его рубашка не помялась.              Это в человеке всегда поражало. Даже самые хрупкие вещи, вроде сухого и готового рассыпаться в пыль зеленого жука, в ладонях большого и на вид неуклюжего Вона оставались целыми, пока нелюдь так многое ненарочно ломал. В этом присутствовало нечто магическое и нереалистичное, совершенно удивительное и тëплое. Юкхей ненормально нежный и деликатный, слишком мягкий для своих габаритов и слишком улыбчивый для жизни, о которой успел рассказать. Полный противоречий и лишнего чувства вины за любое приключившееся поблизости несчастье.              Минхëну он нравился до томной дрожи, но парень не был уверен, что дрожит не от холода.              — Тогда пойдём.              Недолгое молчание прерывает гарпия. Ему хотелось бы сказать иначе. Как-то, как никогда до этого говорить не доводилось, но на сей раз фраза напрашивалась сама собой, так и оставшись непроизнесённой и разлив на языке вяжущий привкус.              «Пойдëм домой»              А у него ведь никогда настоящего дома не было. Минхён просто не хотел возвращаться в тот мрачный замок, вновь находиться среди одинаковых стен и впервые такой непроглядной тьмы, в которой чувствовал себя не меньше, чем по-настоящему слепым. Вон это место своим периодическим присутствием скрашивал, но завтра ведь он уедет, и Минхёну придётся самому справляться со свалившимся одиночеством.              Оно никогда таким гнетущим не было, а ведь нелюдь в одиночку большой путь проделал, привык неделями никого не видеть и справляться со всем самостоятельно. Одиночество это просто ощущалось куда острее, когда отовсюду голоса слышались, но ни один из их обладателей не заходил. Эти люди ему и даром не нужны, но как никогда покинутым Минхён чувствовал себя, когда понимал, что его нарочно сторонятся те, кого он сам бы за версту обходил.              Они пробыли у моря всего ничего, но оба продрогли, а Минхëн и вовсе жалел, что заставил Юкхея тащить себя на руках туда и обратно ради жалких минут удовлетворения. Ведь нелюдь-то плотно завернулся в плащ, пока Юкхей шлёпал обратно в мокрой одежде, в одной из ладоней ещё и чужую пару сапог зажав, ведь те волна настигла, когда двое внимание своё притупили.              Но Вон, кажется, не был нисколько расстроен. Несколько раз тот чуть не поскользнулся из-за сырой обуви, но каждый раз удерживался на ногах и смеялся скорее от испуга, чем от небывалого веселья. Просто от неверия, что действительно не покатился вниз вместе с нелюдем. Ставки слишком высоки — ладно самому навернуться, но ведь не с Минхëном сразу. Тот слишком ценный и дорогой. Его, в отличие от себя, жалко и без всяких возможных падений.              Каждый такой неосторожный шаг старший чувствовал, как в животе неприятно скручивалось. И впрямь не любил падения. А Юкхей все это видел и не затыкался. Дышал через раз, теряя голос на крутом подъеме, а все равно красочно описывал, как они устроятся поближе к камину и будут сидеть там. Он даже пообещал кресло из соседней комнаты притащить, но сделал это очень зря.              Весь путь до лошади и на ней, через большие ворота и поглощённый тьмой коридор, Минхён думал лишь о том, как именно должен со своим отросшим хвостом сидеть на человечьем кресле.              К его счастью, обошлись без кресла. По возвращении в комнату, что больше не выглядела темницей, Вон Минхёна тут же с себя согнал на кровать, чтобы начать мельтешить без всяких предпосылок и причин. Подумаешь, огонь в камине почти погас — он и без того не особо грел. Уж точно не причина раскидывать вещи и носиться из угла в угол, словно до этого не приходилось тащить на себе друга, мочить ноги и мёрзнуть, явно уставать и проводить ночь перед длительным походом без сна.              У Юкхея вообще не было причин тратить с Минхёном время, а он всё равно это делал.              — Когда уходишь?              — На рассвете.              И всё. Здесь светает так редко, что нелюдь надеется до самого лета солнца не увидеть. Может, пару лет или даже десятилетий. Он ведь пришёл сюда не для того, чтобы тут же вновь разойтись. Вода с потолка больше не капала и, побывав снаружи, Минхён ещё упорнее пытался понять, откуда та вообще взялась изначально.              Ему хотелось спать, ведь за короткое время сон стал единственным способом не избавиться, но уйти от проблем. Всё ещё оставшись в плаще, он лишь сейчас заметил, что край его случайно намочил — очень уж тот был длинный.              Подкинув дров в камин, Юкхей поднялся, отряхнув колени, и полностью выпрямился, чтобы обернуться и увидеть, как Минхëн, неловко вытянув ноги, сидел на краю кровати, уперевшись руками позади себя. Наблюдал все это время за Воном, но, попавшись, тут же взгляд ненадолго отвëл, вернув его после уже куда менее заинтересованным. Много хмурился.              Старший, уставший и сонный, почти закрывающий глаза и тянущийся к теплу, почти не ощущающий с расстояния жара огня, медленно моргал, чуть слышно дыша и стараясь не навалиться случайно назад, чтобы не прищемить раскинувшийся по одеялу хвост.              Им бы обсудить скорое отбытие, хоть намёк дать на следующую встречу, но молчат оба. Слишком велик шанс расстаться на плохой ноте.              — Греешься? — и Юкхей, собрав все свои силы, улыбается в попытке подбодрить. Ему, несмотря на полные воды сапоги, уже жарко после нахождения около очага, и, приложив ладонь к лицу, парень понимает, что та почти горячая.              — Не получается, — Минхён пожимает плечами и тяжело вздыхает, чуть опуская голову в сторону, чтобы опереть на плечо, словно даже такой вес был в тягость.              Но в ответ не улыбается. Не смотрит даже и отвечает слишком уж односложно даже для себя.              — Конечно, так далеко сидишь. В этом замке комнаты не прогреваются почти, а тепло только у каминов. — и с каждым мгновением, которое Минхён не удостаивал младшего взгляда, Вон терял улыбку и голос, пока не перешёл на полный надежды шепот, — Хочешь, я передвину кровать? Или, может, ты голоден?              Внимательно проследив за тем, как человек подходит и коленом пытается сместить ложе с места, заставляя то сдвинуться на дюйм, Минхëн разрешает себе закрыть глаза. Юкхей так старательно требует внимания, перетягивает взгляд на себя, что остаётся только одно. Здесь мокро и зябко, шумно из-за бушующих близ замка волн и тревожно от свиста ветра, тошно от кривых сводов норовящих обвалиться каменных потолков. Но рядом с Юкхеем безопасно, пусть и тоскливо до невозможности.              — Не стоит.              И слышит лишь, как Вон шуршит длинным плащом, шагает поближе и, кажется, присаживается на пол у изножья кровати с облегчëнным выдохом, тут же опираясь спиной на кровать и всем телом оседая. Минхëн тут же пытается подвинуться, чтобы освободить немного места и позволить сесть по-человечески, но чувствует, как чужая голова очень осторожно устраивается на колене ниже раны, чтобы не причинить боли. Это все равно больно, но парень виду не подает, смотрит на тëмную макушку и краем глаза замечает, как Вон украдкой тянется рукой к одной из его ног, обхватывает лодыжку и обнимает пальцами свод, гладит и слабо стискивает.              — Нет, это моë, — а Минхëну щекотно до ужаса, и хочется отобрать тут же конечность. Да и непривычно это, странно очень вот так трогать, даже если согревает в разы лучше холодного воздуха.              — Мне ненадолго, — пытается вполшепота сторговаться Юкхей, запрокидывая голову и с шутливой мольбой глядя на нелюдя, но насильно не держит, не сжимает даже, готовый в любой момент отступиться. Однако никакого сопротивление не чувствует, отчего действует чуть более решительно, разворачиваясь и усаживаясь напротив, чтобы уже обе стопы уместить в своих горячих ладонях, — отогреваю тебя.              А Минхëн смотрит очень странно, прищуривается, словно разглядеть что пытается, и Вон вопросительно хмыкает, приподнимая брови и устраивая подбородок на чужом колене вновь, отчего выглядит ещë любопытнее и довольнее.              Но старший никаких вопросов не задаёт, и поэтому Юкхей решает задать свой.              — Откуда у тебя всё-таки деньги?              Повисает недолгое молчание. Ветер бьёт в окна, волны всё так же мерно скребут о скалы где-то далеко внизу, а Минхён в недоумении голову набок склоняет и ушами дёргает заинтересованно. Это будто было просто не тем, чем в первую очередь заинтересовался бы кто другой.              — Доён дал. Просил передать Джено.              — О, Джено ему, кажется, очень нравится, — и Вон улыбается широко, но всё-таки очень сдержанно. Как-то странно и хитро, — как сына себе завёл, честное слово…              И тогда Минхёнов взгляд становится тяжелее. Настойчивее и сосредоточеннее, а Юкхей думает, чего же такого мог сказать, чтобы подобную реакцию вызвать.              — У тебя кровь, — старший чуть потрясывается, когда поднимает руку к собственному лицу, чтобы показать, где, но на мгновение замирает, о чëм-то раздумывая, пока не хмурится и не кладëт ладонь на Юкхееву щёку, большим пальцем стирая ещë свежее тëмное пятно. Все ещë не верит, что находится рядом, что смог нагнать и вот так легко сидеть рядом, иметь право прикоснуться и получать полный нежности взгляд, сменившийся настороженностью и беспокойством.              — Нет, — парень аккуратно отпускает одну из его ног и едва прикасается к тëмной ткани штанов на бедре, причиняя лишь малый дискомфорт, а после смотрит на свои подушечки пальцев с усталостью и разворачивает те к Минхëну, демонстрируя не успевающую сворачиваться жидкость, — это твоя.       

***

      Еще недавно он щеголял в своём первозданном, как природой задумано, виде перед Доëном, не чувствуя нисколько смущения, а сейчас без одних лишь штанов уже готов был хоть на одной ноге допрыгать до двери и скрыться за нею. Ему неловко просто, что Юкхей, от которого всегда удавалось скрывать травмы, сейчас стоял напротив и хмуро сверху-вниз глядел на обмотанное окровавленной тканью подрагивающее от боли бедро. Это слишком сильно выдавало в Минхëне слабость, с которой бороться не выходило. Его ранили, привязали к постели и выставили в невыгодном положении перед Воном, ради которого хотелось оставаться как можно более несгибаемым. Не дать повода смотреть так жалостливо и неоправданно нежно.       Повезло лишь, что Минхён успел от мешающей одежды избавиться, пока Юкхей ходил за низким тазом с водой и чистым тряпьём.              — Я аккуратно, — и тот снова оседает на пол так близко, что нелюдь может ощутить тëплое дыхание своим подскакивающим от нервов коленом, — быстро остановлю кровь и поменяю повязку.              А Минхëну не слишком нравится, что Юкхей шепчет. В комнате темно, все ещë прохладно, а от камина только блики оранжевые на кровати и чужих волосах, отчего обстановка кажется незнакомой, приятной, но не расслабляющей. Вон всегда тихо ведëт себя под покровом теней, будто слиться с ним пытается, чтобы лишний раз не побеспокоить и не разрушить спокойствие, и Минхëн всегда относился к этому с большой благодарностью. Но теперь отчаянно желал, чтобы тот смеялся и шутил как можно громче, не сидел вот так и не пользовался его доверием, не дышал тепло где-то в районе бедра и не выглядел безмятежно-сосредоточенным. Не смотрел так открыто и внимательно.              И нелюдь глаза отводит, чуть придвигаясь по покрывалу вперëд, чтобы то случайно не извалять и заодно поторопить Вона. Хотелось вновь спрятаться под одеждой, но то было желание не острое, а потаëнное и постыдное, ведь с каких пор он вообще себя неловко чувствует? Мысль о том, что это смущение не было привычным, вводила в ещë больший стыд.              Юкхей, словно все прекрасно понимая, принялся разматывать дрожащими разгоряченными пальцами влажную ткань, ненарочно обжигая бледную кожу случайными мимолетными прикосновениями, и смотрел, как тëмное пятно медленно становится больше, пока не пропитывает старую повязку полностью. Едва расправившись с испорченным отрезом, человек поднял глаза на всë ещë не взглянувшего в ответ Минхëна, что голову к выходу отвернул и кусал губы не то в задумчивости, не то чтобы от боли отвлечься.              От этого зрелища скоблит внутри, тянет скорее управиться и прекратить неприятную процедуру, ведь и самому Юкхею дурно от мысли, что он боль причиняет, совершенно того не желая. И он опускает глаза, вглядываясь в уродливую, криво заштопаную рану, растянувшуюся от таза почти до самого колена, посиневшую по краям и сочащуюся кровью меж торчащих нитей. Ему нужно было прибыть раньше, чтобы все проконтролировать и не пускать к Минхëну всяких лекарей-недоучек, что, скорее со страху, торопились побыстрее избавиться от проблемы, и не постарались сделать свою работу аккуратно. Говорили ведь, что порез на редкость ровный и аккуратный, а подлатали топорно и грубо.              — Останется шрам, — еще тише прежнего произносит Вон, опуская голову виновато, словно своими руками это сотворил, сам воткнул нож до рукояти и с силой дëрнул вниз, — мне ужасно жаль.              — Это плохо? — а у Минхёна голос нисколько не обиженный, интересующийся спокойно и вовсе не сетующий на увечие. Юкхей взгляд к нему поднимает, сталкивается с наконец участливыми глазами, и почти дрожит от досадного осознания, что Минхëну было в сущности все равно. Ни эта рана, ни отметины на рëбрах того не беспокоили, как не беспокоила ни одна вещь, на которую могли обратить внимание. Ни даже перья, которые старший старательно прятал, будто жутко боялся показать.              Дело никогда не было в перьях или рубцах, но каждый раз в Юкхее и том, как он посмотрит на это. Минхëна волновало лишь мнение Вона и только оно, а парень и не замечал, списывая все на присущую нелюдю скрытность и нежелание секреты выдавать. Тот боялся случайно своим видом оттолкнуть.              — Нет, — неуверенно отвечает принц, сглатывая и мотая головой, чтобы точно убедить. Минхëн все равно хорошенький, особенно когда сияющими болезненными глазами сверху вниз глядит с надеждой на один единственный ответ, а очередной шрам лишь напоминает, как безответственно Юкхей поступил, раз допустил подобное, и как друга подставил. Вону все равно, как эта травма будет выглядеть в итоге, но сама мысль, что беда приключилась, заставляла бесконечно себя винить, — вовсе нет, что ты, — и он тепло дышит, прижимаясь губами совсем рядом с раной, чуть пачкаясь чужой кровью в попытке делом доказать, что и впрямь ничего страшного, — живой пришёл, а остальное подождёт.              Минхëн тогда вжимает голову в плечи и судорожно выдыхает, что-то бессвязное промычав. Ему от факта прикосновения противно, ведь нельзя так безрассудно подвергать себя опасности — говорят, кровь у него гадкая. Но это ощущается лишь малость болезненно и неправильно-приятно, ведь Юкхей не боится и не отвращается, задерживается так ненадолго и не спешит рот рукавом вытирать, нисколько не выдает неприязни, словно и вовсе той не испытывает, и ладонью по здоровому бедру оглаживает успокаивающе, даже если успокоить пытается в первую очередь самого себя.              — Надеюсь, что даже хромать не будешь, — и смотрит прямо в глаза с полной надежды маленькой улыбкой, — на тебе же все так хорошо заживает.              Юкхей слишком мягкий, прикасается невесомо, говорит тихо-тихо, слова спокойным потоком льëт и убаюкивает, глядит чисто и по-доброму настолько, что даже кровь на щеке и губах эту картину не портит. Минхëну просто стыдно признавать, что есть проблема.       — Она не заживает, — но он Вону доверяет так сильно, что ничего не утаивает, знает, как важно быть честным хотя бы с этим человеком, ведь тот помочь хочет, — лучше не становится.              — Конечно, ты ведь устал, а я тебя еще таскаю на море смотреть, — тот хохотнул как-то горько и промакнул теплой влажной тряпкой стянутые нитками края раны, причиняя ненарочно боль, которую Минхëн старался не выдавать, лишь вздрагивая и мыча, — нужно больше есть и спать, чтобы силы были, — и Юкхей прекрасно это видит, дует зачем-то прохладой на уродливый шов, чем вызывает легкое недоумение.              — Зачем ты это делаешь? — все-таки не удерживается от вопроса, даже боль задвигая на второй план. Слишком уж странное действие.              — Это? — и Вон дует снова, продолжая избавляться от багровых сгустков, пока не получает кивок, — просто… до сих пор не осознаю, что ты здесь. Я скучал и очень, — он пытается поправить себя, будто не уверен, правильно ли выразился, и тянется за чистой тканью, — но не ждал, что ты вернëшься.              Минхëна передëрнуло, и он не был уверен, что оно от боли. Колено вновь подскочило, и Юкхеева рука чуть сорвалась, коснувшись испачканной кровью тряпицей раны, отчего человек зашипел испуганно и взглянул наверх, наткнувшись на хмурые брови. Вон его и впрямь не ждал, а парень все бросил и пришëл, даже сомнения в себе подавил, потому что хотел оказаться где-нибудь поблизости, отчего слышать подобное было неприятно. Не так обидно, как на Турмалиновых скалах, а просто гнетуще и тоскливо, словно путь проделан был зазря. От этой мысли старший лишь вздыхает тяжело и разрывает зрительный контакт, чтобы вновь к выходу обратиться, желая лишь пережить неловкий момент и не услышать что-то, что может не прийтись по вкусу.              Со стороны Вона послышался тут же уставший вздох, а на колено опустилось что-то тëплое и щекотное, едва опалило дыханием и замерло.              — Я не к тому, слышишь? — звучит приглушëнно оттого, что парень вновь губами касается, что Минхëн со стыдом замечает лишь в момент, когда вновь вынуждает себя посмотреть вниз, где младший своими большими светлыми глазами смотрит нежно и пристально, — ты ведь за братом шëл, потому что дорожишь им. Я и на мгновение не думал, будто ты можешь… Дорожить мной? Так же сильно.              — Я дорожу, — несдержанно перебивает Минхëн, тут же рот ладонями закрывая, ведь кажется, что от негодования прозвучал слишком громко. Смотрит по сторонам, ожидая, что кто-нибудь обязательно войдëт и за шум предъявит, но лишь Юкхей в этом замке подаëт признаки жизни, тихо прыская и тут же шепотом за это извиняясь, чтобы не стыдить пуще прежнего.              Он ничего не отвечает, а только целует повыше, накладывая свежую сухую ткань и аккуратно ту вокруг бедра обматывая, взглядом следя то за лицом нелюдя, то за складками повязки, чтобы те не беспокоили больше нужного.              — Мне с тобой хорошо, — едва слышно продолжает старший, словно сам с собою, и глядит в открывшееся пламя камина, пока перед глазами пятна не поплывут. Слишком странно говорить подобное в лоб, — мне нигде и ни с кем так хорошо не было…              И Юкхей, завязав тугой узелок, продвигается поближе, с благоговением утыкаясь носом в чужой живот и обеими руками талию обхватывая, пока второй, замешкавшись, пытается по кровати выше отползти, потерпев сокрушительную неудачу не только из-за образовавшихся объятий, но и от боли в ноге.              Это не мучительно и не страшно, не так уж неловко, как казалось на первый взгляд, а просто очень тепло. Юкхей перед ним на коленях, меж его раздвинутых ног, и сопит едва слышно, будто задремал ненадолго, дышит спокойно и пальцами по обнаженной из-за кроя рубашки спине водит совсем мягко и ненавязчиво. Минхëн и сам не замечает, как расслабляется весь и поникает, почти растекается по кровати, запуская обе ладони в непривычно шелковистые волосы и прося молчаливо на себя посмотреть.              С усилием, словно и сам Юкхей себя почти заснувшим чувствовал, тот поднял голову, а Минхëн наклонился немного, чтобы только поближе рассмотреть медовые радужки глаз, совсем тонкие от нехватки в этой комнате света. Ничего больше, как он пытается увериться, но Вон выпрямляет спину неспешно, и почти вплотную лицом становится, смотрит неотрывно, но не знает совсем, где взгляд свой задержать, то на родинки тот кидая, то на приоткрытые сухие губы. И выглядит при том нисколько не жаждущим, не желающим, а только благодарным и изнеженным, согретым до сонливости и залëгшей под веками усталости.              И Минхëн его по голове гладит, затылок чуть ощутимо почëсывает и касается пальцами щëк, обхватывает без капли требовательности, и мягко на себя тянет, чтобы подтвердить — действительно дорожит до застывшего сердца и сбитого дыхания. Взглядами сталкивается с обеих сторон измотанными, но трепетными, и чувствует, как тëплые ладони Вона ползут вверх до лопаток, вызывая щекочущие мурашки, поднявшиеся до загривка и уколовшие где-то за ушами. Юкхей смотрит, но, кажется, не видит толком ничего, а лишь образовавшуюся между ними связь удержать пытается, прикасается кончиком носа к чужому и жалобно подушечками пальцев под лопатками скоблит, рот едва приоткрывая, чтобы лишь верхней губою коснуться Минхëновой с лаской и необъяснимой тоской.              И тот, едва ощутив это прикосновение, мешающие ореховые пряди волос с чуть покрасневшего лица Вона стирает, убирает назад и придерживает на макушке. Минхëн не уверен, что им можно. Это не лес, где из свидетелей одни трусливые зайцы и запасливые белки, и не луг, на котором свободы до того много, что она тело наполняет вседозволенностью и внушает, будто к чужому плечу прильнуть разрешается без угрызений совести. В этом замке Юкхей другой — неосязаемо и незримо отличимый от вольного себя. Он принц, который держит лицо пред окружающими и говорит свысока, улыбается при других редко, чтобы за серьезного взрослого сойти. Ему, наверное, нельзя вовсе так сидеть пред кем-то на коленях, а тем более пред созданием, что люди в жизни наравне с собою не поставят. И изредка дышать в щëку нельзя, прислоняясь верхней губою так, что оно чувствуется, но слишком мало и неполноценно, незавершëнно и мучительно.              Юкхей перестаëт дышать на мгновение, не отказывает себе в удовольствии огладить покрытую мурашками кожу вдоль позвоночника, под лопатками ощупать шрамы и обойти те по кругу, двигаясь ниже, чтобы коснуться ямочек над взъерошенным и дрожащим хвостом. Это, должно быть, рана Минхëна так изводит, что голова кружится. От потерянной крови слабость по телу разливается, а не от мысли, что они так близко друг к другу, но коснуться не решаются.              — Мне страшно.              Не та фраза, которую хочется услышать в момент близости, но Минхëн ловит именно еë губами и от этого пугается сам. Неужто один единственный поцелуй, на который старший последние мгновения украдкой рассчитывал, был чем-то столь ужасающим?              И Юкхеев полуприкрытый взгляд мечется, когда их лбы соприкасаются.              — Я разрываюсь… — шепчет, а Минхëн все равно не слышит, а чувствует даже эти слова, задерживая дыхание, чтобы ничего не упустить, — я рад, что ты пришел, но также боюсь, что тебе здесь совсем не место.              И теперь не дышит уже по другой причине. От собственной наивности, что сюда привела мыслью, будто с Юкхеем получится как прежде.              — Боюсь, что ты от этого пострадаешь, а прогнать я тебя не смогу, как и не посмею спрятать. А раз не прогоню и позволю остаться, то буду повинен во всех тех бедах, с которыми ненарочно тебя столкну.              — Юкхей…              Минхëн тоже тихий. Необычно для себя робкий и самую малость боязливый, когда пальцами гладит чужие скулы и внимательно в глаза смотрит, пытаясь разглядеть, как же получилось, что Вон растерял веру в них обоих.              — Я ведь пришëл сам.              — Нет, — и парень кажется обречëнным. Таким, словно их мысли разошлись, а Вон того никак не ожидал. Будто не думал даже, что Минхëн не поймëт, — я не подумал о тебе, когда сказал, что удастся свидеться. Не рассчитывал на встречу, но желал той так сильно, что не смог этого скрыть. Ты пришëл, потому что я дал шанс, которого давать не должен был, — но он не разочарован. Расстроен и задумчив, но на появившуюся в замке гарпию зла совсем не держит, — у меня на это права не было. Я знал, что ты пострадаешь, если к людям сунешься, а всë равно сказал тебе сделать это, если понадобится. Надеялся, что понадобится…              — Я пришëл сам, — вторит Минхëн уже твëрже, и выдает едва тлеющую спокойную злость, что лишь немногим была серьëзнее простого недовольства, — я видел Донхëка. И Ренджуна видел.              Рука Юкхея, положенная под бледными лопатками, вздрагивает, и тело нелюдя делает то же самое, отчего младший только крепче прижимается и обе ладони запускает в мягкие перья, упавшие вдоль позвоночника.              — Я мог остаться с ними, и, наверное, должен был. После всего, что ради этого пришлось преодолеть, уж точно.              И никто из них больше не обращает внимания на то, как умело Минхëн говорит. Все ещë странно выделяет согласные, словно какой иноземец, почти мурлычет из-за необходимости шептать, раз любой шум их близость разрушит, и до сих пор теряет некоторые звуки. Но так многое старается донести.              — Но я выбрал оказаться здесь. Принести тебе вести и остаться рядом. Потому что хотел. — и голос его дрожит, но это не с непривычки и не из-за долгого молчания, предшествующего их разговору. Минхëну невыносимо стыдно это признавать, — Впервые сделал, что хотел. Не для других, а для себя. Не говори, будто это твоя вина. Не делай из моего выбора посмешище, ведь это единственное, чем я могу гордиться.              Не отпустив Минхëна, не утратив мягкости, с которой Юкхей прикасался, он отдалился. Незначительно совсем, разве что голову чуть запрокинув и шумно вобрав воздух в грудь. Смотрел иначе. Смотрел так, словно нелюдя совсем не знал, удивленно и благоговейно метался взглядом в еле уловимом непонимании, и пальцы его, поглаживающие как никогда слабую и бледную спину, подрагивали.              Минхëн лишь губы поджимает и вновь придерживает прядь волос Вона, норовящую упасть на смуглое лицо. Он бы спросил, за что именно такой взгляд многозначительный получил, да только ответ знать не хочет. Думает, что тот его неминуемо разочарует, ведь не может парень, что знал его лучше всех, внезапно глядеть так.              — Мне жаль, душа моя…              И сердце не слышится больше, падая в живот и замирая там. Юкхей не был высотой, нисколько на ту не походил, не нëс с собою опасности и не грозил переломать все кости, но ощущался точно так же. Из-за него у Минхëна тело волнением наполняется, и по плечам холодок бежит. Он запомнил все приятные слова, которые слышал, но то ведь обычные «спасибо» и «пожалуйста», а эти совсем другие. Их Юкхей не обращает ни к простому народу, ни к родному брату, ни к мужчине за дверью, а к нему. Минхëн не уверен, что правильно его понимает, ведь звучит все это донельзя нежно и сладко, но вот чувство дарит, будто нечто страшное случилось, за что Вон вынужден извиняться с видом столь огорченным. За слова, которые собирается произнести, за мысли, которые в себе несëт.              — Я и впрямь взял на себя так многое, что не подумал о твоих желаниях.              Юкхею было гораздо проще решить, будто он сам — первопричина несчастий и необъяснимых Минхëновых поступков, ведь Минхëн сложный до невозможности, непредсказуемый, но одновременно с тем податливый. Наивный ровно настолько же, насколько недоверчивый, ведь одни слова в себя впитывает, повторяет и слушает, запоминает, чтобы потом согласно им поступить, а вот другим наперекор всë делает. Думает иначе, и Вон, как ни старается, никак ход его мыслей не поймет, непременно приходя к идее, что высказываниями своими мог повлиять на чужие решения.              Он даже не задумался, что Минхëн мог самостоятельно найти причину оказаться рядом, и от этого тихо радовался, пусть страха перед последствиями не утратил. Старший слишком похож на дикого зверя, и Юкхей оттого не мог и помыслить, будто в его приходе было большее, чем привычка. Так псы дикие идут следом заискивающе и хвостами виляют — не поймëшь, хотят ли они подружиться, или же просто голодны до невозможности и надеются, что кусок чего съедобного в кармане завалялся.              — Не подумал, что ты окажешься здесь не за чем-то, а просто так… Потому что желал этого.              Среди треска поленьев Минхëново тело наполняется жаром вовсе не от огня, а от волнения и толики негодования. В полумраке, все еще находясь ниже и оттого как никогда уязвимо, Вон шепотом признался в вещах малоприятных, но злиться на него не выходило. Значит, любой человек в Юкхеевых глазах мог по прихоти поступки совершать, из любых доступных побуждений, а Минхëну, внезапно, веская и неоспоримая причина нужна, осязаемая польза и выгода. Как ни крути, а не похоже, чтобы парень его за своего считал. Смотрел так трепетно, прикасался нежно, обхаживал, но не очеловечивал, чувствами не наделял слишком людскими, а только отдавал-отдавал-отдавал свои, не рассчитывая на взаимность.              А Минхëн был собственными чувствами переполнен, оставшись в этом своëм проявлении незамеченным.              — Я тут не просто так, — выпалил он тихо. Возможно, и впрямь задело за живое, но именно поэтому заставило смолкнуть и тяжело вздохнуть в попытке присмиреть и успокоиться, не выливать на Юкхея первые попавшиеся слова, — из-за тебя. Ты мне не чужой.              И так чужой взгляд наполнился осмысленностью, впитал в себя языки пламени и обрёл надежду. Сейчас, когда Вон необъяснимо тих и задумчив, готов на многое ради сохранения между ними доверия, близок до ломоты в костях и навязчив в своих прикосновениях, Минхён ставит всё на кон, чтобы спросить самое тревожащее.       — Я могу с тобой?       — Можешь, — Юкхей отвечает, ни разу не задумавшись, словно так изначально и планировал.       И он, кажется, действительно был рад потакать спонтанным просьбам и опасным решениям.