Турмалиновые скалы

      Они не обсуждали, как пойдут дальше. Ни во сколько соберутся, ни будут ли есть перед выходом — Юкхей даже совета не дал о том, как же верно себя с людьми вести нужно, ведь придëтся среди них путешествовать, а потом и вовсе жить, если совсем уж не повезëт. Выживать, наверно, но Минхëн не боялся. Думал, что в глаза никому бросаться не будет, чужие взгляды игнорировать, где-нибудь на расстоянии держаться и лишь тенью следовать, чтоб никто и не вспомнил о неожиданном пополнении в отряде. Все ещё глубоко внутри надеялся, что они средь ночи от группы отобьются и сбегут далеко, как только смогут, и никто их более не отыщет, не заставит отвечать пред народом и данными от рождения обязательствами.       Но Юкхей был полон решимости, когда ни свет ни заря разбудил Минхëна одним лишь шëпотом и сложил стопку тёплой одежды на край постели. Тëплой настолько, будто ту над костром специально грели, а затем тут же внесли в комнату, чтоб нелюдь из-под одеяла сразу в две рубахи нырнул и штаны шерстяные. Чтоб в плащ тяжёлый замотался и почуял от него знакомый запах полудохлого рынка и светящегося на летнем солнце песчаника. Запах его старого плаща, незапятнанными гарпиевой кровью остатками вшитого в подклад, кажется, той самой вещи, которую приходилось надевать вчера, с костяными пуговицами. Минхëн не знает даже, считается ли эта вещь той же, ведь от бордового лишь изнанка осталась, внутренности ныне черного полотнища. Должно быть, Юкхей сильно на кого-то надавил, чтоб в короткие сроки ему такую работу проделали. Пришлось даже видеть, как принц отрывает торчащую из просторного капюшона нитку, словно из спешки оставленную так. Кто бы это ни сшил, а закончил вровень к уходу отряда.       Сам Вон уже был по погоде одет, не в меру молчалив, но не слишком понур, а скорее серьёзен и собран. Не позволял себе выказать волнения, чтобы в гарпии сомнений случайно не посеять. Поесть принëс, бокал разбавленного вина, бывшего больше водою, чем вином, но всё равно оставленного по итогу без внимания. И небольшой, чтобы в обе ладони помещался, мешочек скрипучих сухарей. Добавил лишь, чтобы никому не показывал и при себе держал, а Минхëн как раз не собирался ни с кем делиться внезапно привалившим счастьем. Котомку Минхёнову стянул с плеча, куда более полную, чем та была изначально. Всё, что в ней было до прихода в замок, осталось на местах, ни крупицы полупрозрачных кристаллов со дна не пропало, жучок всё ещё в глубине зелёным отблёскивал, зато добавилась добротная фляга, личная.       Всë ещё неходящий, едва шевелящийся и болезненный Минхëн был преисполнен той же решимости, когда фиксировал на себе пояс с закреплёнными на нём ножнами для кинжала. Клинок не придëтся больше таскать в сумке и судорожно искать среди кучи хлама в случае нужды. Срез кожи на обновке совсем свежий и светлый, будто и впрямь всего за ночь или даже меньше кто-то смастерил. Но, чем больше новых вещей парень подмечал, тем стремительнее внутри росла странная догадка, что Юкхей изначально планировал старшего брать с собою, а отказал сперва по ведомой ему одному причине. Вода с потолка продолжала капать на подушку, и ритм её глухого стука не сменялся вот уже несколько дней.       Слишком многое появилось за промежуток столь короткий, а Вон вовсе не был человеком до того жестоким, чтобы хоть кого заставить в сжатые сроки работать без сна и отдыха, лишь бы к рассвету успеть нелюдя в дорогу собрать. Не похоже, чтобы в замке жило достаточно умелой прислуги, чтоб за пару часов и плащ скроить, и пояс выделать, и подлатать старые сапоги, что даже утратили будто некоторые из потертостей. Стали хуже, на скромный Минхёнов вкус. Чужими.       И Юкхеев меч наконец был при нëм. Сверкнул крыльями перекрестия едва заметно, когда парень двинулся, раскрывая полы собственной тяжёлой накидки, едва ли не волочащейся по полу. Множество мехов, кожи и тканей необходимо было потратить, чтобы с головы до ног одеть столь рослого человека.       Скольким бы мужеством Минхëн за ночь не напитался, а всë равно сидел на краю кровати долго, будучи уже полностью одетым. Тонкая и нежная рубашка, сверху более тëплая, на плечах то же пристегнутое фибулой мягкое полотно, что и вчера, штаны достаточно широкие, чтобы удобно двигаться и не тревожить лишний раз аккуратно прикрытую повязкой рану, не пропускающие более влагу сапоги и шерстяные нелепые чулки до колен под ними. Он сумел выйти ночью, будучи одетым куда менее тепло, но теперь мешкал, потому что одним Юкхеем круг общения не ограничится.        — Копаешься в себе?       Та же фраза, та же интонация, подача и улыбка, которые Минхëн видит, поднимая голову на Вона. Он совсем не желает улыбаться в ответ, ведь момент словно неподходящий, но делает то неосознанно — воспоминания о том, как Юкхей на бегу с лошади спрыгнул, оставив справляться со скачущей во всю прыть Кобылой, были свежи как никогда.       — Копаюсь, — а он лишь плечами пожимает и обратно в пол смотрит.       А там ворона. Маленькая, вырезанная из дерева и с глупым выражением лица или морды, клюва, может… Минхëн не знает. Но это та ворона, что была последний раз в его старых штанах, и которую не хотелось доставать, чтобы Юкхея случайно не вспомнить. Ей тут взяться просто неоткуда, но, видимо, именно она и колола Минхëну грудь, когда тот сполз с кровати, чтобы дотянуться до тряпки прошлым вечером.       Вещь всë еще важная и нужная, хранящая эмоции самые нежные, и Минхëн за этими эмоциями тянется, путаясь в полах плаща, обхватывает пальцами и поднимает, крутит и рассматривает, убеждается, что фигурка не пострадала, не надкололась и не треснула.       — Ты принëс? — спрашивает тихо.       — Я? — и выражение у Вона такое детское, когда тот начинает шарить по своей одежде, ощупывать каждую складку и кармашек с лицом, полным непонимания. А затем охает и удивлëнно на нелюдя смотрит, — я ж еë вчера выронил, и совсем не помнил, где… А ты нашëл!       — Ты вчера вообще всë выронил, — потряс головою Минхëн, явно потешаясь над младшим, пусть и удерживаясь от злорадства. Просто улыбался совсем немного, пока прятал безделушку в возвращëнную сумку, — так бежал.       — Не зря бежал ведь, — возражение пришло сразу же, но ленивое и заботливое, ставшее совсем уж мягким, когда Юкхей присел напротив на корточки, чтобы как можно ближе оказаться, — думал, и впрямь решетки выломаешь, здоровяк.       И из Минхëна чуть было не вырывается очень странная фраза. Он почти сказал, что испугался, но ведь это точно не могло быть правдой — Минхëн ничего не боится, и морские змеи своим пением уж тем более не могли вогнать парня в панику. У него всего-то в голове что-то болезненно помутилось.       Пока Юкхей со своей стороны видел, как друг его в пустоту уставился и побледнел, так и застыв с приоткрытым в неозвученной фразе ртом, будучи страшно шокированным.       — Ну и забавный ты, все-таки, — без капли уничижения в голосе добавил Вон, проведя осторожно костяшкой указательного пальца по чужому подбородку, — закрывай, не то вода накапает.       И Минхëну сразу неловко так и стыдно, что хоть по лбу себя бей, да только руки от усталости не поднимаются. Последние силы потратил на то, чтобы ворону с пола поднять, а он ведь только проснулся и должен сиять бодростью. На деле же криво-косо сидел на кровати и едва моргал.       Кто действительно выглядел полным жизни, так это Юкхей, еще сильнее воспрявший духом без какой бы то ни было причины. Ему, наверное, нравилось донимать Минхёна, но тут не придраться — этим и старший грешил, стоило Вону хоть что дурацкое или потешное выкинуть.       Во все еще тёмный коридор вышли вместе. Как и при недавнем коротком побеге, Вон, сейчас куда тяжелее снаряженный, друга своего придерживал, позволяя не опираться на себя даже — висеть полноценно. Это ощущалось всё менее жалко, но радостное предвкушение конца унижений только росло. Минхëн почти свыкся, но думал лишь о том, как долго будет вынужден ждать выздоровления, казавшегося как никогда далëким. Слишком уж медленно заживали его раны, непривычно и болезненно, мешали жить и продолжать делать вид, что он, между прочим, отлично со всем справляется.       Ни с чем он не справлялся, раз даже у пояса была застëжка, какой раньше видеть не приходилось, и с которой тоже помогли справиться. Запомнить, разумеется, удалось, но Минхëну тягостно не понимать чего-то с первого раза, пусть куда тягостнее было это признавать. У него не получалось слишком многое.       В лесу Минхëн хтонь, прожившая в одной среде сотни лун, свыкшаяся с еë порядками и приспособившаяся к ужасам той природы. Неумирающий и через всë проходящий, искусный и умудрëнный в вопросах существования в условиях совершенно безысходных, он, попавший волею судьбы в иное место, начал мëрзнуть и болеть, терять кровь уже которые сутки подряд, не в силах залечить раны. Его тело будто ощущало, что среди людей нужно затеряться, уподобиться им и растерять нарочно все те преимущества, которыми парень по праву рождения обладал.       Юкхей сказал, что нужно больше есть и отдыхать, чтобы поправиться, но Минхëн настойчиво готовился никогда не подняться на ноги, ведь долгий путь к столице обещал быть изнурительным и тяжёлым, не располагающим ни к каким выздоровлениям и радостям. Оставалась одна лишь надежда на сам город и мизерную вероятность, что в его стенах удастся сделать перерыв от бесконечных блужданий по морозным лесам и ветреным равнинам.       Каменные стены было видно лишь немногим лучше, чем несколько часов назад — не совсем правда, что тут не светает никогда. Солнце явно за горизонтом где-то было, но поднималось медленно и тяжело, ещë даже лучей не показав, не осветив и не подогрев землю, а только намëк дав, что в скором времени утро полноценное наступит.       И более не казалось, что окна здесь всего лишь нарисованы. Очень даже правдоподобными они становились с каждым Юкхеевым шагом по замку, однако пейзажем богатым похвастаться так и не могли — море да небо, ещё и цветов совершенно одинаковых, чтоб наверняка сливаться в единое полотнище. И впервые так тихо. Тише даже, чем когда уши были заткнуты. Тогда ещё пробивались редкие глухие голоса из щелей древних стен, стуки и скрипы, а теперь только шорох одежд. Люди куда-то пропали, ушли шуметь в другое место. Парень даже на мысли себя поймал, что теперь здесь не столь отвратно — можно даже в комнату вернуться и продолжить бесконечно поддерживать тепло в камине, лёжа страдать и долго скучать в ожидании хоть чего-то, будь то плохое или хорошее.       Но они, тем временем, спустились по витой лестнице и, минуя очередной холодный и тёмный коридор, очутились в большом зале, открытые нараспашку ворота которого вели на улицу. Тот самый зал, несколькими часами ранее показавшийся простирающимся во все стороны на многие мили. Он большой. Действительно невероятно огромный, с высоченным потолком и висящими с него громоздкими круглыми люстрами, увенчанными десятками рожек для свечей. Полупустых и испачканных застывшим, почти замороженным воском, скатавшимся в желтоватые дорожки и капли. Свет здесь был явлением столь же редким, как тепло и не рыбная еда. И как гости, судя по длинным столам, покрытым слоем пыли, по расшатавшимся скамьям и голым полам. Тут словно никто и не жил вовсе, но не в этом была проблема, а в том, что будто должен был. Этот зал создан для больших приёмов и, наверное, танцев, для ковров и торжеств, семейных трапез и негромких разговоров. Не для запустения просто. Минхёна часто расстраивали вещи, которые не использовались по назначению.       В нос ударил воздух не менее холодный, чем ночью, а в ушах прокатился уличный шум от собравшихся во дворе людей. Видно, все местные жители вышли, чтобы проводить принца в дорогу, но темы для обсуждений охватывали и столичное восстание, и раннее прибытие морских змеев, а также еду, сон, одежду, снег, солнце и всё-всё-всё, о чём только могла идти речь. Только Минхёна не обсуждали, словно им кто запретил, а ведь нелюдь не был для этих мест чем-то обыденным. По крайней мере уж точно заслуживал больше внимания, чем план уборки третьего этажа, которой должны заняться по окончании сборов.       Юкхей, лишь они приблизились к выходу из замка, Минхёна опустил пониже к земле, не держа более так близко, чтобы волнений лишних среди прислуги не создать. И без того последние ночи с ним проводил, с кухни всякую дрянь брал, наивно полагая, что без внимания останется, и ненавязчиво просил подлатать это, перешить то, подготовить коня самого смирного и покладистого. Много проблем окружающим создал, а те и отказать не могли, раз просьбы принца вполне справедливо воспринимали приказами. Всем и без того ясно, что у Юкхея с этой гарпией проблемы.       Едва лишь выйдя за ворота, Вон осторожно поставил нелюдя на промерзшую землю около стены, чтобы тот мог опереться и не выдать, что был в состоянии явно худшем, чем пытался показать. Именно в этот момент Минхён осознал, что людям можно запретить говорить, но уж явно не смотреть — каждый воспользовался той секундой, на которую Юкхей отвернулся, чтобы заинтересованно и недоумевающе оглядеть заявившегося пернатого. Даже теперь, с капюшоном на голове и будучи замотанным в несколько слоёв одежды, нисколько не выдавая в себе лесного жителя, Минхён привлекал внимание. Не потому что плохо скрывался, а потому что делал то бесполезно. Все вокруг знали. Пытались взглядами под плащ проникнуть, проверить, точно ли его перья черные, а клыки острые, не осталось ли на его руках крови, и не видно ли каких кровожадных порывов, желания напасть или чего ещё нехорошего выкинуть. Не потому что гарпии злые или жестокие, а потому что весь род был запятнан одним единственным созданием.       Когда Юкхей делает шаг назад и ободряюще улыбается, Минхён смотрит на него снизу-вверх исподлобья, не поднимая головы. Спросить одно хочет, да не решается. Думает, сколь много на самом деле у принца власти.       — Всё хорошо? — и тот ему осторожно воротник рубашки, торчащий из-под плаща, поправляет пальцами так, чтоб не заметил никто.       Не хорошо. Минхён просто не может спросить, способен ли Юкхей приказать всем и каждому не смотреть. Это было бы до ужаса грубо, наверняка поставило бы здравомыслие Вона под угрозу, а там и репутация, и всеобщая любовь, уважение…       И он только кивает, пряча лицо и запуская ладонь в возвращённую сумку, а там — в мешок с сухарями, прогорклыми и старыми, но именно оттого приятными.       — Тебе так никогда лучше не станет, — уже шепотом добавляет Вон, и даже руку поднимает, чтобы какой-то жест показать, но вовремя осекается, вспомнив, что за его спиной порядка сорока человек, пред которыми нельзя показаться несерьезным.       Не слишком комфортно даже звук из себя прилюдно давить, поэтому Минхён только в чужие глаза смотрит и демонстративно корку в рот тащит, чтобы выразить своё к Юкхеевым словам отношение. Если он хочет сухарь вместо полноценной еды, то он будет сухарь.       Вон успевает лишь хмыкнуть насмешливо, как их короткий момент прилюдного уединения прерывает голос, от которого Юкхей чуть заметно вздрагивает, тут же оборачиваясь и становясь выше, словно имел рост для общения именно с Минхёном, и со всеми остальными. Это прибавляло ему немало стати.       — Ваше Высочество, — вот только парня пробрало до костей скорее от слов, к которым никак не получалось привыкнуть, — ещё одна лошадь умерла.       Спокойный. На удивление хорошая дикция и безмятежный тон. Простое донесение последних новостей, а молчание, за ним следующее, тяжелое и гнетущее.       — Третья? — уточняет Юкхей, полностью поворачиваясь к незнакомцу, который, на самом деле, и Минхёну то уже был известен. Ночной открыватель дверей или как бы ни назывался его род деятельности.       — Значит, две лошади. Эта — четвёртая.       Молодой и излишне симпатичный для человека, но всё-таки взрослый — видно, что Юкхея значительно старше. Хорошо одетый, точно не бывший никаким слугой, только если за открывание ворот не платили больше. Всё это смотрелось так, словно им обоим эти формальности горло пережимали, но каждый знал и помнил о необходимости.       — Найди, кого ещё мы сможем оставить здесь, — а Юкхей твёрд и серьёзен, на вид нисколько не озадачен.       — Нас уже девять, Ваше Высочество, — и он явно пытался что-то важное донести, сделав акцент на этом обращении, — включая Вас и Вашего друга. Случись что неожиданное, не выстоим. Помните, что на кону.       Юкхей глубоко задумался, так ничего не ответив, а Минхён перестал жевать, внимательно вслушиваясь в разговор и приближающиеся изнутри замка неторопливые шаги. Надеялся, что ситуация разрешится в его пользу, и оставаться здесь не придётся.       Надеялся, что погибнет ещё семь лошадей, чтобы с Юкхеем удалось пойти вдвоём.       — Не списывайте Корнуса со счетов. Он ещё способен оказать добрую службу, и сейчас может быть последний шанс подарить ему хоть немного свободы.       — Корнус слаб и стар, — голос Вона сделался ниже, а спина, единственное, что Минхён мог видеть, напряглась, однако интонация оставалась нарочито мягкой, словно парень пытался не выказать раздражения, — он погибнет в дороге.       — Значит, погибнет на воле, а не в стойле.       Это самое странное столкновение из всех, что нелюдю доводилось видеть — никто не пытался ругаться или указать на неправоту другого, не злился и не выказывал неуважения, а лишь пытался в чём-то уверить, склонить на свою сторону.       — Сколько в нём? Фунтов шестьдесят? Сто? Сто двадцать с поклажей? Корнус выдержит, если не грузить на него более вещей.       Юкхей одною только головой обернулся на Минхëна, оставшись телом неподвижным, и многозначительно того оглядел с ног до головы, заставив нервно перебирать пальцами под плащом — этот жест принца обращал на гарпию всеобщее внимание. Кажется, речь шла именно о его весе, а выглядел он точно на все сто сорок, а укутанным в бесформенную одежду — и на сто шестьдесят. Никто из местных не осмеливался и предположить, сколь легким он на деле мог оказаться, и лишь Юкхей всерьез задумался, раз несколько раз на протяжении путешествия имел удовольствие поднимать старшего, пусть и без каких-либо разрешений.       — Мы попробуем.       И, когда юноша эти слова отпустил, выглядел ничуть не увереннее, а Минхëн так и не решался спрашивать что-либо пред толпою.       Во внутреннем дворе собралась вся стража, все слуги и каждый другой живущий здесь человек, а все равно не так много. Заправлял тут всем, видно, знатный скупердяй, раз позволял себе держать в услужении всего пару до костей тощих девиц, работающих едва ли за одну еду — даже одеждой достаточно тëплой тех не посчитали нужным одарить за нелегкий труд. Мужчины же, в количестве многим большим, все до одного гремящие латами бойцы. Не прислуга, а доверенные лица, сыновья высокопоставленных когда-то отцов, остатки наследников некогда лордов и защита замка. Они вывели лошадей, снаряженных, помимо сëдел, громоздкими сумками и тугими свёртками покрывал, много и громко переговаривались, кутались сильнее в грязно-серые, чтобы с местностью сливаться, плащи. Вот только снега вблизи местных владений совсем не было — по продрогшей равнине, что отделяла замок от леса, они пройдут белыми воронами, и счастье лишь в том, что ни один безумец не сунется в место столь неприветливое.       А из-за ворот, откуда не было видно, вынырнул взъерошенный Кунхан, явно едва продравший глаза и зевающий, после сна ещë теплый, но уже страшно чем-то недовольный. Это он крался незаметно для остальных, и решился показать себя, стоило Юкхею вновь отвернуться, удалившись вслед за мужчиной.       — Ну и затеи у Господина Чона, — пробормотал он, опираясь спиной на ту же стену рядом с Минхëном и усиленно моргая в попытках скинуть дремоту, — если Корнус умрëт дорогой, то тебя за собою утащит, это уж точно… Он, знаешь, какой тяжелый? Сверху упадёт, и всё…       А с ним Минхëн из принципа не разговаривает. Но сильнее принципа мысль, что младший принц не шибко-то огорчён подобной вероятностью.       — Вот как, значит… А тебя он с собой берëт, даже если куча коней за ночь сдохла, а для тебя лошади и без того не было. Нам ведь потом тоже в путь отправляться, как соберем всё добро, упакуем как следует и по повозкам разложим.       И тут у нелюдя настроение поднялось. Сначала дрогнуло несмело, а потом беззастенчиво улыбку на лицо позвало, которую Минхëн умело подавил. Кунхан ему завидовал, потому что именно он, раненый и бесполезный, отправляется в путь, пока дееспособный принц остаëтся в ледяной пустоши слушать брачные песни тех водяных червей и есть рыбу. Кунхан, вроде, не оказался плохим человеком, но злобная гусеничка внутри Минхëна ликовала и извивалась от мысли, что хоть так парень получит по заслугам за своё дрянное поведение. Тот, конечно, приложил руку к его выживанию, но гарпии сам способ по вкусу не пришëлся — до сих пор хотелось, чтобы ещë что-нибудь для Вона обидного перепало.       И он молчит, вновь нажевывает сухари из небольшого мешка, врученного Юкхеем, с небывалым удовольствием, пусть и борется с желанием ляпнуть что-нибудь неутешительное. Все-таки не будет с этим человеком говорить, пусть даже момент как никогда подходящий — подковырнуть побольнее, похвастаться, может.       Но хвастаться и нечем. Юкхей ясно дал понять, что страшится их совместной участи в стенах столицы, и что Минхëну там места не будет.       Вот только сам Минхëн этого не боится — ему ведь нигде места не было. Пожил там, походил здесь, поспал на этом кривом суку и на той влажной траве тоже, а что не прижился — сущий пустяк. Он не искал даже, где сможет осесть и чувствовать себя хорошо, зато искал Вона. В лесу ли, в страшном замке или на краю пропасти, в летнем большом городе, залитом светом и душно пахнущим сухими камнями с ноткой гнили. Нужно не место, но человек.       — Кони, главное, никогда толпой не погибали. Будто нечистые силы этого похода не желают, но нет — ты всё равно едешь.       Кунхан не унимался. У него, все-таки, старший брат, пусть и не горячо любимый, после долгих гуляний вернулся, намекнул, что не сгинул в своëм путешествии, и присмирел в желании от семьи отбиться, личные амбиции поумерил и не бежал более сломя голову, лишь бы прочь. А теперь снова куда-то уходит, с собою не берёт, пусть даже Кунхан за время их разлуки повзрослел немало. Кунхан готов. Он даже фехтованию учился, чтобы за себя уметь постоять. Уменьшил время чтения на полчаса целых ради каких-то бесполезных занятий. Этого зануду, Господина Чон Джэхёна, который, между прочим, тоже идёт, терпел ради бесконечных взмахов мечом и отработки стоек. Возненавидел, на самом деле, человека до крайности приятного.       Они с Минхёном оба думают, что знают Юкхея очень по-разному, что Вон-друг-лесной-хтони и принц-брат-засранца это не один и тот же парень. И оба уверены, что осведомлены о чем-то, чего второй знать не может. Вот кто точно не подружится, хоть верёвкой тугой их друг к другу привяжи.       Раненая гарпия и малолетний оторванный от общества парнишка, сознательную жизнь проведший на ледяном утёсе, не были лучшими попутчиками. Их бы обоих, по справедливости, тут оставить.       Когда старший Вон пропал из поля зрения, скрывшись в одной из стен крепости, Минхён перестал быть запретным зрелищем. Навряд ли какой-то запрет действительно существовал — у этих людей просто совесть была и страх, опасения, не позволявшие при Юкхее слишком настойчиво интересующимися выглядеть.       Нелюдь, тепло одетый, замотанный до самых глаз и придерживающий собственную сумку на плече, а второй рукой вцепившийся в безвкусный черствый хлеб, и впрямь на гарпию нисколько не походил. Просто нелюдимый мальчишка, подобравший еду с земли, с подозрением разглядывающий каждого проходящего ближе десятка ярдов, ощетинивающийся от глаз излишне пытливых. Сиротка, наверное, и неуч беспризорный, однако все знали правду. Слишком серьёзное событие для места, где никогда ничего не происходило. Даже морские змеи здесь стали обыденностью, к которой каждый был подготовлен. Чудовища — не диковинка.       А вот Минхëн, что сам пришëл, будучи жителем Турмалиновых скал, и пока ни к кому агрессии не выказал, пусть, согласно старой байке, считался выходцем из народа весьма воинственного при численности смехотворно незначительной, как раз в новинку был. Именно от спокойствия своего и безучастного стояния в стороне.       Они знали? Догадывались, что именно эта гарпия учудила ту жестокость? Глядели с осторожностью, устало из-за бессонной перед поездкой ночи, но Минхёну чудились в этих взглядах лишь злость и осуждение, ведь именно они привычны. Парень думал, что у него на лбу высечено окровавленное «убийца», и каждый непременно силился это прочесть, насквозь видел жестокую сущность и опасался.       Но как Минхён был уверен, что все вокруг в его секреты посвящены, в той же степени был убежден, что об остальном люди не знали. Не знали, что парень пытался защититься, и что за свой дурной поступок его перья с мясом рвали долгие часы. Что уши отрезали медленно и с душой, пока он в сознании находился и не имел сил сопротивляться. Что его из дома насильно забрали, с братом разлучили и заставили того искать множество лун. И перья отрастали болезненно, и сталось, что с Донхёком они так и не свиделись.       Все местные обязательно знали, что Минхён — дикий зверь, вцепившийся зубами в человечье лицо, но никто не думал, кем были те люди. Не рассматривал ту реальность, в которой Минхён оказался жертвой обстоятельств. Жертвой насилия до того жестокого, что половину тех событий из разума подтерло.       Разумеется, парень не мог в чужие головы залезть и распознать, кем же действительно считали его окружающие, но не мешал разрастаться мысли, что никем хорошим. Ему было проще считать, что все вокруг настроены враждебно. Разумнее считать именно так, быть готовым к нападению и защите, не заблуждаться в наверняка ошибочном воззрении о каких-то мистических «хороших» людях. Таковым оставался один Юкхей, что не дал пропасть в самый тяжкий момент.       А старые раны разнылись, стоило о тех вспомнить. Шрамы под ребрами саднили, руки, скрытые сейчас под перьями, покалывало невидимыми иглами, в ушах отдалённо проступал тихий звук рвущихся под лезвием ножа живых тканей. Минхён не чувствует, что одно из них больше не работает как положено, а всё равно о том знает, потому что касался так часто, что помнит каждое состояние: свежие раны, осыпающаяся пылью запёкшаяся кровь, зажившие обрубки и даже новые уши, одним чудом отросшие пусть не такими длинными, но всё-таки похожими на прошлые. И он касается тех снова, прикрывая глаза и тяжело вздыхая.       Это просто пережить нужно и забыть, отпустить, раз в прошлое вернуться не выйдет, чтобы случившееся предотвратить. Минхён уверяет себя, что в том дне ничего такого не было, и что внутренне он ту боль давно преодолел, что не переживает и не боится. Время обратилось вспять, всё вернулось на круги своя и стало даже лучше, а всё равно парень хотел бы не сталкиваться с теми лишениями никогда.       На многочисленные взгляды ему просто больно реагировать. Едва стоять на месте получается, и недостаток крови насылает тяжелую усталость, что никаким сном не стереть. Кунхан этот на уши давит своим бубнежом и недовольством, небольшое скопление мужиков пытается усмирить Кобылу, что, по несчастному стечению обстоятельств, тоже с ними в дорогу отправляется. Минхëн лично видел, как та скинула с себя двоих смельчаков, решившихся эту дикарку под себя подмять, и также запомнил выражение лица Вона, ещё на входе во двор осознавшего, что именно ему придется на этой невыносимо-своенравной лошади до столицы добираться. Она другого на спину не пустит, и гарпия от этого родство небывалое чувствует к существу крайне омерзительному.       На них люди одинаково смотрят. С недоверием и презрением, мельком, чтобы Его Высочество, взявший за нерадивых существ ответственность, не увидел. Все, что нравится Юкхею, и в его подчинённых должно вызывать трепет, но Минхëн тех разве что настораживал из-за той истории с какой-то дурной чёрной гарпией, что в мёртвом лесу человечье лицо с черепа собственными зубами сняла. Он уже и забывать начал, что имеет к тому событию отношение самое прямое, ведь Вон закрыл на это глаза, а больше никто и знать не мог о личностях.       Минхëн вообще очень многое стал забывать, и даже перестал быть уверенным, что всегда был такого тëмного и тусклого цвета, больше склоняясь к мысли, что до потери перьев был явно менее чёрным. Да и перья он, помнится, не терял, а откуда лицо Тэëна в памяти всплывает, пусть с каждым дней все реже — загадка. И брата у него словно не было — проснулся посреди поляны с лицом в луже, а рядом как раз Юкхей с лошади свалился и тут же они подружились безо всяких притирок и долгих попыток наладить контакт. Все, что до этого было, просто приснилось.       И этот бесконечный лошадиный топот, перемешанный с мужскими шепотками, ледяная стена под спиной и бормочущий Кунхан наверняка тоже снятся.       Зато Юкхей, улыбчивый и участливый, первым же делом после своего возвращения из конюшни устремивший взгляд на Минхёна, словно тот за мгновение мог куда-то исчезнуть, был настоящим. Настоящим, но очень странным в своëм переменчивом поведении, в явной тревоге на кончиках подрагивающих пальцев, держащихся за повод, в лëгкой озадаченной кривизне губ. Минхëну всё больше кажется, будто Вон с самого начала не собирался оставлять его в замке со всеми этими людьми, но отчего-то не мог во всеуслышание заявить, что намерен тащить за собой лесную зверушку.       Наедине лишь шëпотом согласился среди ночи, но коротким днём, пока за дверьми кто-то шатался, а в кресле вальяжно восседал Кунхан, и виду не подал, словно готов рассмотреть подобный вариант.       Однако сейчас тот ни перед кем не скрывал, что Минхëн тоже едет, и слишком многих это расстроило, потому что земля в это время года твëрже камня, а гарпия не выглядит, будто собирается долго жить. Но кого-то Юкхей все-таки страшился, и того, видно, во дворе не нашлось.       Он вернулся не один, и на поводе тащил не иначе как просто большую тень. Чёрную и невнятную, очень тусклую и спокойную, плывущую по воздуху подобно туче. В сумраке улицы только очертания просматриваются, и это действительно на коня похоже, разве что на огромного и необычайно тяжёлого, хромающего на все четыре копыта и будто не до конца осознающего, как правильно ходить.       Юкхей радовался, что Минхён оставался на месте, но улыбку свою растерял очень быстро. Видно, что ненарочно, а просто от внезапно свалившейся усталости.       — Он хуже, чем я думал, — вполголоса проговорил Кунхан, нисколько не заботясь, что брат его заметил. Они даже кивнули друг другу в знак приветствия, — не помню даже раза, когда бедолагу выпускали на улицу.       Оказалось, что злиться в лицо младший принц не умел. Ворчал что-то, пока Юкхей не смотрел, но на виду искал его одобрения, принимал любые решения и стремился проводить время вместе. Может, боялся, что Его Высочество снова пропадёт, никого не предупредив, и вернётся так же неожиданно, но уже не через год и не через два. Вероятно, не вернётся совсем.       Корнус оказался конём по-настоящему красивым, когда того подвели и позволили рассмотреть. С толстыми жилистыми ногами, дугообразной шеей и покатой мордой, покрытой короткой, чуть вьющейся матовой шерстью. Его поэтому впотьмах не видно было — ни отблесков, ни подчёркнутых форм звериных мышц, ни характерных для животных светящихся в темноте глаз. Просто пятно в форме лошади, но навряд ли настоящая лошадь. Даже стоит слишком смирно и неподвижно, ждёт смиренно, когда потянут и дозволят идти, словно мысленно до сих пор в тесном пространстве находится.       — Ну что, боец? — зрелище жалкое, пусть и внушительное, но «Господин Чон» его прерывает ободряющим тоном, — крупноват для тебя, конечно, но ничего. Оседлаешь такого?       А Минхëн всë на этого коня смотрит хмуро в попытке разглядеть в том хоть одну живую эмоцию, покачивание какое или притаптывание на месте. От лёгкого ветра, казалось, даже коротко стриженная грива не колыхалась, создавая настойчивое ощущение ненастоящести зверя.       — Боец?       У людей принято во время разговора в глаза смотреть, и Минхëн голову поднимает, чтобы увидеть, как Юкхей от него глаз не отрывает. Значит, говорят не с Юкхеем, но Кунхан слишком расторопный и прыткий, чтобы не ответить после первого раза. Тут ещë десятки человек, но все в отдалении, и тогда до гарпии доходит совершенно неожиданное — все это время говорили с ним.       Это неочевидно. С Минхëном не разговаривают, а о причинах парень и не задумывался никогда. Бывало, что в городе с ним неуважительно общались, когда не могли лесного жителя с первого раза разглядеть, но быстро замолкали, словно даже беспëрого и по-человечьи одетого подозревали в страшных грехах. Был ли то страх или омерзение, может, простое нежелание сталкиваться с миром совершенно чужим, но люди вот так легко к гарпии не обращались, когда правду знали, а этот обратился.       Минхëн молчит.       Всегда молчал, потому что думал над ответом так долго, что необходимость отвечать пропадала. С Воном всë очень просто — ему какую угодно чепуху можно сказать, а тот улыбнëтся и такой же чепухой ответит, по волосам потреплет, если повезëт, но уж точно неразумным дураком считать не станет. Через него передавать было бы очень здорово, чтобы Юкхей более красивыми и правильными словами пересказывал, но младший, стоило на того с мольбой о помощи взглянуть, только едва заметно уголком губ повëл и голову набок незначительно склонил, будто показать пытаясь, что верит.       Минхëн хорошо говорит. Наедине с Юкхеем почти идеально и даже живо, красочно, если не вслушиваться в грубые согласные, но сейчас, лишь краем глаза зацепившись за терпеливо ожидающего Джехëна, язык проглатывает. Он, между прочим, даже не боец, поэтому теряется вдвойне.       На коня этого огромного косится, что в холке его на целую голову превосходил, если не считать той особо непослушной кудри, которая торчала вверх после длительного лежания в кровати. На Юкхея потом снова смотрит, на становящееся всë более цветным лицо, потому что парень, кажется, очень старается улыбку сдерживать, чтобы в грязь лицом пред нижестоящими не упасть. С головы до ног его оглядывает в попытке хоть на какую-то подсказку наткнуться, на мизерный жест, но ничего не находит.       Вздыхает тяжело и прямо в глаза новому знакомому таращится непозволительно долго, не моргает даже, заметив чуть дрогнувшие приятные черты, словно Господин Чон увидел что-то совершенно неожиданное, но учтиво не стал на это указывать.       И все-таки ничего не отвечает, потому как заставить себя не может. Жизненной необходимости в том нет, а у людей привычка есть дурная — говорить без остановки после одного только намёка на готовность диалог поддержать. Минхëн не желает никаких глупостей слушать, но мужчина глядит в ответ так пытливо и терпеливо, будто никуда они не торопятся, и у нелюдя есть бесконечное время на размышления.       Он вздыхает тяжело и вновь на Юкхея глаза переводит, стараясь не выглядеть слишком уж сытым общением с людьми, но вновь помощи ищет. Что бы сам Вон сказал и что об этом думает? Не станет ли Минхëнов ответ выходящим за рамки, даже будь то простое «да»?       Все вокруг посчитали, что рамки и впрямь были вероломно пересечены, ведь после долгого взгляда на Его Высочество Минхëн выдал очень уверенно, что этого большого коня оседлает, и вид при том имел крайне серьёзный и деловой. Однако ничем, кроме длительного молчания, окружающие не реагировали, ведь Юкхей, ныне «Господин Вон», выглядел гордым и довольным, нисколько не осознающим, отчего остальные во дворе так озадачены. Кунхан с его скривлённым выражением смотрелся озадаченнее всех.       А затем Чон широко улыбнулся, и глаза его приветливо сузились. Тот казался очень безмятежным и миролюбивым, выглядел внутренне зрелым при внешней молодости, пусть и не столь буйной, что у принцев. Словно что ему не скажи, а ни оскорбить, ни огорошить не выйдет — одно лишь дружелюбное выражение останется. Минхён думал, что таких людей вообще не бывает, ведь Джэхён и ночью на него никак особенно не отреагировал, и сделал то наверняка из вежливости, коей гарпию обычно не удостаивали.       — Это замечательно, — кивнул он с искренним облегчением и сделал шаг назад, словно уступал место для посадки в простое лёгкое седло. На этом коне и впрямь ничего сверх необходимого не было, и, в сравнении с остальными копытными, тот выглядел попросту несобранным, словно сумок на него ещё не навешали.       — Ну прямо детишек катать, — не удержался от смешливого шепотка младший Вон, чуть отпрянув от стены, чтобы ощутить спину промёрзшей до самого позвоночника.       На первый взгляд казалось, что норов у Корнуса более, чем покладистый, но Минхён и вовсе в том ни характера, ни души не мог разглядеть. Массивная голова чуть опущена, словно из робости, а глаза усталые и мёртвые, ноги прямые, подобно столбам, а на вид будто и не способны гнуться вовсе. Когда тот не шёл, походил больше на искусно вырезанную из дерева большую статую. Если «для детишек» в понимании Кунхана означало, что человечьи дети любят сидеть на окоченевших трупах, то парень в своём высказывании прав — навряд ли существовало что-то более недвижимое и не подающее признаков жизни, чем этот конь.       — В Вас говорит зависть, Господин, — в ином случае это прозвучало бы оскорбительно и неподобающе для королевской особы, пусть и не столь высокой, ведь Кунхан едва ли рассчитывал на власть, будучи младшим принцем. Однако Джэхён, будучи лишённым углов в своей мягкой внешности, не имел тех и в голосе, и в подаче. Слишком уж по-доброму, но также и без вычурного коленопреклонства, по-свойски и без лишних поучений. Очень осторожный человек, действительно умеющий находить слова и видеть атмосферу, — Вы могли бы оседлать его лет пять назад, но предпочли перечитать летописи, а теперь стали слишком тяжелым.       Кунхан на вид дохловатый. Мальчишка совсем, пусть с Юкхеем, лишь лицом выдающим юный возраст, они и погодки. Очень уж друг на друга непохожие, пусть в неких выражениях лица почти одинаковые. Юкхей рослый, среди собравшихся во дворе людей самый высокий с приличным отрывом, плечистый и смуглый, а брат его младший с Минхёна ростом, по комплекции на вид точно такой же, а ведь нелюдь форму заметно растерял, похудел и осунулся. И светлокожий, будто солнца в жизни не видел, но в это Минхён верит с охотой — ни разу за время пребывания гарпии в замке светило себя не показало. Кунхан рос в мокром каменном гробу, подобно поганке, и цветом своим очень ту напоминал, пусть лишённым того привлекательности назвать нельзя было даже с натяжкой. Он, наверное, и с Воном то отправиться хотел лишь для того, чтобы солнечный свет ощутить.       Юкхей чуть слышно рассмеялся, очень сдержанно и ровно настолько, насколько позволял статус, не разрешающий больше во весь голос хохотать над оскорблённым выражением Кунхана. Но и для старшего принца Чон Джэхён приберёг очень аккуратное и справедливое «А Вам бы не помешало прочитать те книги».       Из тайно желающих смеяться остался лишь Минхён, слишком уставший и способный теперь только спать и грызть сухари, слишком выжатый и зажатый среди людей, чтобы хоть какую эмоцию выказать. Но кое-что он все-таки понял, вспомнил и невольно расстроился.       Господин Чон Джэхëн не походил на человека, но был точной копией тех людей, которых Донхëк мечтательно описывал, начитавшись глупых сказок. Минхëн думал, что брата не слушал, когда тот безостановочно галдел, однако каждое слово запомнил, и теперь в мужчине мог распознать тот идеализированный образ рыцаря из книг, до которого простым смертным не дотянуться. Он — то, чем люди хотели стать, образ многих положительных черт, что они пытались в себе веками развить, но только в текстах смогли воссоздать.       — Вы рыцарь?       В Минхёне не говорило, кричало даже желание вновь поймать младшего брата на ошибке. Доказать ему, находящемуся очень далеко, что людей из книжек не бывает, и всё это глупые фантазии. Он не заметил даже, что по своей воле заговорил, пусть даже тихо.       — Нет, — и это была победа, которой не удавалось порадоваться.       Донхёк уже разочаровался в людях? Там, живя среди остальных гарпий, он сумел понять, что Минхён был во всём прав? В воззрениях старшего именно это было показателем безопасности, ведь заставило бы брата держаться от людей подальше.       Однако сам он, не имея к роду человеческому нисколько симпатии, чудесным образом оказался в самой гуще событий.       — В Королевстве ни у кого нет власти достаточной, чтобы посвящать людей в рыцари, — вступился Юкхей, — но Господин Чон — первый претендент, и обзаведётся титулом, как только я взойду на трон.       Или всё-таки поражение? Минхён запутался, но Джэхён ему не нравится. Пусть лучше бы молчал, не делал вид, что ко хтони без предрассудков относится, ведь это так многое усложняет. Человек этот, как ни крути, подозрительный, ведь почти рыцарю не пристало средь ночи открывать ворота, чтобы зад принца прикрыть и позволить сбежать из замка, в который Юкхей никак возвращаться не хотел.       — Повидаешься с Джено, пока мы заканчиваем со сборами?       И тут же Минхён сунул ладонь обратно в сумку, чтобы нащупать мешочек с деньгами, врученными Доёном. Во дворе, стало быть, собрались не все, раз именно Джено, что, по словам менестреля, отправился в консортскую крепость, тут не нашелся. Про него успелось забыть, ведь за всё время пребывания в замке тот ни разу не дал о себе знать, пусть Юкхей и упомянул, что мальчишка-эльф должен был заглянуть лично. Парень проблемой это не счёл — тем лучше, ведь одним меньше тех, кто видел его в состоянии незавидном и крайне унизительном.       В свободную, пусть и спрятанную под плащом, руку Вон всучил повод Корнуса. Забрался бесцеремонно под Минхёнов предмет одежды и также бесцеремонно вложил кожаный ремешок, на коня ни разу не взглянул и развернулся, побредя к Кобыле, что всё ещё была окружена людьми и вертелась из стороны в сторону, осознав, как смешно те шугаются, если к ним задом повернуться и угрожающе дёрнуться. Гадкая всё-таки лошадёнка.       Джэхён ушёл столь же быстро, и остался лишь Минхён, неподвижно стоящий конь и младший принц, уже переставший зевать, но не оживившийся из-за холода, что все силы вероломно крал.       А Джено всё никак не появлялся, чем Минхёна думать заставлял, будто и Доёново задание, и Юкхеевы слова о том, что парень якобы здесь, были горячечным сном.       — А этот с тобой поладить пытается, видел? — шепнул украдкой младший принц, перетаптываясь на месте, чтобы не замёрзнуть. Сам Минхён своих ног уже не чувствовал, — Господин Чон делает всё возможное, чтобы и впрямь стать рыцарем, и если Юкхей тебе будет еду жевать, то он тоже присоединится.       Но от уже пережеванной еды нелюдь бы отказался, кто бы ту ни пожевал. Мерзко это. И Чон Джэхён вызывает двоякое чувство — не нравится и всё, но словно бы не должен столько нехороших эмоций вызывать. Выудив из сумки кошель, тот легонько подбросил его, чтобы примерно прикинуть, сколько внутри богатств, но, не зная их ценности, ничего путного не выяснил. И, опустив взгляд в промерзшую землю, пару раз потянул за повод, чтобы посмотреть, как на это отреагирует конь.       А конь никак не отреагировал. Большой, на вид очень сильный, но до крайности бесполезный, понурый слишком и, казалось, даже не дышащий. Животные обычно не такие, а рядом с гарпией и вовсе очень активные. Опасность в нём чувствуют, убегают без попыток спрятаться, беснуются.       И Кунхан смолк. Неизвестно, почему, ведь люди в небольшом и случайном Минхëновом окружении имели зачастую язык длинный и неугомонный. Этот мальчишка не лез более, раз понял, что никаких разговор по душам ему не светит, однако уходить никуда не собирался. Так и стоял, покрасневшие от холода пальцы перед собою сцепив и глядя то в землю, то на мельтешащий крошечный отряд, готовый вот-вот выдвинуться.       Юкхей проверял седло, чистое и чуть менее простое, чем они использовали в своем путешествии. Обходил кобылу со всех сторон, легко дергал за ремешки и металлические кольца, проверял пальцами, не туго ли сидит подпруга. Казалось, что парню нечем заняться, и он лишь ждал, когда остальные будут готовы выдвинуться, но так, чтоб никто не подумал, будто он бездельничает.       Однако Минхëн решил, что дело и впрямь может быть важным, поэтому лопатками от стены оттолкнулся и шагнул на здоровую ногу, больную лишь подтянув за собой. И тоже проверил все те же места, которыми интересовался Юкхей. Провëл ладонью по животу коня, для чего даже наклоняться не пришлось, подëргал за узду, а она… Странная. Все, что на этом коне было, смотрелось и ощущалось странным. Не новым, но очень ухоженным, пропахшим пылью и морозом, но без единой потертости и царапины. Словно сделали очень давно, но ни разу не использовали, а лежать оставили в месте каком-то далеком и укромном. А сидело все идеально, будто под именно это животное создано. Очередная неправильная вещь, нашедшая предназначение поздно и случайно.       — Сколько на конюшне был, а этого коня впервые вижу…       Знакомый, но почти забытый и оттого заставляющий задаваться вопросами голос негромко прозвучал на расстоянии достаточно большом, чтобы размыться в набор отдельных букв и слогов, в котором лишь интуитивно отгадывались слова. Минхён дернулся от неожиданности и тут же голову к источнику обратил, чтобы увидеть ярдах в двадцати Джено, что стремительным шагом приближался. Он, одетый не по погоде легко, не выказывал, что хоть сколько-нибудь мёрз, длинную шею в плечи не прятал, двигался свободно и даже энергично для столь понурого и тёмного утра. Выскочил лишь ненадолго, чтобы забрать деньги.       — Ваше Высочество, — на подходе он коротко поклонился Кунхану, что в ответ очень сдержанно поздоровался, а затем, остановившись на приемлемом для диалога расстоянии, заулыбался.       Минхён хмурится — узнаёт его очень смутно. Те же не слишком широкие глаза, по-кошачьи интересная форма рта и выцветший шрам на лице, простирающийся от лба до щеки, минуя глаз. И впрямь бандитский, словно в каком серьёзном бою полученный, а на деле Минхёнова работа. Та же повязка на голове, но чуть менее аккуратно намотанная, чем в их последнюю встречу подле шатра. Гарпии кажется, что в тот раз ему помогал Доён, а сейчас парень был вынужден справляться самостоятельно, и уже не мог сделать столь же симпатично.       — Ну, здравствуй.       Нелюдь теряется, ведь Джено выглядит и говорит так, словно искренне рад его видеть. И это после оставленной раны, после драки с Доёном, который для парня этого, вроде как, дорог.       Не знает, что должен ответить, и как бы сделать это уместно, поэтому взгляд отводит, в спину занятого сейчас Юкхея смотрит, словно тот способен поддержать, и жуёт несказанные слова. Может ли Джено и впрямь быть довольным этим до забавного нереалистичным стечением обстоятельств?       Но изначально у Минхёна к нему дело очень важное, для которого никаких приветствий не требовалось. У гарпии в руках давно этот мешочек нагрелся, и монетки внутри теперь звучали немного иначе. Именно его парень протянул, второй ладонью придерживая плащ у запястья, чтобы тот не сполз и не показал темные перья всем тем, кто и без того знал об их существовании.       Джено протянул руку в ответ, но, стоило оказаться слишком близко, Минхён легонько бросил вещь прямо в открытую ладонь, чтобы избежать ненужных прикосновений. От такого жеста, выглядящего слишком уж нарочито, эльфийский отпрыск лишь негромко посмеялся, но не с веселья, а от смиренного принятия чужого характера.       — Что это? — удивлённо вскинул тот брови, и тут же потянул за два шнура, чтобы приоткрыть мешок и заглянуть внутрь, — откуда?       — Доён передал, — констатировать факт всегда было проще, чем показывать личное отношение. Личное было в приветствии, в дружеском разговоре или обсуждении чего бы то ни было, но не в двух словах, бывших лишь описанием событий очень конкретных и однозначных.       — Доён? — и парень спросил так, словно никакого Доёна не знал. Посерьёзнел тут же, губы сжал и будто бы расстроился, — надо же…       Но Минхён думал, что именно за этим Джено и пришел — забрать деньги. Оттого и опешил, не зная, чего бы такого сказать и как среагировать на внезапное огорчение. Люди и им подобные, вроде как, любили золото и всякие бесполезные штуки, которые на них можно обменять. Одежда там, еда и ночной постой.       — Отнеси обратно, пожалуйста.       — Нет, — любимое Минхëново слово, с которым не каждый мог поспорить, ведь пояснять своё решение парень отказывался. Дело не в том, что спор с этой гарпией не выиграть, а в убеждении самого нелюдя, что он победил досрочно.       Джено растерялся. Смотрел с непониманием, хмурился в попытках придумать, как бы из этого выкрутиться, но в итоге лишь вздохнул тяжело.       — Пожалуйста?              — Нет.       Для Минхëна это все было так просто и понятно, а вот Джено понимал крайне малое. Неужто с этим пернатым совсем никак не договориться? Он даже не слушает, смотрит то прямо в глаза, то в толпу людей, среди которых Юкхей затерялся, но существом своим отсутствует будто. Ладонью зачем-то к сумке тянется, но осекается, и так снова и снова.       Джено думает, что знакомому это тяжелее даëтся — притворяться человеком. Он сам ведь среди людей рос, будучи очень на них похожим, привычки имел подобающие и в ремеслах что-то да понимал, общался с соседями то по мелочи, то очень даже близко. Видел, как стареет его мать, и очень снисходительно к людям относился, скорее жалея тех за короткий отведенный срок.       У Минхëна такого опыта совсем не было, и его Джено тоже жалеет. В прошлый раз пожалел, когда тот зверем диким пред ним появился, и сейчас, когда парень сливался с обществом почти умело. Минхëн не знает, как правильно и по-совести, ведь совесть у него своя. И не знает, как не обижать других, не рубить с плеча и идти на уступки. Не понимает, почему Джено от денег отказывается.       — Зачем они мне?       — Чтобы ты мог уйти, — и гарпия смотрит в темные глаза напротив очень внимательно, догадаться пытается, что же в голове у юноши, — если тут плохо станет.       — Хуже, чем знать, что они отдали последнее после того, как их дом сожгли?       И нелюдь кривится напоказ. Вот это его уж точно не волнует — попросили передать, а он и согласился из чувства благодарности за приëм достаточно теплый. Что последнее отдали — так сами дураки. Минхëн это выслушивать, как он думает, вообще не заслужил.       Но, взглянув в омраченное лицо, на устало опустившиеся руки, Минхëн понимает, что Джено не злится. Ему просто больно, и, сколько ни следи за жестами, за подрагивающими веками и окоченевшими пальцами, вцепившимися в холодный кошель, не найти, что же именно у парня болело.       Не сумев определить, где же недуг Джено, нелюдь невольно смягчился. Очень нехотя опустил свое недовольство и осторожно сделал неровный шаг назад, пошатнувшись от боли. Очень наглядно продемонстрировал нежелание принимать богатства обратно.       — Доëн волнуется за тебя, — и проговорил совсем тихо, чтобы даже Кунхан не услышал, — возьми.       А Джено слышит многим лучше, и что-то под его повязкой еле заметно вздрагивает там, где по логике уши находились. И он кивает только, прячет деньги себе за широкий пояс, подходит быстро, но также и осторожно — помнит прекрасно, что Минхëн творил даже с поломанными когтями.       — Спасибо, что принëс.       Джено хороший, но это только потому, что он не человек. Будь человеком — однозначно был бы плохим. И, даже зная правду, Минхëн встает как вкопанный, чуть поворачивая голову, но взгляд с парня не сводя. Жест враждебный среди зверей, среди птиц и даже людей. Универсальный и понятный для всех. Будь Ли хоть кем, а на неприятный народ жуть как похож, и гарпия на это неосознанно реагирует. К нему так решительно подходить нельзя.       Остановившись около лошадиного хвоста, эльф так же замирает и понятливо кивает головой, принимая не слишком дружеское настроение.       — Хотел помочь тебе сесть в седло. Он очень высокий для тебя и твоей травмы.       Вот только с каких это пор Минхëнова травма стала общедоступной? Что знает Джено и кто ему об этом рассказал, если Кунхан выглядит слишком погруженным в свои мысли и мало причастным к происходящему, а Юкхей оберегает от ненужных сплетен?       Что он едва стоит и потрясывает от напряжения, это лишь пустяки, по которым в жизни не понять, что Минхëн без посторонней помощи в седло не влезет. Он все еще уверен, что прекрасно маскирует что угодно, будь то принадлежность к другому виду или страшно зашитая рана, норовящая намочить брюки кровью, что ни одним способом не отстирается.       — Я сам, — а вот это уже неправда.       Минхëн Юкхея попросит позже. Не попросит даже, а дождëтся, когда тот добровольно подойдет и поможет, ведь у них так обычно и бывает. Нелюдь в чем-то тихо нуждается, не в силах поддержки попросить, а Вон это всё видит и сам ненавязчиво приходит на подмогу. Буднично, словно мимо проходил, а рука случайно дернулась, и проблема сама-собою разрешилась. Вон его слишком хорошо знает, а Минхëн понять не может, откуда. Не задумывается даже, что может о Юкхее знать столь же многое.       Как и не задумывается, до чего же легко за его взглядом проследить до Юкхеевой спины. Джено не стал пререкаться — понял всë.       И начал замерзать. Это у него, наверное, от обилия тепло одетых людей, глядя на которых невольно становится холодно жить всего в двух рубашках. В замке не слишком-то теплее, но у Джено, видно, кровь горячая.       Минхëн на него, чуть топчущегося на месте, но не собирающегося уходить, смотрит с недоумением. Думает, что лучше тому скрыться от мороза и ветра, пока в ледышку не превратился. Деньги тот, все-таки, уже забрал, и теперь мог бы отправиться восвояси, шрамом своим не напоминать о том, что с Минхëном когда-то давно произошло, и как пришлось поступить, чтобы оказаться здесь после стольких попыток вернуться в родной лес.       Также он хочет сухарей, и этот парень своим присутствием немало мешает, смотрит что-то, словно продолжить разговор хочет, да не решается никак. Тогда нелюдь становится чернее тучи, все свое мужество собирает и на тяжелом усталом вздохе спрашивает:       — Чего тебе?       — Проводить вышел.       — Отряд?       — Тебя.       Наверное, и правда рад видеть. Для Минхëна это всë сложно, ведь сам он радости не разделяет. Волнуется немало из-за близости к людям, недомогает от ранения, хочет спать и чëртов сухарь из сумки, который не может достать из-за Джено, с которым точно придëтся делиться. Ни с кем бы не пришлось, но этот парень — другое. Он помог, с ним поделиться было бы хорошо, а Минхëну это «хорошо» очень надо, ведь он пытается стать лучше, чем есть на самом деле.       — Сухарь надо тебе?       Это простая вежливость, которой парень не до конца научился, но очень старается. Думает, что вещь, смысла в себе не несущая, а всë равно старается, чем у Джено недоумение вызывает. Тот ведь эти сухари в глаза не видел, чтобы понимать, о чëм речь.       — Пожалуй? — он выглядит не слишком уверенным и не представляющим, что его ждëт, согласившись лишь из той же вежливости. Наверное, тоже какие-то проблемы имеет с человеческим общением.       Минхëн жалеет, что предложил, ведь рассчитывал на отказ.       — Я бы тоже хотел.       И тут все стало совсем уж скверно. Правильно Юкхей сказал — не показывай, а Минхëн воспитанностью своею решил блеснуть, и теперь его уже хотели обобрать на целых два сухаря. Несправедливейшее событие, недопустимая наглость и просто бесчеловечная неудача. Кунхану тоже захотелось, но тот, как принц, явно за компанию попросил, чтобы не оставаться в стороне, прилипнув к покрытой колким инеем каменной стене.       Ему давать ничего не хочется, ведь с ним Минхëн и вовсе не разговаривает, однако младший Вон дорог Юкхею, и обижать его ни в коем случае нельзя. Подгадить где-то, позлорадствовать, но не обижать.       Нелюдь не знает, насколько недовольное и омраченное потерей еды лицо у него было, но все отказались от неловко и нехотя протянутых яств. Джено даже посмеялся немного, а Кунхан только губы поджал, словно тоже хотел, но держался — желание злорадствовать, но не обижать у них взаимное.       На деле же Минхëн очень искренний, пусть и только в гнусных своих проявлениях. По нему и впрямь сильно видно было, что расстроился, а раз ещë и ранен… Не из отвращения к холодным и твердым сухарями отказались, а потому что им не нужно. Достаточно было одного порыва поделиться чем-то своим, расстаться с единственным, что сейчас приносило удовольствие, чтобы каждому прохожему стало попросту стыдно что-то из гарпиевых когтистых ладоней брать. Отбирать даже, пусть и добровольно.       Тогда, лишь почуяв долгожданную крупицы безопасности, Минхëн тут же взбодрился и торопливо все свои пожитки в сумку запихал, на самое дно, чтобы созданное неудобство помешало глупить в следующий раз. Ему могло и не повезти столь же сильно, как вышло в этот самый момент. И до того парень был поглощëн маленьким занятием, что невольно вздрогнул от голоса внезапно подобравшегося сзади Юкхея.       — Мы готовы, — едва ли свет утренний пробился, а Вон уже звучал уставшим, — как ты?       Неловко повернувшись одним лишь корпусом, чтобы не нагружать ноги, Минхëн лишь покивал достаточно убедительно. Неубедительными оставались лишь его побледневшее лицо, едва виднеющееся из-за капюшона, и крайне неудобная неестественная поза, в которую пришлось вывернуться.       Юкхей улыбнулся, и уголки губ его опустились. Такое порой случалось, когда улыбаться на самом деле нельзя было, но противостоять этому не удавалось. А потом и взгляд отвëл.       — Прощаемся? — и обратился к стоящему неподалëку Кунхану, что также оживился и оттолкнулся от стены, чтобы встать поближе.       — Мы пойдëм вслед за вами через пару дней, какие прощания? — а вот он уже улыбался очень открыто, мало заботясь о репутации. На правах младшего сына, выросшего вне рамок будущего правителя, имел полное право.       — Зато прибудете вы неделями позже, не сомневайся, — Юкхей игрался. По глазам хитрым видно, что шутливое соревнование затеял, убежденный в собственной победе.       — Ну, мы поглядим, — заговорчески понизил голос младший Вон, — оборачивайся чаще, чтобы не пропустить, как мы вас обгоним.       Разумеется, не обгонят. Ни в одном мире целый экипаж с гружеными до отвала повозками, вынужденный следовать извилистыми дорогами, не обошëл бы мелкую группу, что держала путь напрямик через леса. А все равно огонь соперничества между юношами греет даже подмерзших Джено с Минхëном.       — Это обязательно.       И они обнялись. Крепко так и порывисто, с гулкими хлопками по облаченным в задубевшие на морозе плащи спинам, с яркими улыбками и попытками ущипнуть за живот, чтобы точно не забыть друг друга.       Минхëн, глядя на это, думает лишь, что они с Донхëком в жизни настолько близки не были. Он и помыслить не мог, что брата можно так по-свойски обнять, задушить почти явной привязанностью. Не знал, что так можно, а сейчас наверняка сделал бы, имей хоть маленькую возможность. Они больше не встретятся — Минхëн твердо решил.       — В путь? — чуть наклонился отлипнувший от брата Юкхей, чтобы мягко заговорить со своим давним попутчиком, вновь занявшим своë законное место в путешествии.       — В путь, — уверенно ответил Минхëн, и даже пискнуть не успел, как оказался верхом на коне.       Вон не иначе как волшебник или фокусник, раз сумел в мгновение нелюдя на коня взгромоздить, да так ловко, что никто в округе и не успел помыслить о чем-то нехорошем и недопустимом. Это был не меньше, чем настоящий талант странные вещи преподносить как совершенно обыденные и безвредные, будь то дружба с лесной хтонью или смертельно-опасные порывы выкинуть какую глупость. Минхëну оставалось лишь здоровую ногу перекинуть через конскую спину, чтобы удобно в седле устроиться, да на хвост как следует плащ натянуть, скрыв тот от посторонних глаз.       Плевать, что все знают — лишь бы лишнего не видели.       Вот только все это так сумбурно и непонятно. Час назад они спешили, затем расслабленно пререкались друг с другом и решали вопрос с неизвестно отчего сдохшими за ночь лошадьми, а теперь вновь куда-то торопятся. Вблизи замка постоянства не было, события сыпались с неба в непредсказуемом порядке, и Минхëн не удивился бы, рухни эта постройка в море сию же минуту. Но та не рушилась — почуяла, что этого кто-то мог ожидать.       А ведь Минхëн так и не успел поглядеть даже глазком на самого загадочного человека в этих стенах. Думал, что у людей принято своих сыновей провожать в путь-дорогу, но короля-консорта за все время своего пребывания в крепости не находил. Тому, наверное, глубочайше всë равно или это даже не безразличие, а очередная попытка загубить Юкхею жизнь. Этого человека Минхëн искренне ненавидел и презирал сильно заранее за один лишь факт существования, считал, что именно он повинен в переменившемся Юкхеевом настроении, в возросшей тревоге и неумолимо бегающих в поисках неизвестного глазах всякий раз, как Вон оставался вне чужих взглядов. Разумеется, Минхëн следит за всем и всё замечает. Думает, что всё замечает.       И с Джено по душам поговорить не успелось, хоть это всецело вина гарпии. Он сам не слишком то сговорчив, скуп на разного рода милости, однако в глубине сознания желал остаться приятелями, пусть и не слишком близкими. Как можно более далëкими, если получится, но все-таки приятелями, ведь Джено выглядит хорошим и ведëт себя очень осторожно и добродушно.       А рассвет здесь цвета ягод бересклета. Полыхает и слепит глаза, когда солнце самой своей верхушкой из-за моря поднимается, окрашивая воду в ядрëно-розовый. Корнус высокий, с его спины это прекрасно видно, и Минхëн не может оторвать глаз. Заледеневшая грязь и осыпающаяся каменная кладка стен, до которых слабые лучи не дотягивались, отдавали холодной синевой, но солнце вдали такое яркое и манящее, подобно спелому фрукту, висящему слишком высоко, чтобы его сорвать.       — Розовый рассвет, значит, — пробубнел Кунхан, вытянув шею, чтобы тот во всей красе разглядеть, — значит, день обещает быть адски холодным. Будьте осторожнее и не пренебрегайте привалами. Народ подождëт. И только попробуй сойти с тропы!       — Мы не сойдëм, — уверенно кивнул старший из принцев, нахмурившись и тяжело вздохнув воздух, — надеюсь, ты осознаëшь, что именно сделал.       А тот лишь подбородок вздернул и заулыбался горделиво.       — Уж явно побольше Вашего, Господин Вон.       «Господин Вон» всем своим естеством скривился, словно ступил в кучу смердящего навоза. Явно не ожидал от родного брата столь жестокой подлянки. Тяжело ему давалось занимать высокое положение и не быть просто «Юкхеем».       А затем взгляд его обратился куда-то вдаль, омрачился и стал острее, темнее во сто крат от тени, брошенной опустившимися бровями, челюсти сомкнулись и скулы напряглись, отчего чужое лицо растеряло нежные юношеские черты, став обычным. Человеческим. Минхëн такого выражения в жизни своей не видел, и, к собственному удивлению, напрягся. Юкхей, большой, высокий и широкий, под плащом держащийся за рукоять больше не спрятанного тяжелого меча, представлял опасность. Ни разу не приходилось думать, что Вон при необходимости его пополам сломает только потому, что может, а сейчас эта самая мысль заставляет цепляться за повод неосознанно, готовясь в любой момент повести коня подальше отсюда.       Но Корнус, кажется, собирается замерзнуть на смерть, разложиться к весне до самых костей и через пару декад превратиться в пыль, лишь бы с места не двигаться и головы не поднимать. Бесполезная лошадь, нехорошая, со слишком широкой спиной, сидеть на которой попросту больно. Минхëновы мышцы на внутренних сторонах бедëр просто горят от необходимости держаться за массивные бока этого животного.       — Юкхей… — тихо шепчет он, чтобы Вон прекратил, но слышит за спиною шаги, что отдавались эхом таким сильным, не оставляющим никаких сомнений.       Из замка кто-то выходил, медленно и вальяжно расшаркивая по каменному полу. Очень знакомый звук, что больше напоминал волочение мешка, под завязку набитого соломой. Не человек, а ожившее пугало, сбежавшее с поля из нежелания иметь дело с насмехающимися гадкими воронами. Минхëн их тоже не жаловал.       А все-таки похолодел, ведь не встречалось им на пути еще чудовища, на которого Юкхей смотрел бы с такой ненавистью, с отвращением и осязаемым недоверием, с готовностью стоять за самого себя. Юкхей ведь безобидный совсем, меч для красоты носит, вечно в грязи и крови вымазан и вообще мальчуган обыкновенный, не воитель и не будущий король, не сын человека исключительно плохого и не брат засранца. Просто слабый и запутавшийся щенок, но никогда не мужчина, искренне презирающий нечто, что звучит как мешок с соломой.       — Юкхей… — вторит он, а Вон только осторожно руку поднимает и кладëт на край седла, расположенный за Минхëновой спиной, чтобы барьер создать меж нелюдем и тем человеком, что решил своим присутствием почтить погрузившийся в тишину двор.       А вот Кунхан явно напряжения не разделял, тут же сделав шаг и немало взбодрившись. Он вгляделся в сторону, и брови у того поползли вверх, пока глаза удивлённо округлились и наполнились сдержанной радостью.       — Доброе утро, отец.       — Доброе, мой мальчик.       Такое детское обращение. Минхëн внимательно на Кунхана смотрит, чтобы убедиться — перед ним ведь явно не ребенок, а вполне взрослый парень, который, к тому же, поведением своим навряд ли заслужил обращения более почтительного, чем «эй ты».       Минхён замирает, потому что так не бывает. Всё в мире либо опасно, либо совершенно безвредно, приходится чистейшим злом или истинным добром, но никогда не застревает меж этих состояний, никогда не находится посередине. Существование полнится однозначностями и непреложными фактами, пусть это самое существование Минхён и выдумал самостоятельно, лично все его правила установив и в тех уверившись. Меньшей или большей гнусти не существует, как и счастье имеет одну лишь силу.       И этот человек, которого Кунхан зовёт отцом, неоспоримо плохой. По Юкхеевым рассказам не меньше, чем ужасный, излишне властный и жестокий, но среди двора подающий низкий голос очень вежливо и ласково. Тот же голос, что удалось слышать за дверью в час болезни, на который Юкхей реагировал грубо и недоверчиво.       Поворачиваться нельзя. Если кого Вон и опасался, то только своего отца, пред которым гарпию мог скрывать в людских одеяниях, и Минхён ни в коем случае не должен этого секрета выдать. А перья всё равно дыбом встают и трепещут, и шорох их перебивает тихий ветер, свистящий в кладке стен. Разве ж Юкхей стал бы ограждать его от кого-то, на кого дозволено без последствий взглянуть?       — Доброе утро, Юкхей, — но к старшему сыну тот нисколько не выказывал неприязни, обратившись с той же приторной интонацией.       — Доброе, отец, — не отличился тем же Юкхей, постаравшись звучать как можно более спокойно, а всё равно слова сквозь зубы процедив.       Скорбное утро. Неизвестно, рассчитывал ли парень убраться до того, как консорт себя проявит, появившись в момент, когда того меньше всего ожидали, но они, так или иначе, не успели.       — Смотрю, Корнус снова в строю.       — Вашими молитвами.       И тут же Юкхей хлопнул коня по заду, и тот Минхëна потащил в сторону ворот, словно желая унести подальше от ситуации, в которой нелюдь жуть как хотел разобраться. Всей ширины двора не хватало, чтобы он перестал слышать.       — Зря ты мальчишку с собой тащишь. Не переживëт он дорогу, какого коня под него ни оседлай.       — Он не останется, — лишь спокойно проговорил принц, либо спокойствие Минхëну мерещилось от боли, что этот конь неосознанно доставлял, когда бока того перекатывались от ходьбы и будто рвали этими движениями неровные швы едва затягивающейся раны.       — Тогда уж по дороге найди ему друга из своих, если действительно живым желаешь в столицу привезти. И тех сухарей, что ты стащил, недостаточно.       От короля-консорта ничего не ускользало. Ни пропажа черствых хлебных корок, что разве на похлебку для слуг годились, ни происхождение их гостя. Не мог тот не знать, ведь иначе зачем советовать найти ещё одну гарпию. Он, должно быть, думал, словно Минхëн, как другие ему подобные, от одиночества завянет. Но почему-то тому было не всë равно.       Какие бы чувства Минхëн изначально к консорту ни испытывал, он сильно запутался. В чужом голосе отдалëнно звучала забота, в которую верилось с натяжкой слишком уж большой, а у нелюдя с доверием не проблема — катастрофа целая. Если сомнения появились, значит, заботы там больше многим, чем просто на поверхности.       А Юкхей отца своего осаждает. Говорит, что разберется со всем самостоятельно, что знает лучше, как именно должен другу помочь, лишь бы тут не оставить. Не знай старший, что за человек этот Вонов родич, не выслушай от Юкхея историй, в которых тот представал человеком характера до невозможности скверного, решил бы, что проблема именно в самом юноше.       Все это выглядит так, словно отец о нëм искренне позаботиться пытается, совет дельный дать, а принц лишь отмахивается, совершенно зазря распыляясь на слова, что кричали о внутренней неприязни и отказе принимать отцовскую заботу. Словно консорт тут здраво мыслит, а Юкхей только капризничает почем зря, так и не сумев перерасти детскую обиду.       Но мешок с соломой не может оказаться здравым, как Юкхей, до невозможности хороший, неправым не будет ни в одном из миров. Минхëнова голова разрывается от неоднозначностей, от ситуации, в которой думать приходится над тем, кто же все-таки из них хуже. От самой возможности сомнений в Юкхее.       И он оборачивается, чтобы взглянуть на проблему, оценить еë самостоятельно, не полагаясь ни на чьи более воззрения. Может ли Кунхан уважать человека, которого Юкхей искренне ненавидит и боится?       И как же получается, что у самих братьев отношения от этого нисколько не портятся, продолжая полниться принятием и уважением. Они ведь друг по другу скучали, и ясно, что младший расстроен решением оставить его в замке. Не должен разве у них быть враг общий один на двоих?       А у нараспашку открытых ворот людей не прибавилось. Джено исчез куда-то совершенно бесшумно, и парень не был уверен, случилось это до или после появления консорта, ведь сам он ничего не заметил — был слишком увлечен своими мыслями и непонятками.       И весь двор словно стал больше. Все постройки, сарайчики и бытовки посдвигались по углам, прижавшись друг к другу как можно ближе, будто тоже холод чувствовали, что до самых костей брал сквозь слои одежды и даже плоти. Голосов по округе стало ходить многим меньше, обсуждений грядущего и прошедшего не звучало, и легкие полудоспехи, что внутри и снаружи ограждали от тел тканями и кожей, не гремели совсем. Только снаряженные кони не разделяли этой тишины, фырчали время от времени и перетаптывались, превращая монолитно замерзшую землю в ледяные осколки из грязи и травы, что не успела за короткую в местных краях осень сгнить.       Но ни замок, ни его стены, ни даже развалистые хранилища векового хлама, замурованные в эти самые стены, двигаться не могли никак. Это всё люди.       Они, стоило до крайности важному человеку появиться, отошли в сторону ворот и все позамирали, стихли до едва различимых шепотков, слившихся с ветром. Не поднимали глаз в сторону королевской семьи, не привлекали к себе внимания, чтобы не разрушать «идиллию».       Чтобы не стать частью скандала, осязаемо повисшего в воздухе, но так и не зачавшегося в полной мере. Минхёну кажется, что каждый здесь живущий попросту привык находиться в напряжении, знал, как действовать, чтобы не навлечь на себя беду, жил на виду крайне редко, но по большей степени скрывался. От морских змеев скрывался, затыкая уши зимними ночами, от стужи прятался за медленно осыпающимися стенами, и от немилости семьи Вон, что, собираясь вместе, превращалась в стаю бешеных псов, обходящих друг друга по дуге, чтобы отпугнуть, но не вступать в открытый конфликт.       Среди неудобств и потупивших взгляды воинов, неистово трясущихся служанок, жмущихся друг к другу, король-консорт был единственным, держащимся на ногах очень крепко. Юкхей зол, Кунхан расстроен из-за семейных расприй, но старшему Вону всё нипочем. Он либо не видит настроения своих сыновей, либо чувствует себя выше них как раз от того, что видит прекрасно.       Молодой. Такой безумно молодой, без единого седого волоса в густой ореховой шевелюре, без излишне глубоких морщин или очернённого долгой жизнью взгляда, без скрюченной от мирского гнёта спины, и с аккуратными руками, не видевшими ручного труда, что были сложены перед поясом. Старший Вон — единственный, на ком одежда сидела как надо, не скатывалась в складки и не мялась от движений, будучи тёплой и плотной. У этой семьи определённо красные оттенки были любимыми, и не шли разве что Кунхану, что, в отличие от брата и отца, был бледен и невысок. В этих воинственных оттенках он выглядел ещё более безобидным, чем другие мужчины его рода. Кунхан словно бы лишь притворялся Воном, и оттого смотрелся жалобно.       Но оба брата друг на друга похожи зубастыми улыбками, легким норовом и интересом ко всему чужеродному, сердечностью, с которой они относятся ко всяким подданным, неуместным дружелюбием к нижестоящим. На отца из них двоих не походит ни один, пусть при внимательном рассмотрении, оторванном от эмоций, Юкхей и выглядит почти идентично.       Он крупнее и шире, но жмётся очень не по-королевски, отчего в размерах отца своего нисколько не превосходит. И оттенок кожи у них, только у них двоих, слишком тёплый для холодного утёса, и глаза не столь тёмного оттенка, как у многих местных. Их серьезные лица почти неотличимы, и Минхён путается, издалека силясь разглядеть подвох. Он ведь думал, что похожих на Юкхея нет, а сейчас не знает, как себя повести должен, ведь понял, как сильно заблуждался.       И он так долго глазами мечет меж двумя Вонами, что не замечает, как один из них смотрит в ответ. Поначалу Минхён и не понимает, кто именно, отчего отвечает тем же, вглядывается внимательно и голову чуть в сторону склоняет, чтобы лучше видеть. Это не меньше, чем уловка, обман зрения или даже колдовство, ведь невозможно, чтобы нелюдь, в упор глядящий на человека, с нарастающей паникой гадал, Юкхей это или нет.       А потом тот мужчина поднимает одну из своих рук в дружелюбном жесте, улыбается точно Минхёну, а не кому-либо другому. Эта улыбка одним только ртом, но не оставшимися беспристрастными глазами, парню не знакома. Ему улыбался не Юкхей — они совершенно непохожи. Их лица, вложенные в движения эмоции и взгляды очень отличаются. В этом человеке искренности ни на унцию, но Минхён тому не уподобляется, не делает вид, будто рад знакомству, и лишь недобрый настрой своим тяжелым взглядом выказывает. Ждёт подвоха из чистой привычки.       А Корнус головой ведёт, одним из ушей хлопает по макушке, будто ему что-то мешает. Повод натягивается, но нелюдь за него даже не держится — конь до того неподвижен был, что парень позабыл о его одушевлённости. И теперь вспомнил так внезапно, что попытался ухватиться хоть за что-нибудь, силясь избежать падения из-за внезапно растерявшегося равновесия.       Под спиною возникло нечто тёплое, но, стоило Минхёну найти точку опоры, тут же пропало, не задерживаясь на месте дольше необходимого. Он уже упал однажды с лошади на виду у всех, не делая никаких поблажек на ранение и истощение, и не желал повторения — такого позора уж точно не пережил бы.       — Спокойно, — не прошептал, но произнёс очень тихо внезапно очутившийся поблизости Чон Джэхён, что и за повод потянул, и вовремя придержал, чтобы предотвратить падение, — нам пора уходить, боец.       Минхён растерян. Он почти в ужасе, потому что впервые не знает, как должен отреагировать. В любой другой момент за столь злостное покушение на личное пространство он бы не думая оскалился, но этот недорыцарь ему, вроде как, помог. Ничего сверх необходимого не сделал, слишком навязчиво не прикоснулся, на лицо особенно внимания не обращал, как делали то остальные, когда пытались звериные черты разглядеть.       — Не смотри на Мёнсо, — и говорил очень осторожно, чтоб никто более не услышал, — смотри сюда.       И тот возвёл руку, облачённую в кожаную печатку, чтобы указательным пальцем осторожно ткнуть в чёрную макушку Корнуса, что на прикосновение никак не отреагировал.       — Целее будешь.       — Юкхей ещё здесь, — сквозь зубы шипит нелюдь, чуть наклоняясь вперёд, чтобы точно свою мысль донести. Не считает нужным говорить, что без принца никуда не уйдёт.       — Его Высочеству нужен повод уйти как можно скорее, и мы его дадим, если выдвинемся.       А ведь и правда. Опустив капюшон пониже на лицо, Минхён вновь смотрит в сторону Вонов так, чтобы ни один из них не заметил. Кажется, словно они могут до следующего утра пререкаться, прикрываясь любезностями. Кунхан между этими двумя совсем дурной — чуть не шатается со скуки и, кажется, еле заметно глаза закатывает время от времени, так ничью позицию и не заняв. Да и сам Минхён вовсе не понимает, о чём может быть спор. Им и впрямь лучше бы уйти, чтобы поскорее закончить с бесполезным конфликтом.       Он лишь кивает согласно, и голова его нелепо трясется, потому что Минхён вообще злостный противник согласий с незнакомыми людьми — оно ему просто тяжело даётся, с непринятием и скрипом.       А Джэхён кивает в ответ и уходит, чтобы скоро оседлать своего серого в яблоко коня, подать сигнал рукой и двинуть колонну за ворота, где бескрайнее мерзлое поле уже залилось менее розовым светом.       Несмотря на внешнюю неподвижность и безжизненность, Корнус зашагал, стоило того лишь малость подтолкнуть. На нём тяжело удержаться, копыта слишком массивные, и толчки от каждого шага отдают в позвоночник, но Минхён ожидал многим худшего. Думал, что этот конь вообще не пойдёт, вкопается в землю и начнёт доставлять проблемы, но тот умел подчиняться.       И, наверное, только подчиняться.       Но это его спокойствие, так органично вписавшееся в образ огромного, черного как свежий уголь животного, затряслось, стоило очутиться на открытом пространстве. Минхён чувствовал, как ускорилось громкое сердцебиение, видел, как забегали в беспокойстве и страхе большие круглые глаза, и как пар из широких ноздрей повалил быстрее и яростнее. Что-то этого зверя так пугало, а парень по сторонам оглядывался, не чувствуя опасности, кроме людей. Не видел ничего, способного напугать.       Это, наверное, настоящая жалость, которую Минхён пытается прикрыть обычным нежеланием слететь на землю, если у Корнуса в голове что-то переклинит. Он только ладонь осторожно кладёт на толстую шею с чуть кучерявым ворсом и похлопывает аккуратно, пытаясь внушить безопасность. Не его сильная черта.       — Нравится?       Минхёну вообще ничего не нравится. Ни этот конь, ни Джэхён, что вышел первым, но в итоге всё равно оказался позади — достаточно рядом, чтобы донимать вопросами. Не получается отделаться от ощущения, что с Чоном что-то не так.       — Он с десяток лет дальше двора не ходил. С тех пор, как его привели сюда вместе со всеми вещами королевской семьи. Должно быть, забыл, что умеет не только плестись подбитым барсуком.       В таком случае они оба — подбитые барсуки. Зато у самого мужчины конь излишне энергичен. Отряд еле движется, но этот яблочный почти скачет на месте, головой трясёт, словно необученный жеребёнок, и губами своими хлопает рядом с понуро-опущенной мордой Корнуса. И как только самого Джэхёна это не раздражает?       Однако, лишь взглянув в спокойно-довольное лицо, Минхён вспомнил. Этого мужчину вообще непросто вывести из себя, и никакая непослушная лошадь точно победу над его невозмутимостью не одержит.       История коня его совсем не интересует — они вместе по случайности и точно не навсегда. Лишь бы благополучно до столицы смог довезти, а там они расстанутся и более никогда не придется видеть эту до неловкого печальную морду.       Господин Чон оборачивается на крепость и еле слышно вздыхает, чуть замедляясь. Юкхея так и нет, а Минхён, внезапно для себя, уже на две сотни ярдов с людьми совершенно незнакомыми отошёл. Он теперь менее уверен, что Вона стоило оставлять там одного.       Джэхён командует ждать. У него голос очень уверенный, звучащий крайне естественно вне зависимости от того, кричит тот или шепчет. И остальные действительно тут же останавливаются, собираясь поближе друг к другу, чтобы начать шутить и указывать руками на горизонт, где вдалеке лес виднелся. Они, видно, в одну из этих сторон направляются. Где-то тут Минхён как раз и свалился с лошади на виду у подоспевшей стражи. Со стен замка вся эта равнина, должно быть, прослеживалась, и стремительно приближающийся неизвестный не мог не привлечь внимания, возникнув в столь дремучей глуши.       А Минхён не хотел смотреть на полосу леса. Представлял, как неделями будет среди деревьев шататься верхом на неповоротливом коне в окружении неприятелей, среди которых Юкхей, каким он того знает, себя даже не показывает. Поход обещает быть мучительным, изнурительным и попросту ненавистным. Любая ошибка поставит авторитет Вона под угрозу, разошедшийся шов сможет запросто Минхёна на морозе убить, а близ столицы варги рыскают, ждут хоть какого путника, чтоб того умертвить.       И тот странный парень с его маленьким отрядом. Они не последовали, не догнали и не стали добивать, может, рассчитывая, что гарпия сам как-нибудь справится со своею излишне длинной жизнью, но он выжил и рисковал встретить неприятелей вновь. Верил лишь, что хоть белобрысого смог убить, ведь нельзя было получить страшную рану, но не нанести такую же в ответ тем же оружием.       Но братья Вон сомневались. Знали того человека и всерьез обеспокоились его появлением в землях королевства, так ещё и на опасной близости к крепости, где царствующая семья укрывалась вот уже целую декаду. Всё в этом событии было нечисто, и Минхён искренне не желал вникать в подробности, в очередной раз игнорируя проблему в расчёте, что та сама разрешится.       Куда проще было обратить внимание на проблемы незначительные, не доставляющие неудобств и почти исчезнувшие. Морские змеи эти ему покоя не давали. Не они ли по ночам на крышу воду лили, чтоб та просачивалась в комнаты и шипела на поленьях в камине? И куда те девались с восходом солнца, что высоко подниматься просто отказывалось.       Минхëн хмурится. Тоже не слишком интересно, но думать об этом куда лучше, чем погружаться в сомнения и безрадостно полагать, что очередное приключение может оказаться последним, пойди что не так. И глядит он вдаль, где земля резко обрывается и море спокойное отблесками трепещет. Так много воды, и неизвестно, что под еë толщей, какие ещë чудеса за нею, куда взгляд не достаëт, и где солнце хоронится по ночам. За морем у него, наверное, дом есть, и на это Минхëн бы посмотрел, но лишь издалека — глазам больно.       Они всë равно Юкхея ждут, а Минхëна к этому обрыву тянет нещадно. Тут недалеко, пара сотен шагов, и парень ничего не говорит, не спрашивает, а просто дёргает повод в сторону, чтобы коня развернуть. И тот плетется тяжкой походкой, дышит шумно и потряхивает загривком, словно седло ему жуткое неудобство доставляет. Минхëну, между прочим, тоже не слишком удобно, отчего животное ему жаль лишь самую малость, и то не за седло. За что-то, о чем узнать пока не пришлось, но что на конской морде прослеживается прекрасно и в зажатых движениях ощущается.       А Господин Джэхëн следует, держась при том на приличном расстоянии и лишь присматривая. Остальная часть отряда — давно знакомые люди, от которых нельзя ожидать чего-то опасного или неожиданного, а вот нелюдь, пусть и получивший поддержку принца, заслуживал куда более тщательного досмотра. Вдруг что странное сделает: с обрыва сиганëт или упадет с коня ненароком, сорвется в лес внезапно и там помрет. Этот мужчина был эталоном ответственности, и не собирался допускать промашек, чтобы не пришлось оправдываться за них в последующем.       Проблема заключалась в том, что Минхëн слышал и чувствовал куда больше, чем на самом деле хотел. И радостный топот неугомонного коня ловил даже сквозь капюшон, и спиною ощущал чужой взгляд, пусть не прожигающий, но в самом плохом смысле заинтересованный. Сомневающийся и выжидающий, словно Джэхëн точно был уверен, что придется вмешаться, а не проследовал «на всякий случай».       Да и разве мог он что сделать, находясь в паре дюжин футов? Минхëн если захочет, что угодно учудит, и никто ему не запретит, не остановит, потому что просто не успеет. И обрыв как раз рядом — Корнус к тому последние шаги делает перед тем, как остановиться. Вот только причин для бесовства не было, кроме как назло другим, а Минхëн слишком устал от всех этих «назло». Оно весело только когда себе в радость, а другим в жуть, но парню совсем безрадостно сегодня. И руки заняты, чтобы до сухарей дотянуться, ведь теми он намертво прицепился к поводу, чтобы случайно не упасть. Слишком тут высоко.       Море с утра совсем по другому выглядит. Оно не буянит, не бьется о скалы и не пугает чернотой, а только медленно качается с тихим шорохом, путает пляшущими на ряби бликами и лобзает острые камни, со всех сторон его обступившие. Однако вода все столь же темная и неприветливая, очень грубо бьющая спокойными волнами плоские ледяные корки, что никак не могут схватиться, чтобы замуровать это движение. Змеи спят. Минхëн не уверен, но думает именно так, ведь даже с большой высоты, укутавшись от ветра и смотря вниз лишь одним глазом, чтоб не так сильно волноваться, он сквозь полупрозрачную толщу видит серые тела и их гладкие отблески.       Черви в дождь, когда лужи занимали собою ямы в земле, выползали на поверхность в количестве до противного большом, и так лежали в мутной жиже, иногда вздрагивая и пытаясь дотянуться к воздуху. Эти твари точно такие же. Их много, спящих на дне и запутавшихся в клубки, похожих больше на едва вынутые из тела неприглядные и гадкие внутренности. Ледяное море ими кишит, безмятежными и на вид безопасными, нисколько не пугающимися глазеющего на них нелюдя. Хищников для них не существует, и даже люди со всем оружием не представляют угрозы, потому как жить совместно с чудовищами научились. Ненавидели, боялись, проклинали, но жили. Хотели избавиться, но терпели, потому что не могли справиться.       Вытянутые тела непроизвольно сокращаются время от времени, будто бы от тревожного сна, поднимают ил со дна и мешают смотреть, пусть зрелище Минхëну явно не по вкусу. Он гадает лишь, а видят ли существа настолько безобразные настоящие сны, чтобы так вздрагивать. Сны это, вроде, удел исключительно людской.       Может ли он сам видеть сны? Или хоть один из них запомнить, если все это время видел даже для себя самого тайно?       — Боец.       Его уже воротит. Напоминает, что он проиграл в последней своей даже не битве, а заварушке на почве ненависти. Да, ранил, может, убил даже, но сам почти погиб, а это не победа. Не боец он никакой, а всего лишь создание, в отчаянии пытавшееся заколоть какого-то незнакомого мальчишку.       — Его Высочество на подходе.       Тяжело вздохнув, но вместе с тем и выдохнув облегченно, Минхëн повернулся в сторону замка, кажущегося все таким же огромным и неприветливым, слишком строгим и лишенным изыска. Оконца мелкие, стены монолитные, чуть накренившиеся башни и ушедшая земля в одном из углов. Вот бы прямо сейчас это безобразие покатилось вниз, змеев собою придавив и забрав всех нехороших людей в пучину. Вот только кажется отчего-то, будто нехорошие люди — наименьшая из их многочисленных проблем, о которых Вон, между прочим, продолжал умалчивать. И навряд ли тот поделится, находясь среди кучи людей. Минхëн даже не попросит поделиться, находясь среди кучи людей.       Вдалеке небольшим пятном виднелся Юкхей, резво скачущий навстречу не отряду, но им двоим, остановившимся прямо у края обрыва. Нелюдю кажется, будто что-то не так — больно уж стремительно парень приближался, но вдруг это всего лишь от незнания лошадиных возможностей.       И он украдкой смотрит на Господина Джэхëна, что также всматривался в приближающегося наездника и хмурился. Значит, ему не показалось.       — Во даëт…       Кобыла перебирала копытами столь быстро, что движения еë размывались, и заледеневшая трава от агрессивных движений бросалась в разные стороны, а сам Юкхей пригнулся и нисколько лошадь не подгонял — та по собственной прихоти неслась как ненормальная. Гарпию это настораживало.       — Думаешь, навернëтся? — полушепотом спросил мужчина не столько ради ответа, а чтобы хоть немного доверия заполучить, которое им в походе точно пригодится.       Но Минхëн не ответил, ведь в Юкхея верил изо всех сил. А ещë он плохо умел говорить «да» незнакомцам. Вон точно навернется, если быть совсем уж прагматичным.       Однако тот отлично держался, словно рождëн был для седла, и оказался рядом в сроки столь короткие, что никто из вояк, стоящих в отдалении, не успел сделать ставки на королевское падение.       Юкхея встречный ветер нисколько не пощадил: волосы одной половиной в полном беспорядке, а второй — во рту, тяжелый плащ почти в узел завязан, щеки и нос от холода покраснели, и губы высохли настолько, что точно будут болеть. Тяжело дыша, он разворачивает топчущуюся Кобылу боком и смотрит с интересом, чуть ближе к себе повод притягивая, чтобы лошадь не рванула куда-нибудь ещë.       — Ну, готовы?       Они то давно готовы. Только Юкхея и ждали, и теперь могут в путь отправляться. Минхëн хочет разве что на змеев ещë разочек посмотреть, и с осторожностью наклоняется к обрыву, все также не найдя в себе симпатии к этим существам.       — Так тебя и манит это море, — Вон помнит полные воды сапоги, и улыбается совершенно неуместно.       — Змеи спят, — спокойно поясняет Минхëн, теперь уже не обращая внимание на наличие третьих лиц, — видел?       — Ви-и-дел, — тянет тот, — но ещë раз смотреть не буду. При свете дня они не слишком… приятно выглядят.       Тут с Юкхеем не поспоришь. Серые, свившиеся в клубки и набравшие складок в местах, где сгибались под неестественными углами.       — Похожи на сырую колбасу.       Минхён в жизни сырой колбасы не видел, но представлял ту очень верно: ошметки мяса, сала и много чего ещё съедобного и не слишком, набитые в полупрозрачные кишки. Да, те же морские змеи, только без алых жабр и глупых стеклянных глаз. Кивая в знак своего согласия с умозаключением, он поворачивается к выдавшему его Джэхёну, что улыбался на удивление широко. У него щёки нелепые, но в них своё очарование есть до того сильное и неоспоримое, что Минхён на мгновение забыл о своей неприязни к подозрительно-приятному мужчине.       И Юкхей тоже улыбался. Измученно очень, но искренне, будучи растрёпанным и уставшим, чуть потрясывающим пальцами из-за напряжения. Кажется, у этих двоих была какая-то общая история о сходстве морских змеев с едой.       Минхён бы хотел спросить, что именно произошло и происходит, но Вону это сейчас совсем не нужно.       — Знаешь, я бы хотел сырую колбасу, — находит он самое бессмысленное, что только мог сказать, чтобы хоть как-то младшего отвлечь от написанных на лице тяжелых дум, неумело спрятанных за напускным весельем.       А тот всё очень серьезно воспринял. Нахмурился и посмотрел очень озадаченно, не зная даже, где они сейчас найдут чего подобного. Это, наверное, сработало, ведь мысли о грядущем заменились мыслями о странной просьбе нелюдя.       Но озабоченность Юкхея была сильнее, чем оказалось на первый взгляд. Неизвестно, что король-консорт тому наговорил, но парень выглядел слишком нервным, смотрел назад, может, обдумывая, стоит ли вернуться за чертовой колбасой, которую захотел донельзя несчастный, раненый и такой невинно-обаятельный в куче человеческих одежд Минхён, по которому и не скажешь, что он люто всех окружающих ненавидит.       Юкхей считал своим долгом сделать жизнь Минхёна, оказавшегося тут ради него, как можно более полной и безболезненной. А вот Минхён осознал внезапно, что его маленькая шалость возымела эффект совершенно неожиданный. С Воном что-то было не так: он улыбался, действовал энергично, несмотря на внешнюю усталость, но относился слишком серьёзно к вещам незначительным и не стоящим даже внимания.       А ещё он смотрел не на огромные ворота, из-за которых вышел, чтобы отряд нагнать, а вверх, под самую крышу одной из башен, теряющих свой цвет из-за толщи воздуха. Она почти плывёт, когда Минхён смотрит туда же, чтобы понять чужое беспокойство. Небо позади серой постройки не менее глубокое, чем море, и для нелюдя тяжело запрокидывать голову, чтобы смотреть вверх — кружит и заставляет в глазах темнеть.       Какие-то птицы еле заметны в полостях под зубчатыми стенами башни на самом верху, этот тошнотворный угол наклона, крошечное оконце всего одно — узкое и высокое, но в оконце том нечто было, и это не король-консорт. Оно не столь высокое, бесформенное и глядящее в ответ, понимающее, кажется, что его в деталях не рассмотреть, отчего и не скрывающееся. И Юкхей это что-то знает, иначе для чего смотрит туда же со своим слабым человеческим зрением, неспособным с такого расстояние уловить ничего странного.       Минхён не спрашивает. Не хочет беспокоить, не намерен поднимать очередную тяжелую тему и, наконец, не желает знать. С него довольно проблем, и важнее гораздо, что они уходят, а «нечто» — остаëтся. И у него, несмотря на внешнее спокойствие, на поддельную незаинтересованность, мурашки по загривку скользят холодными пальцами, потому что ощущения эта тень вызывает очень знакомые, осязаемо понятные и оттого еще более тревожные. Нет среди Минхëну известных ничего подобного, но это… Минхён тот силуэт откуда-то знал.       Он только тянет своего коня и встаëт поближе к Юкхею, так близко, что их плечи почти соприкасаются, а юноша внимательно на него смотрит, виновато очень, потому что просьба неуместная и невыполнимая. Тогда Минхëн чуть повыше тянется, привставая в седле, и шепчет, что без колбасы обойдëтся, потерпит хотя бы до столицы, и что беспокоиться об этом совсем не надо.       Тогда глаза Вона наполняются тихой благодарностью, и сам он будто расслабляется в линии плеч и лице.       — Хорошо, если так, — негромко отвечает и чуть вперëд подаëтся, словно хочет лбами прикоснуться вновь, однако вовремя в себя приходит, ведь не одни они среди равнины находятся. И смотрит так, словно что-то еще сказать хочет, либо вовсе ждëт, когда Минхëн продолжит.       А сам Минхëн вообще не знает, что сказать или сделать. Юкхей у него вызывает смешанные чувства, но более всего хочется того в лес затащить и закопать в сугроб побольше, чтобы до весны зимовал, а там выкопать и долго обогревать у костра, разговаривать о незначительном, есть подгоревшую дичь и спать рядом. Просто чтобы не здесь и не среди множества трудностей, о которых нелюдь даже не знает ничего, кроме как о факте их наличия. Все такое сумбурное и непонятное: встретились, поговорили, собрались и снова куда-то идут, а ведь даже с Джено попрощаться не получилось. Не вышло разузнать, как у того дела, ведь Доëн там, в городе, явно ждëт с намерением об этом спросить.       Он может лишь смотреть в ответ красноречиво, просить этим взглядом уже куда-нибудь двигаться, чтобы как можно дальше оказаться.       Юкхей кивает. Так ни разу и не взглянув на морских змеев, на которых Минхён так засмотрелся, он развернул Кобылу, сейчас необычайно спокойную и податливую, и повёл её к поодаль стоящему отряду, то и дело оборачиваясь, чтобы проверить, идёт ли за ним старший. Джэхён их трио замыкал, продолжая оставаться на расстоянии достаточно безопасном, чтобы в чужие дела не лезть.       Ни один уголок леса не был столь же холодным и жестоким, как эта равнина. Тут словно и не зима, а лишь глубокая осень, на одну из ночей которой пришлись заморозки. Заледеневшая вода, остатки травы, тёмная земля, и всё это покрыто тонким белым налётом изморози. Разница в том, что здесь так всегда — Минхён даже поспорить мог бы, что несколько из неровно торчащих пучков колосьев, почти не утративших свой цвет, и вовсе уже несколько лет в одном положении находятся. Давным-давно мёртвые, но умело притворяющиеся живыми, чтобы местная непогода их слабости не увидела и не вырвала с корнем.       И ни Минхёну, ни кому-либо ещё своей слабости здесь показывать нельзя, ведь люди от травинок отличались на удивление немногим, а Юкхей рисковал сильнее всех. Тот не выглядел слабым, но еле уловимая злость, вплетённая в нервозность, навряд ли являла собою его сильную черту. Нелюдь его таким даже не помнил. Может, нечто подобное видел единожды, когда задал трёпку Доёну, но вызывать негативные эмоции, отказываясь на них впоследствии смотреть, не было эквивалентно простому наблюдению за состоянием, к которому причастности не имелось.       Нужно обязательно спросить, но главное — получить на свои вопросы ответы. В этом и была беда, ведь Юкхей до последнего не сталкивал Минхёна с проблемами большими, чем старший уже имел. Спрашивать нужно аккуратно, желательно наедине, потому что Вон с ним одним такой уступчивый и податливый.       Минхён оборачивается, но Чон Джэхён никуда не исчез, всё ещё двигался на неподходящем для приватности расстоянии.       А затем все люди и хтони, раскиданные по обширному полю, оказались в одном месте, и момент упустился сам собой. И до сухарей снова не добраться, и Корнус снова неудобный и медлительный. Юкхей на этого коня совсем не смотрит.       Зато Минхён к нему остыл, что не было удивительно на таком ветру, ведь даже уши закладывало. У Корнуса глаза очень умные, тёмно-древесные, шкура даже на ощупь толстая, и мышцы во всём теле крепкие и до дрожи напряженные. Этот конь пугливый и зажатый настолько, что даже показать боится, как страшно на открытом пространстве вне каменных стен и деревянных перегородок стойла, без родного ведра с кормом и бадьи с питьём. Его, всё-таки, очень жаль, и впервые Минхёну для жалости не нужна предыстория.       Когда отряд движется вперёд, Минхён жмётся к Юкхею так близко, что ноги их лошадей почти заплетаются, а сам парень поглядывает исподтишка на нелюдя, смягчая взгляд невольно. Это не было прямой попыткой сблизиться — Вон своею широкоплечестью прекрасно скрывал от окружающих то, как Минхён запускает одну из своих ладоней в сумку, а затем и в мешочек с угощением, чтобы один из сухарей выудить и, наклонившись, предложить Корнусу. Тот же не выказал дружелюбия, как это сделали Джено с Кунханом, и угощение несмело принял. И не хрустел даже, головой не мотал, будто принял секретность происходящего и очень умело подыгрывал.       А затем Минхён и Вону протянул такой же, но ещё более из-под полы — едва пальцы из плаща высунул, и в бок осторожно ткнул. Юкхей показал себя даже лучшим актёром, когда, так и продолжая смотреть только вперёд, как бы невзначай протянул руку и бесшумно забрал сухарь, всё-таки не выдержав и еле заметно улыбнувшись. Он от холода красный, так и смущения не разглядеть было, но Минхён запомнил, что у парня все улыбки очень разные, и именно эта — особенно довольная и немного стыдливая. Очень искренняя, как и короткое прикосновение пальцев, холодных к тёплым.       — Скоро посвободнее будет, — шепнул младший, когда лес оказался так близко, что ветви отдельных деревьев стало возможно разглядеть.       Хотя куда уж свободнее, если во все стороны бескрайняя пустошь, а с одной из них и вовсе целое море, что ни начала, ни конца не имело. Если не это было олицетворением свободы, то либо Минхён чего-то не понимал, либо попросту глупил где-то, что считал невозможным.       А затем понял. Стоило тем оказаться в лесу, едва ступив на одну из троп, уходящих глубоко в чащу, Юкхей начал оборачиваться на ставший мелким замок, стремительно теряющийся вдали. И оборачивался он до тех пор, пока не остановил свою лошадь, чему последовали и все остальные. Они ушли совсем недалеко, всего ярдов на двадцать от края поля, однако отсюда уже здание не виднелось.       — Расходимся, — почти скомандовал Юкхей спокойным тоном, чем заставил Минхёна осознать одну простую истину: это не им замок не видно, а из замка более нельзя было заметить их.       И каждый здесь знал, куда расходиться. Двое сорвались сразу, чуть подпнув своих коней, что тут же понеслись в разные стороны, огибая деревья и перепрыгивая невысокие кусты. Минхён даже не знал, на кого из них смотреть, ведь именно кони этих двух бойцов казались самыми скорыми и техничными, что только доводилось видеть за жизнь. И он вглядывается среди густых ветвей даже когда силуэты в тех теряются, не двигается до поры, пока топот копыт не стихает окончательно, растворяясь где-то далеко от мелкой опушки, на которой пришлось остановиться.       Теперь их семеро, и занятно, как все затаили дыхание, вслушиваясь в отступающих товарищей, и выдохнули шумно, стоило тем пропасть из виду. Но самым удивительным и неожиданным показался тихий и сдержанный низкий смех, что облегченно издал Джэхён, чуть разрядив напряженно-молчаливую обстановку.       — Ты плут, Юкхей, — и вот такое простое, но не лишённое уважения «ты» стало поворотной точкой. Минхёну тоже внезапно стало так спокойно и легко.       — Идея не моя, — лишь улыбнулся в ответь Вон, явно слишком довольный произошедшим.       Среди них лишь нелюдь растерянно смотрел то на Господина Чона, то на Юкхея, не в силах разобраться, почему они так легко отпускают важных для защиты людей. Он их, конечно, видеть не хотел, но полагал, будто значение имел любой, кто мог подсобить в нелегком походе.       — Всё хорошо, слышишь? — чуть тише убеждает Вон, наклоняясь поближе и не теряя улыбки, — ты ведь не думал, будто жалкая группа войдёт в столицу и сможет навести в ней порядок?       — Конечно, нет, — отвечает так быстро, потому что не хочет показаться недалёким. Он, на самом деле, именно так и думал, поэтому смотрел в глаза напротив очень долго, почти умоляя пояснить.       Взгляд Юкхея стал мягче некуда, а сам он опустил, наконец, напряженные плечи.       — Нам нужны союзники. Кунхан отпустил ночью птиц всех, кому мы можем верить. Никто не гостил у нас так давно, что голуби посдыхали, а новых так и не привозили, но те, кто выжил, прилетят домой и донесут нашу просьбу о помощи лордам, что остались верны своей Королеве. Но эти птицы стары, и до тех, кто находится дальше, до кого вести не дойдут, но в чьей помощи мы нуждаемся сильнее всего, я подготовил гонцов. В столицу мы прибудем не одни.       Минхëн все это слушал очень внимательно, и на части про птиц почти сиял своим уставшим бледным лицом, однако с каждым новым словом медленно терял энтузиазм. Интересно, как птицы работают, что могут доносить сообщения из одного уголка королевства в другой, ведь создания эти не шибко умные, и парень их не особо то уважает. Совершенно не интересно, что они не одни в столицу прибудут. На этом моменте Минхëн и вовсе несдержанно губы сжал, ведь Юкхей так хорошо свою речь начал, и так погано закончил — ни одной хорошей новости. Лучше бы сказал, что они вообще едут в другую сторону и никому помогать не будут.       Но кое-что все-таки безумно хорошее было. Юкхей вновь улыбался, иногда тараторил и во время разговора скакал по тональностям, явно взбодрившийся и немало пришедший в себя. Снова почти задорный, почти веселый и почти прежний с одной лишь оговоркой — этого всего не было буквально мгновение назад. Вона мотало как флаг по ветру, и дело, вне сомнений, заключалось в окружении. Тут нет тех, от кого Юкхею стоило бы прятаться.       А лицо у Минхëна все равно проще не становилось. Он как сидел с поникши скрюченной спиной, будучи раздосадованным и измождëнным, так и продолжал сидеть, иногда лишь недовольные взгляды на младшего кидая. Однако не имел права жаловаться, ведь пришëл, чтобы быть рядом, а не планы портить. Знал, что Юкхей станет королëм, был к этому готов и настроен, нисколько в этом не изменившись. Просто сам процесс принимал очень неохотно, по-своему силился его пережить, уже давно смирившись. Не мог ничего поделать с излишне выразительными глазами, в которых так и читалось одно единственное «всë очень плохо».       Но, чем недовольнее был нелюдь, тем забавнее становилось Юкхеево выражение, тем более терпеливым тот был, и тем нежнее улыбался, чтобы вселить уверенность в грядущее, в котором едва ли сам был уверен.       — Вот увидишь, мы с тобой ещë многое сделаем, и во многом преуспеем.       И теплом отдавались слова, что не должны были. У Минхëна нет цели многое сделать и во многом преуспеть, он совсем не знает, как будет жить в столице и ладить с людскими порядками, как перенесëт это множество неприятелей и их обычаи, изменения Юкхея из-за близости тех, кого тот опасается. Однако то, как Вон говорил «мы с тобой» заставляло желать разделить все планы на двоих, стать частью этой огромной задумки и внести в неë свой вклад. Увидеть, все-таки, как принц станет королëм, как сделает всех счастливыми, и от этого сам будет счастлив. Минхëн ни в кого так не верил, но Юкхей точно справится, потому что всë делает хорошо, всем нравится и со всем справляется, пусть даже действует боязно и порой на эмоциях. Для Вона не существовало варианта «не справиться».       Соглашаться всё равно не хотелось. Нутро, не отпустившее прошлые жизнь и воззрения, не терпело согласий с новым и неизведанным, особенно, когда то грозилось стать опасным и вредным. Поддерживать — не значит одобрять, и Минхён не одобрял, пусть в глубине своей вредной души очень старался.       Старался до того сильно, что, пусть и слова выдавить не смог, умудрился медленно кивнуть в знак согласия. Наверное, у них и правда всё получится, раз до этого ни одно несчастье не смогло оказаться сильнее.       А затем кто-то из неизвестной четверки посмеялся, а Минхён решил, что это точно над ним, и как-то в своей уверенности поутих. Он уж готов был терпеть Господина Чона, раз тот лишнего себе ни разу не позволил, пусть и предстал человеком, вызывающим подсознательное отторжение, но вот незнакомцы всё ещё были проблемой.       Стоило нелюдю зарыться подбородком в воротник, попытавшись спрятаться от обстоятельств, как его дискомфорт стал заметен для каждого. Юкхей ничего не сказал, но смех смолк, стоило парню лишь взглянуть в сторону звука. Было ли это силой самого Вона или какой-то властью, данной по факту происхождения?       — Пора, — негромко донеслось со стороны Джэхёна, и Вон вновь вытянулся, увереннее перехватывая повод.       Минхён лишь слышит удаляющийся неторопливый топот, так и глядя на собственные ладони. Не ведёт коня, потому что Юкхей тоже не движется, так и оставаясь в готовности. А потом касается Минхёновой головы, тянет капюшон чуть наверх, чтобы лицо холодному воздуху открыть и позволить видеть чуть больше, чем один лишь собственный нос.       — Идём?       А впереди только Джэхён, движущийся на удалении, примерно равном полусотне шагов. Достаточно, чтобы дать пространство, но оставаться в поле зрения.       — И по сторонам тоже погляди.       По Минхёну, должно быть, сильно видно, что он рад внезапному отдалению от хотя бы одного человека, и Юкхей радует того ещё сильнее — по солдату слева и справа, настолько же далеко. И тихо так, что заставляет обернуться ещё и назад, чтобы узнать, что все пятеро неприятных людей разбрелись, заняв места на вершинах воображаемого пятиугольника, во главе которого шёл Господин Чон, а остальные четыре точки занимали неизвестные. Они с Юкхеем оказались в центре построения.       — Так лучше, скажи?       Пусть Вон и не нуждался в уединении, не чувствовал себя неловко среди народа, всё равно выглядел так, будто и сам рад, чем не мог не вселить в Минхёна чувство безопасности, которого последнее время так недоставало.       — Лучше, — и это был самый подходящий момент, чтобы заговорить.       — И правильно. Вон тот, — Юкхей чуть наклонился вбок, чтобы их плечи соприкоснулись, и скромно указал пальцем в сторону Джэхёна, — страшно умелый войн. Идёт впереди, чтобы прокладывать нам путь, пока остальные предупреждают опасность сзади и с флангов. Это для нашей с тобой защиты.       Юкхей слукавил, ведь защищали здесь только его, а Минхёну просто разрешили идти в центре, потому что он немощный и медленно умирающий, неспособный оказать поддержку или быть хоть в чём-то полезным. Вон так не считал и, более того, видел, как старший постепенно в себя приходит, даже здоровый цвет понемногу приобретая, пусть даже на холоде не краснея из-за нехватки крови.       — Так их убьют, если кто нападёт, — немного погодя озадаченно бормочет Минхён.       — Не убьют, — а тот лишь плечами пожимает, выуживая сухарь, что всё это время в кармане прятал, не решаясь достать при всех, — они хорошие бойцы, — и тут же откусывает кусок с улыбкой и хрустом таким громким, что сам пугается и закрывает рот ладонью с немым, но очень хорошо читаемым вопросом.       Минхён тоже вздрагивает и глядит с интересом, как парень что-то языком у себя во рту проверяет, а затем посмеивается. Они оба случайно подумали, что Юкхей не сухарь этот сломал, а один из собственных зубов, что, вне сомнений, было бы огромной потерей для столь симпатичного лица.       — А боец, — у гарпии еле удается сдержать улыбку, когда их кони начинают понемногу двигаться, чтобы держать одну дистанцию между всеми членами группы. Юкхей раскусывает этот кусок черствого хлеба с таким усилием, что на лбу морщины вырисовываются, — почему тот вояка меня так зовёт?       — Потому что имени твоего не знает, — вот так просто отвечает Вон, — и из-за бастарда западного Короля, которого ты ткнул ножом.       А «ткнул ножом» звучит очень по-детски и безобидно, как забава, после которой люди обычно дружить начинают. Как игра, наверное, нисколько не похожая на ту драку, что Минхён с неким «бастардом» утроили около брошенного дома, утопленного в земле и снегу.       — Это сын, рождённый вне брака.       — Спасибо.       И как только Юкхей всегда понимал, где именно должен уточнить и пояснить? Минхён нередко пугался, что думает слишком громко, а некоторые из его мыслей лучше бы и Юкхею не знать, сколько бы доверия меж ними ни было. Не страшные мысли, а просто до смешного глупые и порой неловкие.       Но, с другой стороны, Минхён и о «браке» впервые слышал, оставшись без объяснений, ведь показать, что и этого он не знает, посчитал стыдноватым.       — Страшный человек, между прочим.       — Нет же, — и Минхёново лицо сделалось очень удивлённым, отчего принц чуть нахмурился, ожидая пояснений, — не страшный. Симпатичный.       — Ого, — и тут же выражения Вона стало задорнее, а сам он пристроился поближе так, что коленями они могли соприкасаться. Повезло лишь, что больная нога у Минхëна была с другой стороны, — прям симпатичный?       — Ага, — уже увереннее, — но ненормальный. Так говорил, будто добра мне желает, а потом кинулся.       Порой Минхён беспокоился, что Юкхей мог думать, будто нелюдь оказался зачинщиком конфликта, и этот раз не стал исключением. Он ждал реакции, смотрел внимательно в чужое лицо, но не видел ничего, кроме спокойного принятия. Тот, может, действительно полагал, что виновником вполне мог быть и Минхён, но не имел до этого никакого дела, ведь уже занял сторону. Принимал насилие, если только так старший оставался в целости. Сколь бы то ни было удобно и приятно, оно также казалось двуличным, но парень не упрекал. Сам через многое переступил и готовился переступить вновь, если речь о Юкхее.       — Про него говорят, что человек неплохой к обычному народу, просто… Своенравный, — Вон вздохнул тяжело, силясь подобрать слова, чтобы правильно донести, и пар повалил у него изо рта, — он не отсюда, помнишь? Они к вам по-другому относятся, за милю узнают. Ненавидят вас сильнее, чем любой местный. Может, принял тебя за человека, но быстро раскусил?       — Может, — это был самый рациональный вариант, — и я хочу его вещь.       Юкхей на Минхёна смотрит, а тот чуть голову запрокидывает, чтобы взглядами столкнуться. У него вновь глаза такие большие и заинтересованные, почти не уставшие и полные энтузиазма, однако Вон не понимает, какую вещь, и только голову вопросительно склоняет.       — Такую, — он переходит на шёпот и оборачивается по сторонам, чтобы убедиться в отсутствии свидетелей перед тем, как оба крыла от плаща освободить и сложить ладони перед собой, словно прицеливаясь из арбалета, — которая пускает ущербные короткие стрелы. Очень уж сильно они бьют.       Юкхей по-настоящему смеётся. Он вовсе не считает Минхёна глупым или недалёким, но вот очаровательным в этой простоте — определенно. И особенно удивляется тому, как во время столь показательных объяснений, нелюдь умудряется быть крайне серьезным и убедительным.       — Болты. Из арбалета стреляют болтами. Он нужен тебе, потому что блестит?       И снова это лицо, так знакомое с прошлого приключения. Хитрое, смешливое и родное, на которое Минхён отвечает таким же родным недовольством. Всё-то Юкхей знал.       — Вовсе нет, — приходится врать, причем очень нагло и напоказ. Так, чтобы принц знал, что прав, потому что для Минхёна его правота нисколько не обидна.       — Если найдём его труп, можешь забрать.       В тот разговор появилась ещё одна вещь, которую Юкхей ни в коем случае не одобрял, однако Минхёну готов был простить. Его дорогой друг собирался совершить акт мародёрства из самых невинных побуждений. Разумеется, Вон всё это не просто так делал, а лишь чтобы старший не так страдал от ран и ненавистного ему людского общества.

***

      Они добрались до места лишь спустя восемь длинных ночей и столько же коротких дней, бывших безумно мучительными.       Они через все леса и поля, через замёрзшие болота и непроходимые сугробы двигались на отдалении, придерживаясь начального построения, но к темноте становились ближе, пока не останавливались на время привала узким кругом. Юкхей и Минхён к тому времени замолкали, пусть дни напролёт и обсуждали почтовых птиц, темноту замка и ненужность его просторов, похожие на пальцы ветки и количество сухарей, убывающих стремительно, но с каждым днём всё медленнее. Минхён учился экономить, чтобы того мешочка точно хватило им с Воном до самой столицы.       Это не еда была, а стимул. Питались они все вместе — разжигали костёр, доставали котелок достаточно большой, чтобы на весь отряд наварить, и похлёбка то была очень вкусная. Не как Минхён привык за путешествие с Юкхеем, а богатая на мясо и разнообразную крупу, что каждый из войнов носил в личном мешке, привязанном к седлу. То соленья туда добавляли, то дичь, что удавалось во время похода изловить. Очень жирно и сытно получалось, и хлеб давали мягкий, пусть и грубеющий с каждым новым приёмом пищи. Сухари же — лишь угощение, с которым хотелось вновь столкнуться, когда удастся добраться в столицу. Что-то, что вызывало хоть малейшее желание действительно оказаться в людской обители.       На ночь готовили простые спальные места из найденных веток и покрывал, будто не будущего короля к месту правления вели, а обычного неприхотливого доходягу. У них, на самом деле, был с собою шатëр специально, чтобы ночевать по-королевски, но Юкхей настоял, чтобы тот не ставили. Сказал, что место подходящее искать долго, само строение возводить муторно и игра в целом не стоит свеч. А Минхëн в том видел стыд. Вон будто стеснялся своего положения, не мог позволить себе спать в уюте бóльшем, чем всë его окружение. Этакий простак, что в подобные моменты смотрелся не по-вельможьи дурным и недальновидным. Но все лишь беззлобно смеялись, и не над ним, а вместе. Юкхей стал смеяться намного больше, и всë чаще делал то искренне. Лес и правда располагает к дружбе, особенно когда предстаëт холодным и враждебным, заставляя сплочаться. Минхëн это тоже чувствовал, когда принимал еду из рук Джэхëна, продолжающего называть его бойцом даже после озвученного имени.       Минхëн спал в отдалении от всех, а Юкхей рядом с ним. Не слишком рядом, чтобы странно не смотрелось, но, протягивая руки, они могли друг друга незаметно касаться, а Вон порой умудрялся поправлять одеяло, которое нисколько с нелюдя не сползало. Во сне первые две ночи Минхëн был очень слаб после долгих часов верхом, от которых болело всë тело и даже здоровая нога отказывалась двигаться. Корнус и впрямь не под него конь, слишком крупный и широкий, неудобный из-за своих габаритов, но крайне добрый и терпеливый достаточно, чтобы вечные елозения на своей спине выносить, кряхтения и редкую брань.       Спал как убитый. Настолько ловко за мертвого сходил, что порою Юкхей бодрствовал половину ночи, чтобы за чужим дыханием следить, и не важно вовсе, что днëм Минхëн мог быть бодр и относительно свеж. Во сне все равно иногда хрипел, редко стонал и мученически покрывался испариной, что на морозе норовила заледенеть. Его рана не кровила более, заражение не пошло, и мышцы с болью начали сростаться, просили кривой шов до мяса расчесать и вынуть гадкую нитку. Ненавистна была мысль о чем-то инородном, что вплелось в мягкие ткани и держало куски плоти целыми.       Когда Минхëн впервые попросился спать на дереве, все осознали, что беда миновала. Могилу копать не пришлось, чего все так опасались. Сам то он точно знал, что Юкхей бы зубами эту мерзлую землю ради него грыз, но обошлось. Ему становилось лучше понемногу, пусть ходить все ещë не получалось — слишком больно и незнакомо, ведь нога словно не своя, негнущаяся и непослушная. Возможно было самостоятельно забраться в седло, пусть спешиваться все ещë приходилось с посторонней помощью, и Минхëн мог передвигаться, пусть нелепо и смешно. Никто над ним не смеялся, не смотрел лишний раз, но, даже когда взгляды кидал, только заинтересованные. Не ненавидящие, лишенные любого омерзения или непонимания. Просто очень осторожные и тихие, иногда добрые или жалостливые.       Все эти люди его принимали, потому что Юкхей принимал. Сам же нелюдь чувствовал себя лишним.       На посиделках у костра, где вспоминали былое и смеялись над рассказами о лорде, что на приëме вилку серебряную в карман положил, а потом оправдывался, что случайно, когда того пожурили, словно ребëнка. На дневных привалах, когда все эти мужчины от скуки обнажали друг против друга мечи и в шутку, подобно неразумным, вызывали друг друга на бой, победитель которого получал самый большой или самый вкусный кусок еды. На слишком уж весёлых для уставших лиц вечерах, где нелюдь внезапно понял, что лишь в его фляге была вода, пока все остальные полнились вином. Минхëн никогда не смеялся со всеми, пусть и наблюдал с нескрываемым интересом, запоминал новые слова и порой действительно хотел радоваться. Может, даже попробовать кого-то из них одолеть, но хтонь никто не звал махать мечами. Он ведь ранен, все-таки, и слаб, всегда слишком молчалив и непонятен, чтобы предугадать, как к этому отнесëтся. Да и смысл со слабаками тягаться? У него и меча своего не было.       Успокаивало от мыслей о собственной невозможности влиться в обстановку лишь то, как Юкхей тоже в беспределе не участвовал, а только сидел рядом с Минхëном, подкладывая в его простую походную плошку то кусочек сыра, то мяса, то непойми откуда взявшийся сухарь. Кажется, и у Вона был набитый ими мешочек, припасëнный на случай, если свои собственные Минхëн разбазаривать начнёт.       Однако по Юкхею видно было, что он от близости к своим удовольствие настоящее получал. Когда пред ними двое крутились, скрестив оружие, тот широко улыбался, явно за кого-то болея, порой скромно аплодировал, если удар был впечатляюще ловким или, например, лишённым всякой морали. Нападения исподтишка люди страшно любили, особенно, если били по самому больному и уязвимому.       Джэхён тоже в этом ни разу не участвовал, пусть тому и предлагали каждый вечер. Тот, видно, был одним из немногих, с кем каждый хотел помериться силами. Отказы эти наводили на мысли, будто Господин Чон только и делал, что позорно проигрывал, но больше Минхён склонялся к идее, что мужчина был слишком хорош, чтобы опускаться до игрищ, пусть те и держали отряд в сплочении. Берег себя для битвы, к которой всегда был готов — даже спал в крайне странной позе, не снимая ножен с пояса и не убирая ладони от рукояти своего меча.       Всегда кто-то один бодрствовал, прислушивался к окружению и всматривался в чащу по всем сторонам от них, но ни до Юкхея, ни до Минхёна очередь не доходила. Юкхей принц — ему не положено, а Минхён слабый, не пользующийся большим доверием.       Но всё было не так уж плохо. Нелюдь чувствовал себя более спокойно днём, а ночью терпел лишь легкое неудобство от нахождения подле отряда, умело сдобренное вкусной и горячей едой.       Проблема состояла в том, что по ночам он не смел у Вона ничего спрашивать, потому как избегал лишних ушей, а днём, во время личных разговоров, не хотел портить ни себе, ни ему настроение, не желал поднимать больную тему и беспокоился, что после пары вопросов Вон снова станет странным.       Но, когда они добрались до места, где довелось встретиться с хозяином арбалета, вопросы перестали быть лишь прихотью, превратившись в настоящую необходимость.       Первым на глаза попалось то самое большое дерево, что свалилось на землянку, пробив той заваленную снегом крышу. Кажется, здесь прошла настоящая метель, ведь ни следов, ни брошенного дома заметить не удавалось. Лишь по гниющему стволу с обломанными ветвями место узнавалось. Тут пришлось собраться в кучу, чтобы всё как следует изучить — им всем этот труп нужен, и не ради арбалета, а для душевного спокойствия. Минхён так и не догадывался, зачем Юкхею нужна смерть какого-то там бастарда.       Они остановились чуть поодаль, чтобы ничего важного не затоптать случайно, и Юкхей спешился первым, чуть похлопав Кобылу по боку и звучно вдохнув свежий морозный воздух.       — Спустишься?       Минхёну здесь отчего-то нехорошо: голова кружится и нога ноет пуще прежнего, будто снова тот клинок вонзили и разорвали всё, до чего смогли дотянуться. Сама кость у Минхёна болела.       Но он кивнул, и Вон тут же оказался рядом, протягивая обе руки, чтобы помочь оказаться на земле. Над этим никто не смеялся. За время пути совершенно привычным стало, что Его Высочество с гарпией собственной едой делится, помогает передвигаться и готовить ночлег. Это, разумеется, необычно, но каждый помнил Королеву, что отличалась подобной дурковатостью в отношении лесных жителей. То не более, чем доказательство родства и преемственности короны. Доброта ко всяким убогим, какую хотели видеть в правителе.       А Король — это пример. Так и Чон начал Минхёну порой помогать, когда тот доверялся и позволял к себе приблизиться, а все другие думали, что это ритуал какой, вроде потереть груди статуи, чтобы золото всегда карманы оттягивало. Получается, помочь гарпии, а та взамен удачей наградит или ещё чем получше.       Но слухи о пернатых ходили совсем другие, да и чёрные их родичи доверия внушали гораздо меньше. Не относись Юкхей к старшему с трепетом, так никто бы и не перестал думать, будто тот в любой момент кинется и откусит нечто ценное.       Минхён спрыгивает беззвучно — Вон ловит его на полпути к земле, не позволяя на неё нездоровой ногой ступить, а затем опускает осторожно. Он тут же осматривается, замечая тропинку, по которой Кобыла его неистово тащила, столкнув со всеми деревьями по пути и отбив рёбра. На неё зла нет, ведь спасла всё-таки, пусть и отнеслась крайне похабно.       Подальше привязывали лошадей — на выкорчёванном с корнями дереве, упокоенном на землянке, выделялось светлое пятно, оставшееся от обломанного Минхёном сука. И след от арбалетного болта, привлёкший внимание Господина Чона, тут же подошедшего поближе и дотронувшегося до словно выгрызенной дыры в коре.       — Потрясающее оружие, — с улыбкой покивал тот, глядя на Юкхея, что вместе с отрядом и гарпией всё ещё оставались поодаль, — думаю, такое бы череп раскололо запросто.       Замечание о том, что могло бы случиться, не отклонись Минхён вовремя в сторону, было последним, что хотелось слышать. И без того погано, больно и волнительно, оглядываться по сторонам хочется, чтобы точно увериться в отсутствии недоброжелателей где-то поблизости. Они, пока сюда добирались, ни души не встретили, ни единого следа не увидели. Дошли ли те люди до севера, куда путь держали? Или, может, упали случайно с обрыва в море, где смерть встретили? Минхён страшно желал именно этого.       И чёртов сияющий золотой ветвью арбалет. Он, как тогда, точно знает, где незнакомец стоял, когда пытался познакомиться. Помнит, в какой момент прогремел выстрел, после которого оружие выбросили в один из сугробов. Стоило ли так сгоряча бросать столь роскошную вещь?       Минхён поковылял к нужной куче снега, отвернувшись к отряду спиной, чтобы никто не увидел чего лишнего, а затем чуть развернул полы своего плаща, выпустив наружу крылья по самые локти. И запустил ладони в снег, попытавшись нащупать что-нибудь твёрдое и холодное. Юкхей находился позади, не придерживал, но старший тепло под поясницей чувствовал, будто парень руку свою держит неподалёку, готовый словить, случись что неожиданное или подведи в очередной раз нога.       И, видимо, Минхёново ковыряние в колком снегу оказалось как раз неожиданным, раз Вон тут же осторожно под лопатками дотронулся и стянул перчатки, взяв одну из них пальцами обеих рук и потянув отверстие в разные стороны.       — Давай-ка сюда.       Нелюдь обернулся через плечо, чтобы увидеть чуть беспокойный взгляд. Он вовсе не замёрз, ведь всю дорогу прятал кисти под плащом, где и держал повод совершенно расслабленно — Корнус не требовал, чтобы того вели или тянули, а шагал сам.       — Руку суй, говорю, — и это не требование вовсе, а очередная просьба. Юкхей вообще никогда от друга ничего не требовал.       И Минхён действительно погружает ладонь в эту нагретую изнутри кожаную перчатку, не с первого раза попадая пальцами в правильные полости. Терпеливый Юкхей помогает, поправляет где нужно и подтягивает до самых перьев, а затем и вторую вещицу расправляет, чтобы точно так же надеть.       Перчатки вона огромны, но, наверное, поэтому Минхёну так удобны. Когтям ничего не мешает, не впивается швами меж пальцев и не требует стряхнуть с себя, чтобы брезгливо откинуть подальше. Очень тёплые.       — Спасибо, — лишь негромко благодарит с кивком и тут же возвращается к копаниям.       Арбалета здесь нет.       — А я ведь помню, что он его выбросил, — и похрипывающий от холода голос дрогнул озадаченностью.       — Его долго перезаряжать, — осторожно пояснил Юкхей, присев на корточки поблизости и внимательно разглядывая образовавшуюся в сугробе дыру, — он, наверное, носил с собой заряженный и, выпустив снаряд, откинул, чтобы закончить ножом. Тяжелая, говоришь, была вещь?       — Тяжелая.       — Тем более.       И трупа нигде не оказалось. Даже припорошенный снегом, тот был бы заметен по характерной формы бугру на земле. Его, должно быть, унесли, но этому тоже нужны были доказательства.       Столкнулись они у дерева, где сейчас стоял Джэхён, так и разглядывая выбоину в стволе. И следы тот за собою оставил ровные и аккуратные, ни об кого мертвого не споткнувшись.       Походкой шаткой и дёрганой Минхён подошёл к недорыцарю поближе и присел на колени, что тут же обожгло от холода. Рана заныла, норовя разойтись и закровить вновь, но слишком поздно — кожа затянулась, образовав рубец, ощутимый даже сквозь ткань штанов. Рвалось что-то немногим глубже.       Копнув лишь немного, Минхён добрался до первых следов потасовки. Там, под свежим снегом, что нелюдь аккуратной кучкой сдвинул в сторону, образовался тёмно-багровый лёд. Лишь обратив на тот внимание, Юкхей тоже опустился и принялся освобождать всё больше пространства, залитого остывшей кровью, слишком тёмной для человеческой. Затем занятие подхватил и Господин Чон, а за ним и все остальные, что принялись расчищать полянку от землянки до самой тропы, по которой Кобыла Минхёна унесла.       Когда полная картина оказалась на всеобщем обозрении, Юкхей малость поник, а Минхён и вовсе застыл в непонимании.       Тут всё в крови, начиная от былого постоя лошадей, украшенного особенно большим пятном, на преодоление которого ушло бы точно не меньше трёх шагов, и заканчивая косой широкой полосой, уходящей в лес. И всё это такое тёмное, слишком ярко пахнущее металлом, знакомое.       — Я ведь ранил его… — обескураженно прошептал Минхён, продолжая вглядываться в рисунок на утрамбованном снегу, — я точно его ранил.       Здесь не было и капли человеческой крови.       А Юкхей только поближе оказался, приобнял за плечо и придвинул к себе поближе, успокаивающе похлопав ладонью.       — Да ладно, — послышался сзади один из знакомых голосов, что часто бросался шутками на привалах, — он, говорят, медведя голыми руками задушил, так что выжить в столкновении с этим парнем — уже победа.       Минхён во всё это не верит, а даже если бы и верил, не перестал бы себя за слабость корить. Но отчего-то в словах человека, которого парень совсем не знал, улавливалась неловкая попытка поддержать.       — Про него много говорят, — добавил Джэхён, расхаживающий поблизости и внимательно рассматривающий застывшую кровь, — на целую поэму хватит.       — В него и молния била, говорят, дважды, а он всё…       — Довольно, — перебил всё того же шутливого война Юкхей, ставший внезапно серьёзнее и в словах своих твёрже.       И Минхён на него посмотрел широко открытыми глазами, покрасневшими и высохшими на холодном воздухе. Он хотел послушать, хотел знать, с чем столкнулся, и что пережил. Но взгляд Вона, обращённый на него, вовсе не был строгим, а даже мелькнул лёгкой хитринкой.       — Оставим рассказы для привала, — и тут же напряжение спало. Не один нелюдь не привык видеть Юкхея отдающим приказы, и не один он выдохнул, когда выяснилось, что принц всего-то хотел получить от баек больше удовольствия, будучи сытым и обогретым пламенем очага, — остановимся здесь.       И, пусть Минхёну мало хотелось оставаться в месте, где его серьёзно ранили, присутствие Юкхея успокаивало. И не только его, но и каждого, кто совершенно внезапно относился к нему по-человечески.