Турмалиновые скалы

      Темнело всë раньше, а светало уже слишком поздно, чтобы примерно подсчитать, сколько их отряд отдыхал, а сколько находился в движении. Когда Вон объявил очередной привал, казалось, что время слишком раннее, а пройти удастся ещë дюжину миль, однако, пока лошадей привязывали и освобождали от веса, взгромождённого на сильные спины, уже и солнце склонилось до самых деревьев, лишь лучами проникая сквозь лес, даря холодно-розового света катастрофически мало.       Минхëн из-за мыслей своих почти ничего не видел, пока гремел немногочисленными пряжками ремней Корнусова седла. Он теперь мог сам за конём ухаживать, раз стоял на ногах порою довольно крепко. И управлялся с неизвестными приспособлениями крайне шустро, пока не пришëл в себя. Как пришëл — застопорился. Вне размышлений дела шли в гору, даже ныне неизведанные действия давались со спокойствием, но, стоило лишь задуматься о последовательностях, о логике, по которой эти вещи работали, как из нелюдя всë здравомыслие вышибало, и он уже мог лишь растерянно смотреть на простейшую застëжку. Всë в нëм работало неправильно — получалось часто лишь под впечатлением и на пустую голову, но, стоило хоть на мгновение задуматься о движении пальцев, как те деревенели.       Ему до ужаса, до застрявшего в глотке острого камня ненавистна мысль, что он человечьему мальчишке проиграл. На вид такому… Молодому и не умудрëнному опытом, с невинным лицом и, он готов поспорить, без единого шрама на теле. Минхëн, который столько травм за последние луны получил, столькому научился и, пусть не в битвах, но в кровавых стычках, не раз себя тренировал. Проиграл малохольному парню. Всего одному, вооруженному до смешного тонким ножом, невпопад отбивающему удары и паникующему.       Это было так больно. Думать не хочется, но тот скрипящий звук собственной кости, что получила пожизненную гравировку, звенел в ушах, и фантомная боль растягивалась по всей длине ноги, будто терновой ветвью под кровавыми мышцами елозили, раздирая в хлюпающую кашу уцелевшие ткани. Минхëну было стыдно за тот вскрик, ведь даже лишаясь перьев, потеряв брата и уши, он ни писка не издал, глаз не закрыл, взгляда от недруга не отвёл, пусть того от залившей лицо крови почти не видел. А тут взял, и вот так, будто слабак какой-то, не привыкший к боли, закричал.       Он растерял не силу, но свою злобу. Все ещë неистовствовал, но так вымученно и принуждëнно, заставляя себя каждый раз распаляться, потому что привык. Не потому что действительно ненавидел, а от желания эту ненависть сохранить. Остаться свирепым и несгибаемым, ведь вне агресси парень навряд ли мог за себя постоять, редко видел в том смысл. Он не хочет жить, ведь не понимает, для чего, но и умирать не планирует. Минхëн существует без цели, на одном зверином инстинкте протянуть подольше, внутри которого мягкое и слишком нежное: его уязвлëнная личность, тяжелая гордость и треснувшая отвага. Без своей злости парень ничуть не сильнее, не лучше и не выше людей.       В тот раз боль и жалость к себе, обида на обстоятельства и совершенно беспричинно напавшего бастарда оказались сильнее неприятия. То были эмоции слишком человеческие, чтобы Минхëн не испытывал к ним отвращения.       — Кто в темноте видит, тот огонь и разводит, — вполне справедливо предложил Господин Чон, рассёдлывающий своего поутихшего от усталости к вечеру жеребца. Но мужчина не прекращал мотать головой, чтобы первым заметить угрозу, если та вдруг появится или хоть какой шорох издаст, — слышал, боец?              «Боец» слышал, но именно поэтому фыркнул не слишком дружелюбно. Веток то натаскали с одной стороны засыпанной снегом халупы, а он, раненый и обозлённый из-за бастарда, находился с другой, где Корнуса привязали. На него просто опираться было удобнее всего — большой, тёплый и совершенно неподвижный, не покачивающийся и не норовящий уронить. Не задающий глупых вопросов и не донимающий разговорами. Не прерывающий моменты самобичевания и ненависти, которыми Минхëн дорожил, потому что они родные и важные, с самого детства близкие.       — Боец, разведи огонь, — в очередной раз прозвучало, но как-то играючи, мелодично даже.       — Мы замерзаем без огня, — послышалось с другой стороны.       Всё-таки люди омерзительны. Минхён продолжает себя в этом убеждать, потому как верить отказывается, что действительно каждый человек считает своим долгом приставать к нему, и без того измученному.       — И у нас совсем нет свободных рук, боец.       Юкхей стоял неподалёку, накидывая покрывало на Кобылу, чтобы та ночью не так мёрзла, и очень силился скрыть короткие прысканья и добрые усмешки. Это Минхёна тоже немало злило, ведь парень встал не на его сторону, а улыбался вместе со всеми.       — Что в этом смешного? — несдержанно выпалил полушёпотом, резко повернувшись к тут же застывшему Вону, выглядящему так, словно его за чем-то неприличным застукали. Тот взгляд отводил, очень неумело пытаясь серьёзное выражение своему лицу придать.       — Думаешь, они без тебя огонь не разведут?       — А для чего тогда просят? — пришлось дохромать поближе, чтобы никто точно не услышал споров.       А Юкхей смотрит на него, потом в сторону, в другую, головой шутливо мотает и глазами играет. Видно, что говорить ничего не хочет, но пытается подтолкнуть к ответу, заставить думать самостоятельно.       — Ну, ты тут, в отдалении, — пауза короткая, но той достаточно, чтобы начать усиленно гадать, в чём же дело, — со страшным лицом стоишь, грустишь и страдаешь, ни с кем не общаешься, — и взгляд исподлобья прищуренный.       Не понимает Минхён, как ни старается. Или не хочет понимать, потому что единственная посетившая голову мысль нереалистична и слишком наивна.       — Помоги им огонь развести, будь добр. Они очень хотят, чтобы это сделал ты.       Ещё раз оглянувшись по сторонам и убедившись, что никто за ними слишком навязчиво не наблюдал, Вон протянул руку и убрал прядь вьющихся волос с чужого лба, но та тут же вернулась на место. У Юкхея не было цели немного освободить старшему обзор — он лишь нашёл повод прикоснуться, которому Минхён не возражал. Нелюдь, на самом деле, едва сдержался от желания хорошенько повертеться, чтобы волосы под капюшоном запутать и растрепать. Чтобы Юкхей снова те поправил и холодными пальцами прикоснулся. Минхён так и не смог вернуть ему перчатки, пусть и порывался, встречая сопротивление и нежелание принять вещи обратно.       Смирившись со своею нелёгкой судьбой, он сдался. Раз уж Юкхей отдельно попросил, то парень, разумеется, поможет. И, чуть набрав холодного воздуха в грудь, медленно поплëлся к будущему костру, опираясь то на ствол дерева, то на низенькую крышу землянки, лишь бы не наступать на непослушную ногу. Все равно уже, что заметна слабость — эти люди чего только не успели увидеть, а что Минхëн самостоятельно ходит, без следующего по пятам Вона, это уже достижение. Из приватного остались одни лишь перья да уши, которые нелюдь продолжал держать в строжайшем секрете, не опуская капюшона и не снимая плаща.       — Держи, — только удалось услышать перед тем, как на глаза попался явно кем-то брошенный предмет, летящий сейчас прямо в Минхёна.       Изнурённое обществом и травмами тело реагировало на удивление молниеносно, но отчего-то необычно. Он привык уворачиваться, клониться в сторону и отскакивать, когда люди в него вещи кидают, но на сей раз без задней мысли мелкую безделушку поймал, не оступившись даже, потому что Джэхëн целился прямо в руки. Правильнее было думать, что это именно Чон как-то очень мастерски метнул, вынудив ловить, а не Минхён стал иначе к происходящему относиться.       Это небольшой приятный на ощупь мешочек из мягкой кожи, в котором уже знакомые инструменты — камешек небольшой да скрученная металлическая пластина. Не держась больше ни за что, Минхëн огибает шаткой и очень медленной походкой дом, приближается к уже правильно сложенной куче палок и присаживается рядом с нею. Приглядывается к основанию конструкции, сплошь покрытому сухим мхом и древесной стружкой, притом в количестве до того монструозном, чтобы и ребëнок любой сумел огонь раздобыть. От нелюдя всего лишь искра требовалась, ведь всë остальное уже сделали, но это самый первый раз, когда на него возложили хоть какую-то ответственность, доверились и позволили помогать, отвлечься от мысли, что опасность не миновала, а сам он сидел на пятне собственной старой крови.       Минхëн понял всë, когда ударил кремнем по кресалу первый раз, тут же пустив крохотные ярко-оранжевые крапинки, погасшие ещё в воздухе. Наврали эти люди. Им не нужна была его помощь, и руки свободные у тех точно имелись, чтобы самостоятельно управиться, но вот сам Минхëн нуждался в так любезно предоставленном занятии. Он же только ехал где-то поблизости, разговоры слушал и скромно в стороне оставался, не смотрел ни на кого особо, помалкивал и пользы не приносил. Не привык ничего не делать, грустил в отсутствие хоть какого-то труда, привыкший постоянно находиться в движении, напряжении и готовности к чему угодно. А теперь размяк. Даже на белок редких смотреть перестал, ведь лука с собою не имел, чтобы тех подстрелить. Этим занимались остальные. Они и охотились по дороге, и еду готовили, места для сна застилали, за лошадьми ухаживали, пока Минхëн среди них на всëм готовом существовал.       Чувство отвратительное. Он ведь старший брат, всегда ответственный и настороженный, несущий на пернатых плечах бремя заботы не только о себе, но и о ближних. Кормилец, защитник, а ещë непримиримый упрямец, не терпящий несогласий. Никак не зверушка редкая, которую от всего беречь надо и заботой окружать. Хуже, что эта забота не была Минхëну противна. Всë еще стыдно еë принимать, непривычно, ведь он еë видел крайне редко, но где-то глубже и сложнее — приятно.       Его, наверное, всем просто жалко, а вот жалость нелюдь ненавидел. И этой ненавистью преисполнившись, он прикусил один из пальцев перчатки, чтобы с лëгкостью ту стянуть, а затем сделать то же со второй, сгрести холодное огниво нагретыми руками и вторую искру высечь резко, тут же наклонившись, чтобы зачинающийся огонëк раздуть. Злился бесконечно. И ведь всë они для него сделали, лишь бы от мыслей отвлечь, даже специально побольше сухих растений положили, чтобы точно получилось костëр развести.              Он грустит тем сильнее, чем лучше к нему окружающие относятся, потому что это мир разрушает. Тот, каким его знает Минхëн, берëт и ломает. Он ненавидит быть неправым, ненавидит быть осуждëнным ни за что, но принимать доброту совершенно не умеет, ищет в ней подвох, а если того не находит, то непременно думает, что не заслужил хорошего отношения. В его голове не существует порядка, в котором не гнали бы прочь, не открещивались и не пытались навредить.       Минхён мягчает против своей воли, а мягкость от слабости отличается лишь названием, когда относится к нему. Юкхею можно быть мягким, не растеряв при том силы, но вот старшему такой роскоши не дозволено, потому что они думают по-разному и рождены для разных целей, для совершенно непохожих условий.       От долгого глядения на медленно расходящиеся языки пламени Минхён почти теряет зрение, что понимает лишь в момент, когда его от ничегонеделания и безрадостных мыслей отвлекают.       — Хорошо горит, — голос Господина Чона раздражал с каждой фразой всё меньше, — у тебя, вижу, опыт есть.       А Минхён по сторонам смотрит, промаргивается, чтобы пятна разноцветные из-под век вывести. Юкхея ищет, чтобы тот пришёл и от неловкости избавил, но тот лишь издалека наблюдает, переговариваясь улыбчиво с одним из людей, что в поклажах рылся и выгребал посуду с провизией.       Но больше, всё-таки, наблюдает. Готовый в любой момент вмешаться, однако не видящий этот самый момент. Вон заимел отвратительную привычку бросать друга на произвол судьбы, оставляя самостоятельно разбираться с людьми, с которыми просто не получалось разговаривать.       У Джэхёна с принцем не меньше, чем дружба настоящая, наставничество даже, в котором Юкхей был наставляемым. Этот мужчина — уважаемый для своих молодых лет человек, единственный, кто не страшится королевскую особу поучать. Минхён и на него тоже оборачивается, а Чон сидит на бревне, которого тут раньше не было, и только на огонь смотрит.       Неужели притащили, пока нелюдь с костром возился? И ведь не услышал ничего, шороха и скрипа снега не почуял. Это, должно быть, от того, что Юкхей этому недорыцарю доверял сильно. Настолько, что не мчался на выручку застигнутой врасплох гарпии, который также не стал придавать деревяшке большого значения. Если для Юкхея опасности нет, значит, той не существует.       — Что за история про колбасу? — и, раз Вон его в неловкое положение ставит, Минхён поступит точно так же.       Джэхён озадаченно в землю глядит, а потом улыбается немного перед тем, как глухо рассмеяться, чуть вжав голову в плечи.       — Ничего серьёзного, — пытается уверить, а глаза хитрые очень, — не думаю, что имею право говорить подобное о Его Высочестве.       Вот только с тех пор, как удалось замок покинуть и на приличное расстояние отойти, Джэхён ни разу Юкхея так не звал, что только подчёркивало открытый торг. Мужчина ждал, что Минхён за эту информацию решит побороться, поэтому ценность той нарочно завышал.       И был в своём плане очень убедителен — нелюдь, по природе умеренно-любопытный, сильнее прежнего захотел узнать, чего же такого компрометирующего в той истории, однако ничего взамен предложить не мог. У него в кармане деревянная ворона, в сумке — сияющий жук и несколько полупрозрачных камней. За спиною Минхëна нет интересных историй, забавных фактов или жизненного совета. Из перьев его украшений не смастерить, из крови яда не добыть, а клыки парень не отдаст. И без того дикция дурная, больно чеканная и резкая.       Он смотрит на Господина Чона, ждёт, когда тот назовёт цену рассказа, но мужчина лишь по бревну рядом с собой похлопывает, приглашая сесть. Минхёну и в снегу хорошо, но он, не вставая с места, осторожно пятится назад, приподнимаясь на руках и устраиваясь на самый краешек, чтобы подальше.       Думает уж, что, так и быть, сухарь может отдать, но только один или даже половину. Серединку, если точнее, потому что краешки нравятся самому. Но в сумку не лезет, а только держит этот зрительный контакт, нисколько неловкости не испытывая — все равно в гляделки его не одолеть. Уж Джэхён-то с ним из-за пристального взгляда точно подраться не захочет, раз дорожит Юкхеевым отношением.       — Ему тогда лет восемь было, что ли, — и, не предложив ничего в уплату, Минхëн оказался не готов к тому, что с ним действительно начнут делиться, — я постарше, но щуплый, а мы почти ровесниками выглядели, вот и водились изредка вместе, сбегали к морю и ломали там лëд, когда в замке совсем плохо дела шли. Я тогда сказал, что змеи похожи на сырую колбасу, и с тех пор он на неë не смотрит, пока не приготовят.       Это было… Разочарованием. Минхëн давно понял, что ожиданий строить нельзя, но сейчас действительно искренне ждал, что история будет хоть немного интересной, драматичной, может, или смешной, но та оказалась разве что глупой. По-скучному глупой и совершенно бездарной, явно не заслуживающей, чтобы ради неë приходилось с людьми говорить.       Он ничего не отвечает. Знает, что выражение лица может рассказать многим больше, чем рот, а выглядит парень крайне недовольным, пока Джэхëн отчего-то улыбается. Нечему тут радоваться. Соблазнил многообещающим началом, а в итоге полную бурду поведал, так ещë и сидел довольнëшенький, будто хоть кого-то смог впечатлить.       — Я тогда ему в постель одну подложил.       Смог.       — Меня потом высекли, но это того стоило.       Дважды.       Чон Джэхëн, на вид крайне честный и серьезный мужчина, не подложил бы ребенку, а уж тем более будущему королю, кольцо сырой колбасы в постель. И вот его Юкхей хочет в рыцари посвятить? Первым же делом? До таких злодеяний даже Минхëн в жизни бы не опустился.       И он широко открытыми от удивления глазами смотрит на Юкхея, что заметно притих, явно вслушиваясь в разговор и очень даже верно чувствуя, как его честь прямо сейчас порочат пред тем, кому хотелось бы стать защитой и опорой. Вот только Минхëн его с самого знакомства слишком серьезно не воспринимал, не ожидал изначально ни мужества, ни стойкости, ни более приземленных историй из детства. Нелюдь больше Джэхëну удивился, который точно не выглядел как злостный подкладыватель колбас в королевские постели. Такого о рыцарях не было написано в оставленной Донхëку книге.       Вообще, Минхëн думает, что это всё как-то не по-людски. Люди же убивают в основном, козни строят и в отсутствие недопонятых режут ещë и друг друга, лишь бы сильнее всех оказаться. Господин Чон Джэхëн из бесполезного разговора с гарпией точно должен был выгоду извлекать, иначе какой из него человек.       — Почему бездействуем?       От вопроса вздрогнул лишь Минхëн, до того погрузившийся в тайны человеческой природы, что из повествования нечаянно выпал.       Юкхею пришлось подойти поближе, чтобы не кричать с расстояния, и теперь тот стоял с другой стороны уже возвысившегося костра, подставляя его жару еле гнущиеся пальцы. Вместо ответа Минхëн по сторонам смотрит, вспоминает, куда же перчатки дел, и, найдя те неподалëку, протягивает, пытаясь привстать. А всë равно далековато, чтобы Вон те забрал. Тогда нелюдь намеревается подняться, но Вон подходит сам и наклоняется, пусть действие это было необязательным.       — Ты лучше надень, — шепчет, чтобы Джэхëн не услышал, как по-дружески Юкхей с лесной хтонью беседует.       А Джэхëн сидел-то всего в полутора ярдах и слышал прекрасно, лишь посмеявшись про себя Юкхеевой наивности.       — Я под плащом руки ношу, — Минхëн прямо в глаза смотрит на редкость убедительно, — а ты ими во все стороны машешь.       Чтение по губам не было сильной стороной Вона, но именно старшего он понимал всегда. Разумеется, не от того, что многие разговоры смотрел на эти самые губы, небольшие и часто сомкнутые от длительного молчания, из которого Минхëна становилось все сложнее вытащить.       Тех навыков невербального понимания лесного жителя, что Юкхей заимел, было достаточно, чтобы уловить довольно четкое, но все же беззвучное «пальцы отвалятся — не смогу есть ложкой». И ведь правда — Минхëну больше не на кого будет украдкой поглядывать, чтобы вспомнить, как правильно держать столовые приборы. По нему каждый раз видно, что нескольких часов достаточно для утраты навыков неполной, но очень весомой. Друг, кажется, каждый раз по-новой учился.       На это тяжело смотреть. У нелюдя все получается, если немного подтолкнуть, вот только заметно сильно, что это ему неудобство причиняет. Нет у Минхëна привычки к хорошим манерам, и, как бы тот ни старался, Юкхей не считает эти старания оправданными. Не видит смысла так изворачиваться и себя ломать ради вещи, от которой пальцы немеют.       Минхëн слишком взрослый, чтобы учиться. Вон не может перестать думать об этом, особенно когда подходит ближе, чтобы перчатки все-таки забрать. Не понимает, откуда у нелюдя, застрявшего душою в том же мертвом лесу с его нечеловеческими устоями, могут быть такие живые, полные надежды и принятия глаза. Даже будучи не готовым к переменам, тот согласен через себя переступать, и это вселяет в Юкхея отвагу — ему тоже так научиться надо.       — Он тебе что-то нехорошее сказал? — Вон хотел задать вовсе не этот вопрос, но не решился попросту среди лишних людей.       — Вовсе нет.       А Минхëну не понятно, отчего Юкхей так скоро взгляд отводит, и совсем его пальцев не касается, когда возвращает себе вещи. У них так не принято, чтобы исключительно по делу, без поползновений вполне добровольных, но от того не менее тайных и стыдливых.       — Про колбасу рассказал, — вредность оказалась сильнее, но Минхён готов поклясться, что терпел изо всех сил. Клятвы для него, оказалось, веса не имели, а вот внезапно сменившиеся Юкхеевы жесты — ещё как.       Трудно привыкнуть к серьёзному и не улыбчивому Юкхею, чьи глаза имели форму весьма печальную в смысле самом прямом. Это не что-то глубинное или метафорическое, а самый настоящий факт, основанный на беспристрастном наблюдении, если бы только хоть один Минхёнов на Юкхея взгляд был беспристрастным. Даже после признания, что гарпии теперь чужой секрет известен, парень спокойного выражения своего не скинул, но кое-что всё-таки было. Не то похолодало резко, пусть никто этого не ощутил, не то у Вона жар начался, но тот действительно покраснел еле заметно. Никто и внимания бы не обратил, если бы не мгновенно раскалившиеся уши, что тайны умели хранить куда как хуже.       И у Минхёна будто не болит ничего. Юкхей по-настоящему смущён, но очень старается это скрыть. Он вообще много чего скрывает, но всякий раз, как удаётся это раскусить, приходит облегчение. Нелюдь продолжал убеждать себя, что Вон остался прежним, и каждое чужое упущение это убеждение лишь подкрепляло. Будущего короля такой пустяк в жизни не застал бы врасплох, но того юношу, с которым Минхён провёл немало лун, очень даже.       Теперь неизвестно, кто был самой большой угрозой для Юкхеева авторитета: Господин Чон Джэхён со своими историями из детства или Минхён, присутствие которого в отряде оставалось загадкой с одной единственой оговоркой. Вон к нему как-то нездорово привязан, и это каждому заметно.       Ответа так и не последовало. Его Высочество так старательно со своими эмоциями боролся, что не нашëл, как бы ему ловко из ситуации отнюдь не ловкой вывернуться. А Минхëн на него всë смотрел. Наверное, стоило и впрямь так нарваться и позволить себя ранить, лишь бы сидеть перед сейчас стоящим напротив принцем — иначе просто не довелоь бы увидеть того с подобного ракурса. Ещë статнее кажется, выше и шире. Ему идут тëплые вещи и этот меховой воротник, кажется, волчий, что точно пару дюймов в плечах прибавлял. И торчащая из-под плаща серебристая рукоять меча с неровным чëрным камнем в навершии, тоже шла, пусть Минхëн все ещë считал, что тому осколку турмалина не место в оружии. Человеческие вещи, все-таки, очень красивые, если это не нарушающие природные законы кривые и косые постройки, от которых голова кружится.       Бледнее Юкхеево лицо не становилось. Их зрительный контакт перерос в любопытное разглядывание с обеих сторон, словно двое тысячу лет друг друга не видели, и теперь нашли не слишком подходящий момент, чтобы пробелы восполнить.       Нечто неправильное и неестественное, донëсшееся с обратной стороны землянки, первым расслышал Минхëн, и ткань его натянутого на голову капюшона шелохнулась от двинувшегося уха. Что-то заскрипело жалобно и сухо, заставив обернуться, и этот жест Юкхея с Джэхëном склонил взяться за оружие, так и оставив то в ножнах.       А затем грохот, тягучий и глухой треск гнилого дерева, за которым последовала порывистая и громкая ругань голоса очень знакомого. Минхëн таких слов ещë не слышал, но те не сулили ничего хорошего. Брань в этом отряде звучала крайне редко.       Господин Чон тут же соскочил, и, подав одному из неподалëку стоящих ребят жест рукой, слишком тихой для человека походкой двинулся полукругом к источнику шума, так и не сняв ладони с рукояти меча.       Через мгновение Минхëн перестал видеть землянку — Юкхей встал прямо перед ним, загораживая обзор, но куда более заслоняя самого нелюдя, что даже к своему кинжалу не притронулся, явно не готовый защищаться. Он разве что осторожно одну руку из-под плаща высунул, так и придерживая второй чёрное полотно, чтобы перьев не показать, и схватился уже за плащ Юкхея, чтобы на себя внимание обратить.       Но Вон оставался неподвижен и собран, среди повисшей тишины дышал слишком тяжело и громко, и шерсть на его воротнике от ветра шуршала непозволительно заметно. Минхëн слышит всë, потому и тянет на себя, не боясь отвлечь от важного и опасного. Здесь нет ни того, ни другого.       — Кто-то проломил стену, — шепчет, а Юкхей не отвечает, — из наших. Всë хорошо.       И сколь бы каждый из находящихся здесь людей ни был бдителен, до Минхëна доходит в первую очередь. Он слишком привык быть начеку и реагировать на каждый шорох, на любой незнакомый и неестественный запах. Даже будучи почти расслабленным, слишком сконцентрированным на Юкхее, забывшим обо всём на свете, он заметил неладное первым. И сейчас раньше всех знал, что именно происходит.       Ни одна тварь не подобралась бы незамеченной столь близко, а вот звуки шагов абсолютно все уже знакомы. Каждый тут ходит по-разному, и Минхён запомнил тех, на чьё присутствие не стоит реагировать слишком остро ради собственного спокойствия.       — Вот же рухлядь!       После первых же громких слов, что не были ругательствами, по округе пронёсся низкий смех, очень живой и весёлый, ставший через время уже подозрительным. Это был Господин Чон Джэхён, хохочущий так долго и нарочито, чтобы каждый понял, что кто-то из них несусветный идиот, заслуживающий пожизненных шуток.       Затем мужчина вновь появился, но уже держа за шкирку одного из отряда, извалянного в пыли и отряхивающего руки. Подкладыватель колбас, недорыцарь и, кажется, негласный опекун для своры не слишком возрастных дураков, вызывал всё больше неоднозначных мыслей. Минхён ему совсем не доверяет — больно хорошим тот кажется.       — Ну и дом! Двери нет, окна заколочены, — и тут же Чон откинул ворвавшегося в заброшенную землянку парня, сделав то на удивление мягко. Минхён думал, что это два противоположных понятия. Ни один жест, ни одно Джэхёново слово не были оскорбительными и никем таковыми не воспринимались, — и этот занозы до старости доставать будет. Доволен?       Юкхей, наконец, расслабился, опустив плечи и сделав шаг назад так, чтобы они с нелюдем оказались на одной воображаемой линии. Виновник беспорядка только рассмеялся стыдливо и постарался скрыться от глаз, что на него измотанно уставились. Переполошил всех, жути нагнал, и теперь старательно делал вид, что не при делах.       — Говорит, его твоя кобыла пихнула, а он за стену ухватиться пытался, — заговорчески пояснил Чон полушепотом, едва оказавшись рядом. Минхён себе уже шею свернул, чтобы уследить за всем и каждым, — так что часть твоей вины присутствует.       Теперь настала очередь стыдиться и для Вона. Джэхён имел поразительную способность оказывать влияние на любого, кто находился рядом, вселять чувство вины или подбадривать самыми простыми словами.       — Кто не боится обвала, может спать внутри.

***

      Всё стало как-то просто. Стемнело окончательно, и вся шайка обосновалась вокруг костра — кто на бревне, появление которого так и осталось загадкой, а кто на собственных сумках. Когда Вон объявил привал, когда таскали ветки для обогрева, когда по-простому на огне готовили, люди выглядели все до одного уставшими и сонными, но, стоило лишь устроиться удобнее и разлить еду по плошкам, ожили.       Минхëну нравится горячее, но привыкнуть к этому тяжело. За всë время в пути парень ни разу не ощущал вкус пищи, потому что язык его был перманентно обожжëн — не имелось привычки ни дуть, чтобы остыло, ни ждать, да и не знал он как-то, что еда может кусать в ответ.       Ему, как больному и самому уязвимому, уступили место поудобнее, поэтому зад не мëрз и хвост оставался удобно прикрыт. Юкхей на правах «Его Высочества» сидел рядом, порой на друга поглядывая и свою ложку в его порцию окуная, чтобы лишний кусок мяса подложить, пока никто не видит. От этого до того неловко, что как бы кто ни начал едой кидаться друг в друга.       Разговоры только и были, что о занозах после проделанной в домике дыры и усталости, однако никто не выглядел павшим духом или хоть сколько-нибудь разуверившимся в успех. Они все на что-то надеялись, а Минхëн этой надежды мало разделял.       — Так и что, — обратился внезапно к Юкхею один из бойцов, даже не потрудившись еду проглотить, — Вы уверены, что то бастард покойного короля?       Вон только улыбнулся еле заметно, очень слабо и измотанно.       — Теперь да.       Ни тела не нашли, ни даже крови. Минхëн почти всю свою потерял, если ощущениям доверять, а тот ублюдок ни капли не обронил. И хромота обещает долго не оставлять, боль не отступает, слабость бесконечная донимает. А мальчишка, наверное, здоров, ходит сейчас где-то поблизости и что-то вынюхивает. Для чего бы чужаку сюда соваться, где слишком холодно и совсем никого нет?       — Плохи наши дела, — пробубнил ещë один, подкидывая хворост в ничуть не утративший силы огонь, от жара которого лица отряда покраснели, — учитывая слухи.       И тут началось.       «Говорят, его ни меч, ни копьë не берëт»       «Сын колдуньи»       «Он ночами волком оборачивается»       И молния то в него дважды била, и медведя задавил, будучи безоружным, и стреляет с мили в цель размером с горошину. Молодой и амбициозный любитель дуэлей, ещë ни одной не проигравший, редкий сердцеед и поразительной сноровки боец, что не родился даже, а пешком из чрева ведьмы-матери вышел. С рогами и в шерсти.       Даже не имея человеческого опыта, Минхëн считает это глупостью несусветной. Перед ним в тот день был напуганный, но отчаянно пытающийся умертвить лесную тварь мальчишка, будто в этом имелся хоть какой-то смысл или весомая причина. Порезал, почти убил и оскорбил страшно, победил. Но все-таки обычный людской парень, без рогов и ещë чего потустороннего.       И это было самым отвратительным. Будь те слухи хоть каплю правдоподобными, Минхëну наверняка стало бы легче от мысли, что с чудовищем столкнулся и умудрился выжить, но он то знает, что именно видел, и не может себе проигрыш простить.       — Наверняка известно лишь, что в четырнадцать лет он повёл войско из двадцати человек против полутора сотен бунтовщиков, когда по их Королевству пронеслась волна беспорядков. И одержал победу, потеряв всего шестерых. После этого Король признал его своим сыном, и, называя его «бастардом», мы лишь преуменьшаем проблемы, которыми обзавелись. Он полноправный принц запада.       Господин Чон знал много, рассказывал чётко и негромко, заставляя всех остальных затаиться и слушать. Но больше всех тот смотрел на Минхёна, ведь нелюдь, кажется, был осведомлён в куда меньшей степени, чем остальные, отчего пытался запомнить как можно больше.       — Какая разница, принц или бастард, — недовольно донеслось со стороны парня, что и без того сегодня шума навёл, — сколько их там, принцев этих? Шестеро? И он младший? У него ни власти, ни крови.       — Уже четверо, включая его. Убийство двоих братьев тоже ему приписывают.       После слов Джэхëна прекратились и шепотки, и смех редкий совсем прервался. Повисла тишина тяжелая и неловкая, в которой треск костра казался лишëнным всяких манер и понимания, когда именно стоит поутихнуть. Кто-то начал переглядываться, остальные глаза опустили, но Минхëн посмотрел на Юкхея. У них обоих есть братья, и кажется, словно здесь надо бы мнение на этот счёт иметь общее. Среди людей убивать врагов не зазорно, убивать за дело — и вовсе честно. Братьев нельзя. Ни старших, ни младших, ни даже нелюбимых.       Минхëн невольно представляет, как убил бы собственного.       Без причины, потому что причин никогда не было. От этой мысли дурно, озноб пробивает и пальцы, держащиеся за ещë теплую плошку с супом, холодеют. Ему больше не нравилось понимать людей, примеряя на себя их ситуации.       И, судя по хмурым Юкхеевым бровям и обращенному в темноту леса взгляду, ему тоже мысли о братоубийстве мало нравились. С братьями можно драться, игнорировать в качестве наказания, запрещать и поучать в форме хоть сколько грубой, но убить?       У всех братья разные — иначе бы им с Донхёком не понадобились имена. Он не желает думать, что у некоторых они заслужили смерть.       Но Юкхей недолго был озадачен и понур. Как-то слишком недолго, если брать в рассчёт его последние упаднические настроения. Кончилась его задумчивость в момент, когда тот наклонился поближе и прошептал «Поэтому и боец».       Наверное, и впрямь Минхён это уничижительно звучащее прозвище заслужил. Может, то и вовсе не поражение было, раз выжить удалось после встречи с человеком, слухи о котором были до того громкими и мистическими? А всё равно гадко — не стоило то бесполезное столкновение полученных ран и жалостливых взглядов.       Его еда остыла, а все сошлись на том, что попали в передрягу, едва ли описуемую с помощью слов, допустимых в присутствии королевской особы.       Со временем котелок совсем опустел, посуду попрятали, а разговоры утихли. Люди расходились по одному, и оказалось, что каждый из них был бесстрашен — все вызвались спать внутри не внушающей доверия землянки, где уже развели костерок, мерцающий сквозь узкие щели гнилых брёвен. Это, должно быть, человеческая потребность находиться в замкнутом пространстве, которую Минхён никак не мог разделить, пусть и опасался, что вот-вот придётся.       Он почти отказался от сна на деревьях, видя в тех безопасности не больше, чем подле Юкхея. На земле тоже хорошо. И на кровати неплохо было. Выяснилось, что парню по большому счёту всё равно, где спать и в целом находиться, а за желания продолжали бороться одни привычки да неумение принять, что люди тоже не дураки. И придумки их удобные. Не может он разрешить себе в этом признаться.       Когда осталось трое, Минхён мог бы сказать, что предугадал состав нежелающих спать заранее. Он, Юкхей да Господин Чон, уже дремлющий на этом бревне, где они устроились втроём, облепив Вона с двух сторон, подобно птичкам на ветке.       — Идите уже, — им и в тишине было тепло, приятно без наконец смолкших голосов, но Джэхёну приспичило это спокойствие нарушить, — сегодня я покараулю.       Этот мужчина продолжал закреплять свой образ самого ответственного человека в отряде. Всегда бдительный, внимательный к окружающим, но вместе с тем и шутливый в меру, чтобы не казаться слишком уж назидательным. И он определенно был чрезмерно зациклен на всеобщем благополучии. Слишком сильно, чтобы следить за собственным.       — Ночь сегодня тихая, — Юкхей это видел прекрасно, — думаю, сегодня можно довериться мне, не считаешь?       — Неужто Его Высочество снизойдёт до такого?       А смех у Чона раскатистый и низкий.       — Рискуешь своим титулом.       — Будущим титулом, — и тот встал, похлопав Вона по плечу безо всяких споров, — не натворите здесь ничего.       Минхён внимательно слушал, как чужие скрипучие из-за снега шаги утихали, огибая землянку, в которой окончательно исчезли. Теперь то он мог открыто говорить, пусть и шёпотом почти беззвучным. На случай, если кто подслушивать будет.       Но не он один ждал подходящего момента.       — Ты плохо ешь.       — А тебе лишь бы в рот мне заглядывать.       Много говорить отрадно, но слышать Юкхеев тихий хохоток — ещё лучше. Пусть заглядывает, куда хочет, ведь Минхёну не жалко вовсе.       — Мы в заднице, да?       В этом слове согласных было так много, что от Минхëна оно прозвучало даже хуже, чем от любого другого, но Вона это только веселило и самую малость беспокоило.       — Неделя с людьми, и ты уже вот так говоришь, да? — и Вон поворачивается к нему всем телом, улыбается широко и смотрит так внимательно, словно ответа не ждëт даже, а готовится высматривать тот на чужом лице.       Минхëну от этого неловко, и он лишь отползает по бревну в сторону, будучи давным-давно на самом его конце. Осторожно пальцами тянет край своего капюшона в сторону, чтобы укрыться сильнее и спрятаться, но так, чтобы Юкхей видел — нелюдь это нарочно.       Однако ткань почему-то с другой стороны принимаются осторожно перетягивать, и через мгновение Минхëн сидит уже без капюшона совсем, головой вертит и надышаться пытается. В нëм плохо слышно, иногда жарко и многого не видно, а снять можно лишь когда все спят, пусть это «можно» сам парень и установил, не желая показывать отряду свои нечеловеческие части.       Ночь и правда чудесная. Они отошли от моря достаточно далеко, чтобы холод не терзал так сильно, и ветра тут мягкие и щадящие, воздух теплее, снег пушистый. Никто больше не мëрз, но и волков здесь не водилось. Им, наверное, можно было спать со всеми остальными, ведь опасность не ощущалась даже Минхёном.       — Это плохо? Так говорить.       — Нет, — Юкхей плечами пожимает и хмурится, вытягивает шею, чтобы на Минхëна свысока посмотреть, а потом с интересом тянет пальцами волосы у него на макушке.       Минхëн тут же свою голову трогает, чтобы понять, чего такого могло понадобиться Вону. И с ужасом обнаруживает, что из-за капюшона его волосы примялись, образуя поверхность почти плоскую, и наверняка делая его голову просто по-дурацки нелепой.       А затем копошится, елозит и судорожно ворошит непослушные пряди, чтобы тем привычный вид вернуть. И вертится до тех пор, пока не вздыхает тяжело и не поникает, наклоняясь вперëд, словно из желания в костëр затухающий лицом пасть. Минхëна это почему-то беспокоит, и Юкхей это не впервые наблюдает, так и не осознав причин беспокойства.       — Хорошо выглядит, — лишь выдаëт заключение настолько сухое, насколько мог. Это была скорее надежда, что если он сам не придаст виду чужих кудрей значения, то и старший перестанет беспокоиться.       Но это ведь ненастоящее. Юкхею тяжело даëтся констатация фактов, когда речь идет о Минхëне, ведь «хорошо» — не то слово. Вон его считает нечеловечески чарующим, и совсем этому не удивлëн. Не человек же, значит, всë сходится.       Вот только Минхëн будто не должен волноваться о таком. Ни о волосах, ни о новом шраме, что обещает быть ужаснее всех предыдущих. В лесу ведь жил, навряд ли заботясь о телесном и напускном, а лишь о насущном и необходимом.       Но это происходило ещë задолго до сегодняшнего дня. Юкхей всего единожды беззлобно посмеялся над его торчащими волосами почти полгода назад, но с тех пор усвоил, что Минхëн реагирует на такое совершенно неожиданным образом. Вон задевал что-то очень потаëнное и тëмное, чего даже существовать не должно было, но оно существовало.       Что-то, что тот принëс с собою из мертвого леса и протащил через всю жизнь, что прятал от взгляда Вона и, кажется, иногда сам забывал, что имеет при себе. Но оно порою выпадало то из кармана, то из сумки, и иногда о землю гремело так оглушительно, что Юкхей замечал и задумывался. Он знает, что это. Не знает, откуда взялось, и как это отобрать.       Но все-таки пытается, когда нарочно шуршит своею одеждой так, чтобы ладонь, устроенная на чужой голове, не стала неожиданностью. Минхëн не шевелится, дышит тихо, и вверх клубы полупрозрачного пара поднимает.       — Чем ты так встревожен?       В ответ только покачивание, пожимание плечами неуверенное, и неизвестно, в чëм именно нелюдь сомневается: в своих тревогах или том, стоит ли ими поделиться.       Не найдя внутри себя ясности, Минхëн поворачивается неспешно, так и оставаясь полусогнутым, и смотрит, рассматривает даже Юкхея, изучает и ищет подсказки, будто младший действительно мог помочь разобраться с тем, что творилось в голове.       — Всем.       Юкхей, который пытался сделать лучше, безболезненнее и комфортнее, после одного единственно слова осознал, что провалился, и от мысли этой язык проглотил, так и не найдя сил на оправдания. Минхён ведь совершенно неприхотлив, многого к себе не требует, пусть полное право на то имеет после всего по вине Вона произошедшего. И даже ему не удалось угодить.       Но взгляд напротив не был осуждающим, полнился смирением и покоем. Минхëн в этой путанице не страдал, свыкся с нею и делал лишь необходимое. Продолжал двигаться в надежде, что где-нибудь окажется. Он адаптировался ко всему, но считалось ли оно адаптацией, если приходилось через силу делать, из одного чувства долга и необходимости перетерпеть?       — Эти люди милы со мной, пусть я совсем не мил с ними, — из-под обычно высоких, но сейчас опущенных хмуро бровей глаза Минхёна выглядят совсем иначе, даже в свете костра чёрные и задумчивые, — почему? Из-за тебя?       Юкхей, так и не убрав ладонь с чужой головы, выдыхает шумно и едва улыбается, когда большой палец устраивает на чужом лбу, чтобы насильно разгладить образовавшуюся морщину. Нелюдь и без этого достаточно красноречив, но так чуть сильнее на человека похож, гораздо безобиднее выглядит и словно не таким отягощённым обстоятельствами.       — Из-за тебя, — и отвечает легко, потому что нисколько не сомневается, — почему бы им не быть с тобою милыми?       Этот вопрос нехороший, потому что не существовало слов, удобных для Минхёна. Ему, наверное, стоило перечислить, что именно тот считает в себе недостойным мягкого отношения, но вдруг Юкхей не знает? Вдруг всерьёз ничего из этого не видит, а Минхён ему закрытые на недостатки глаза случайно откроет и один останется?       Он ведь уверен, что они дружат исключительно потому, что Юкхей не до всего сумел своим умом дойти, всё ещё видел пред собой раненого человечьего мальчишку, не совершившего ничего из того, что Минхён уже успел натворить и был готов натворить в будущем, если придётся. Он не рассматривает вариант, в котором Вону известно всё и даже больше, ведь тот в своих миротворческих воззрениях слишком твёрд, чтобы держать поблизости кого-то настолько иного.       — Им, разумеется, важно моё расположение, — и, пусть его лицо выглядит серьёзным, жесты абсолютно детские. Какой вообще принц в разговоре со стремительно теряющим дух нелюдем будет с его упавшими на лоб волосами бездумно поигрывать? — но и подобных тебе они не видели раньше. Представь, что среди всех убегающих от тебя зайцев появится один, что подойдёт и о ногу тереться будет.       Минхён не видит связи.       — Значит, поймать его будет легче.       — Либо его можно не ловить. Как и любого, кто ведёт себя отлично от привычного. За такими наблюдать хочется, поближе узнать, причины выяснить, понимаешь?       Разумеется, парень понимает. Однако понимает по-своему — слишком буквально.       — Я не трусь ни о чьи ноги.       Юкхей растягивает губы, но то не улыбка, а скорее неловкая попытка смех сдержать.       — Как и гарпии обычно не дерутся с принцами враждебных королевств.       От лукавой улыбки к горлу Минхёна подступает возмущение, и он резко выпрямляется, тут же выпаливая шёпотом шипящее:       — Откуда я мог знать?!       И последнее, чего нелюдь мог ожидать, Юкхей выдаёт очень четко и ясно — веселье. Он почти давится смехом, но всё-таки не над Минхёном смеётся, не над его глупостью, а будто… Умиляется.       Минхён ведь сцепился с человеком столь же важным, что и опасным, почти погиб в этом столкновении, а теперь глядел так, будто самой обидной в ситуации была именно неосведомлённость. Не ранение, не унижение от бастарда, как только его кровь ни назвавшего, а простое и безобидное Юкхеево замечание, что да — то был не просто сельский негодяй.       — Никто тебя не винит, — тут же поспешил заверить Вон, — это было смело. Смелые, будь то люди или нет, всегда вызывают интерес. Разумеется, они милы с тобой, потому что хотят узнать.       И снова уже привычное молчание. Минхён думает слишком много и корит себя за это. В стремительно гниющем Королевстве, полнящемся варгами, он был на грани смерти много раз, и сейчас продолжал страдать от слабости и болей, туманности будущего и невозможности вернуться в прошлое, от которого добровольно отрëкся. Но даже имея проблемы почти осязаемые, более всего парень оказался подавлен из-за вещи слишком человеческой и далëкой — отношения окружающих.       Какой-то своей частью он скучал по временам, когда из проблем было отсутствие крыши над головой и еды, ведь их решение было только его личной болью. Люди всë усложняли, но хуже всего делал Юкхей, которому так хотелось быть близким, нравиться хотелось и помогать. Отношение окружающих выходило за рамки ответственности Минхëна, он совсем не мог его контролировать и как-то повлиять, потому что не знал, как должен себя вести, и совершенно не желал ни под кого подстраиваться, даже если бы умел.       И в волчьей пасти нелюдь не ощущал бы себя столь же бессильным.       — Отмирай, — Вон продвигается так близко, почти вплотную, а всë равно свои длинные, никуда не помещающиеся ноги, держит подальше, чтобы бедром случайно не задеть заживающую рану, — у нас всё будет хорошо. Я тебя в обиду не дам, вот увидишь.       Минхëн и сам себя в обиду не даст, но это приятно. Приятно даже сквозь толщу сомнений и беспокойств, сквозь многочисленные слои одежды, через которые тепло Юкхеева плеча ощущается.       — И ты в это веришь?       Не нужно смотреть на парня, чтобы знать — тот улыбается снова совершенно не к месту, будто говорит об одном, но думает о совершенно другом, радостном и, может, даже смешном.       — Мне не нужна вера, Минхён, — а у Минхёна дежавю явное, и он на Вона смотрит, чтобы наткнуться на светлые глаза, — почему я должен верить вместо того, чтобы действовать?       Юкхей ушлый. Всё-то он помнит, даже спустя полгода находит момент, чтобы подковырнуть фразой, которую сам нелюдь ещё давно на эмоциях кинул. И глядит так пристально и убедительно, совсем близко находится и вселяет уверенность, которой у Минхёна было мало до невозможности.       Ему этого так не хватало.       Пусть вокруг будет сколь угодно много людей, их дурацких построек, от которых голова кружится, и даже разговоров, что парень продолжит игнорировать. Лишь бы Вон в это время где-нибудь рядом крутился, смотрел так же и по волосам гладил.       И все-таки "хорошо" было слишком растяжимым и разным для них обоих понятием. Минхëн едва мирился с этой мыслью, и всякий раз подмечал, до чего отличные им нужны были вещи, чтобы быть в порядке. У Минхëна единственного во фляге вода вместо вина, и никакие замки и дворцы ему не слишком нравятся. Шутки людские он не считает смешными, болтовню их поддержать не может и не пытается, с одеждой чуть более сложной, чем сейчас на нëм была, справляется отвратительно. Ко всему привыкает очень болезненно, пусть и знает, что в холодном лесу было многим хуже.       Вытащить Минхëна из тьмы было решением очень спорным. Юкхей это сделал, мир показал, столько полезных и приятных вещей, но так невовремя выяснилось, что Минхëну свет противен.       Вон вовсе не этого хотел. У нелюдя был шанс передумать, залечить раны и уйти, пусть даже хромая, ведь это уже куда безопаснее, чем оставаться подле принца. Столько неуверенности он видит в больших глазах напротив, что почти готов спросить, точно ли Минхëн хочет продолжать этот путь, да не решается.       Боится, что и впрямь не точно.       Только наклоняется поближе и лбом о него легонько ударяется, притирается чуть и вздыхает, глаза прикрывая. Минхëн, как вернулся, ни разу от его прикосновений не пытался ускользнуть, словно что в нëм незримое изменилось.       — Устал? — голос Юкхея звучит совсем глухо.       — Не устал, — в это верилось слишком слабо.       Старший все еще много спал, не просыпался даже, когда Вон его на коня закидывал, порой в дороге сидя подрëмывал, и проваливался в сон всегда быстро, еле из того вырываясь, если сильно постараться разбудить. Стал чуть медлительнее, реагировал на окружение очень запоздало и даже говорил будто вкрадчивее.       — У меня ещë остались сухари.       Видя чужое состояние, Юкхей только и пытался скрасить его хоть мелкими радостями. Всегда был рядом, много обо всëм глупом и неважном рассказывал, вслух планировал, что во дворце обязательно подыщет самый укромный угол, самую далëкую комнату, чтобы другу его было хорошо там.       — Твой отец странный…       — Сухарь тебе, может, дать?       — Почему такой?       Ни разу до этого Юкхей не вздыхал так громко и обречëнно, не глядел так умоляюще и не выражал молча очень понятное нежелание делиться, но Минхëну нужно получить своë любой ценой. Неопределëнностей в его жизни стало слишком много, и Вону он не позволит быть их началом.       — Держишь рядом, но знать мне нельзя?       И этим бьет по больному. Знает, что Юкхей перед ним никакой власти и силы не имеет, что прогнëтся запросто из одного чувства вины, коим полнится за вещи, в которых нисколько не был повинен. Не причастен он к тому, в каком состоянии нелюдь пришëл, но тот ведь ради него огромный путь проделал, и ответственность юноша взял на себя.       — Ты не представляешь, какие ужасные вещи творишь со мной…       Хочется возразить. Он ещë как представляет. Думает, что представляет, и готов пойти на подлость, на откровенные подначивания, лишь бы выведать хоть что-то, а не теряться в догадках и выдумывать. Знает, что Вон ему в жизни не откажет, и считает, что имеет полное право быть в курсе происходящего, чтобы продолжать оставаться на верной стороне, поступать по совести, пусть и очень личной.       Но видит Юкхеево лицо. Тот его не судит, а лишь смотрит с откровенной нежностью, очень тягучей и почти ощутимой тактильно на щеках и кончиках совсем немного подмерзших ушей.       Нет, Минхëн понятия не имел, что именно творит с Юкхеем. И от осознания этого парень невольно сглатывает, пусть зрительный контакт прерывать не спешит. Вон давно так не смотрел, а редкие вещи всегда самые ценные — их надо брать, пока остальные отвернулись.       — Я чувствую себя полным идиотом.       Минхëн испытывал то же самое, если отмести неописуемое покалывание в основании шеи и жар в груди, возникший будто не к месту из ниоткуда.       — Я ведь пришëл сюда с мотивом, — Юкхей оглянулся на землянку, от которой ни шороха не слышалось, и зазвучал так тихо, что даже гарпии пришлось напрячься, чтобы каждое слово разобрать, — а теперь думаю, что сильно ошибаюсь. Всю дорогу до крепости я размышлял о тех письмах, что оставил после себя Ренджун, и был так зол…       Нестерпимо тяжело признаваться, но за время их разлуки нелюдь не научился читать. Не выяснил ничего о записях, не смог те разобрать, а потом и книгу саму брату оставил, окончательно отрезав себе пути к истине. Он не знал ничего о переживаниях младшего, не сумел оправдать его вложенные старания и вечера, проведëнные за изучением букв и слов.       Минхëн прокашливается, пользуется молчанием и смотрит с неуверенностью, бегая взглядом по чужому лицу в надежде, что Юкхей сам о проблеме догадается, ведь озвучивать ту стыдно. Как обычно. Сам поймет, сам пояснит, разжуëт, в рот положит, поможет.       Это не могло длиться вечно, ведь беспомощность как ничто другое уязвляла его достоинство.       — Я не смог разобрать послания, — это была самая чёткая и верная фраза из всех, что Минхëн когда-либо произносил, потому что именно еë не желал повторять ни при каких обстоятельствах. Нужно было донести с первого раза, — я не знаю, что случилось в твоей семье.       Лицо Вона сделалось удивленным, но вместе с тем наполнилось горьким осознанием, что проступков у него многим больше, чем он помнил. Минхён был рядом, а затем через всë королевство прошëл, чтобы снова поблизости оказаться, не догадываясь при том, во что ввязывается, и для чего точно Юкхей его покинул, так жестоко окончив их приключение. А теперь впутал во всë это, ничего толком не объяснив.       Минхëну здесь тяжело из-за одного присутствия так ему ненавистных людей, но Вон утаил слишком многие вещи, которые сделают их и без того шаткий союз ещë более хрупким.       — Ренджун действительно убил мою мать, — это больше не причиняло боли. Случилось так давно, а ведь юноша с трудом вспоминал лицо матери до того, как то обрело предсмертные черты. И всë равно предпочëл опустить взгляд на ставший значительно меньше костëр, — но отец годами дурманил и травил еë, чтобы от королевского имени править. Она никогда не была больна, а эти поиски исцеления и охота на ведьм оказались уловкой. Матушка не могла ни жить, ни умереть, и еë убийство... Единственный милосердный исход. Я так думал.       Это трудно понять. Может разве убийство быть милосердием, какие бы ни были у того причины? И сколь отвратительной личностью являлся Хуан Ренджун, подле которого пришлось оставить брата? Лишь в одном Минхëн был убеждëн очень твëрдо — лучше с убийцей королевы, чем с ним. Слишком многое изменилось.       — Я пришëл, чтобы убить отца, — лишь сейчас младший смотрит в упор, не моргает и не пытается взгляд отвести. Он не шутит, но кажется холодным лишь до момента, когда приподнимает свой плащ со стороны хтони, приглашая сесть поближе. Это не меньше, чем игра настоящая — выдать нечто жестокое, совершенно парню не свойственное, а потом успокоить, приласкать и накрыть плечи куском одеяния, чуть приобняв, будто речь всë ещë о сухарях и, может, звëздах, — хотел сделать всë быстро, пока думал, что справлюсь. Не мешкать, чтобы не начать сомневаться, а просто сделать. Не выяснять обстоятельства, не выслушивать его лживые слова, потому что он так умело всë переворачивает.       Ни единому Юкхееву слову Минхëн не верит, потому что парень этот никогда не был про «убить». Юкхей был про долгие негромкие разговоры, смешные истории и прикосновения украдкой, пока не видел никто. Не про жестокость или самосуд, пускай порой в том и играл дикий юношеский дух, импульсивные желания и жажда справедливости.       — Но оказалось, что ему не нужны слова, чтобы заставить меня сомневаться. Он такой, знаешь… — и любой разговор становится лучше, если положить осторожно голову на Юкхеево плечо, что и сделал Минхëн, уже укрытый чужою полой плаща, пусть и не мëрз совсем. Это нужно было не ему, ведь тепла искал сам Вон, а старший лишь услужливо то отдал, — кажется искренним? Мне трудно уличить его во лжи, трудно пойти наперекор, и я всякий раз задыхаюсь, когда он оказывается слишком близко.       Это не забота, а проявление слабости. Любой нежный жест, направленный в сторону Минхëна, всегда сквозил печалью и нуждой, почти голодом помирающего от истощения бродяги. Все эти прикосновения и поглаживания, редкие мазки губами то по макушке, то по виску, что парень ощущал ночами сквозь пелену болезненного сна — необходимость, дозволяющая среди множества всеобъемлюще-невыносимого иметь нечто маленькое и радостное. Юкхей искал в нëм нечто большее, чем Минхëн на деле имел, чем мог предложить или даже выдумать. С фантазией у него совсем туго было.       И Минхëну эта слабость не нравилась нисколько.       Он почти восторгался ею, ждал с тем же трепетом, с каким Вон на него смотрел и с каким касался якобы случайно, когда поправлял на себе и без того славно сидящую одежду. Нужда Юкхея становилась для Минхёна потребностью.       Любое ощущение чужих пальцев сквозь толщу одежд, тепло специально опущенного под Минхëнов не слишком выдающийся рост плеча стали другими. Всë из-за несвоевременного возвращения, из-за брошенных у скал Юкхеевых слов, из-за воспоминаний о глазах, что в тот день нещадно щипало.       Их расставание в нелюде что-то сломало, а затем в осознании содеянного небрежно сложило осколки обратно, будто в отчаянии силилось преступление скрыть, пока то не заметили. Все равно, что по кускам пытаться собрать разбитую тарелку, имея лишь туманные воспоминания о той и дрожащие руки. Те же составляющие, что складывались в невообразимое множество форм. Будет ли это той же тарелкой, если случайно перепутать кусочки местами? Минхëн бы решил, что это уже другое, как и плащ его, всë ещë накинутый на плечи, но уже ставший частью иной вещи.       Из его смехотворно мелкого набора чувств и эмоций сложилось нечто неизведанное. Всë это в нëм уже было, но играло теперь по-другому. Те же составляющие — другая форма. Именно она заставляла ощущать мир иначе, смотреть иначе на Вона и его жесты. Жалеть о ночи, когда не хватило смелости податься чуть вперëд, чтобы убранные с чужого лица волосы имели смысл.       Тогда Минхëн посчитал, что им больше нельзя, но теперь знал, что дело не в запретах. Они отныне не могли друг другу ничего обещать, а поцелуи отдельно от обещаний не существовали.       — Меня нашли спустя две ночи после того, как мы разошлись.