Турмалиновые скалы

      Юкхей долго не уходил. Ему всë казалось, что где-то вдалеке, среди вьюги и растущих сугробов, ещë мельтешил бордовый плащ. Думал, что раз Минхëн один раз обернулся, то может и снова это сделать совершенно неожиданно, когда Вон уже покинет протоптанную точку.       Он сам сказал, что на этом всë — пора разойтись и идти дорогами своими, а все равно ждал, пока надежда не угаснет окончательно. Не тешил себя мыслями, что Минхëн появится волшебно, и вместе они продолжат счастливую жизнь жить, а готов был развернуть его вновь, чтобы точно не свидеться — уверял себя, что ждал лишь за этим.       Однако Минхëн был не то умнее, не то просто привязанностью не отличался, ведомый одной лишь целью, и Вону пришлось уйти, выбравшись из-под толщи мягкого и рыхлого снега, которым его завалило за время бесплотного ожидания.       Специально в другую сторону пошëл, пусть им и было по пути первые мили. Вовсе не обязательно заканчивать так — Юкхей мог проводить, но боялся дойти с другом до конца не того, что нужен ему. Боялся домой не вернуться.       Торопился. До самой ночи бродил, переступая через сугробы, а затем спал на морозе с опасением, что замерзнет насмерть ненароком. Не замëрз. Не чувствовал пальцев, шмыгал носом и порой неосторожно падал, еще сильнее в снегу утопая, но шëл. Ему казалось постоянно, что он сильно замедлился, слишком много отдыхал, еле шагал, и дело было не в погоде. Не оказалось рядом кого-то достаточно сильного и устремлëнного, чтобы только вперед и через все преграды вприпрыжку. Юкхей не подозревал даже, как много мужества ему это придавало, пока не лишился поддержки и не остался один на один с собственными возможностями.       Добравшись, наконец, до первого попутного селения, Юкхей попался очень даже нарочно, не прятался и даже от приземистых домов отошëл, капюшон снял, чтоб точно видели. На лицо его простой люд не знал — слишком долго семья Вон провела на отшибе. Жители королевства, возможно, не ведали даже, что Его Высочество в бегах. Однако каждому из причастных к страже, к патрульным и даже отстранëнным от службы за непростительные грехи, его описание известно было. Каждому, до кого дошли слухи о предложенном за его целую и невредимую тушку золоте. За живого и здорового Юкхея полагалось достаточно, чтобы купить двух неплохих коней и, может, пару-тройку кур сверху. Это было очень похоже на его отца — не дать народу знать, сколь много на самом деле консорт прятал богатств в своëм замке. Создать впечатление, что королевская семья бедствует столь же сильно, но готова отдать последнее, лишь бы дорогой сын домой вернулся.       Юкхей походил по округе, половил косые взгляды от работяг, а затем зашëл в полупустую корчму с мыслью, что если и не найдëт кого, то переночует, а дальше доберëтся сам.       Там даже десятка человек не набралось бы, а Вон среди местных уработавшихся мужиков — чужак. На него смотрят с недоумением и тихим интересом, пытаются разглядеть что-то, статус угадать, оценить крой простого плаща, и не спешат глаза отводить, ведь манерам в глуши не учат.       Среди них бегает девчушка, одетая не по-зимнему, разносит большие кружки с теплым элем. Слишком молодая, чтобы находиться в окружении сплошь седых и пьяных. Уставшая, но улыбчивая, по-особенному глядящая на пожилого трактирщика, что за треснувшей короткой стойкой подпирал голову руками. Явно дочь его, что Юкхей вполне справедливо подмечает, когда и для него выносят еды, пусть и после ожидания весьма большого.       Ему она не улыбается. Явившимся из неизвестности людям не везде рады, особенно, если время тяжкое. Особенно, если те садятся в самый дальний угол едва освещëнного помещения, ни с кем не разговаривают и вид имеют знатно подранный.       Ему и кружку пива осушить не позволили. В тепле, среди запаха сухой древесины и разлитого на пол алкоголя, в шуме негромких голосов и под треск одного большого камина, что расположился за спиною трактирщика. Кто-то его сперва за плечо потянул грубо, а затем, лишь получив внимание, просиял. Обычные рядовые, что обитали в самых захолустных деревнях и искали наследника короны из жажды наживы, едва ли отличающиеся от бандитов, готовы были Юкхея скрутить, чтобы насильно в замок доставить, да только Вон посидел немного, поглядел печально в полупустую кружку и поднялся, во весь рост вытянувшись.       Такое не скрутить даже толпой, и для этих людей он навряд ли оказался бы «Господином Воном», будь хоть немного на вид слабее. Эта учтивость — лишь единственный шанс за королевскую особу горсть монет получить, не прибегая к силе, которой у них не хватит. Вон не желал разборок, не считал нужным указывать на невежество, а лишь отправился тот час же в новый путь. Даже ночевать на дворе не стал, ведь кто-то обязательно у кровати стеречь будет, зная о склонности принца к побегу.       Следующие недели Юкхей был, вроде, сам по себе, пусть в каком-никаком сопровождении. Ему это не слишком нужно было — от дураков ни защиты, ни помощи. Просто интересно стало, действительно ли консорт готов за него заплатить, не окажется ли оно обыкновенной уловкой или ещë чем подлым и недостойным.       Окружение вносило распорядок. В одиночку Юкхей действительно рисковал умереть по причине самой глупой и простой — случайно. Случайно забыть поесть, забыть поспать, забыть дорогу, а с дорогами у него больно худо было. И как-то ни голода, ни усталости в нëм не находилось, сон в пути не шëл, еда через раз лезла. Его снедала тревога, а взгляд всë просился в сторону, где ещë какие-то дни назад горел лес. Он бы не сумел указать, где именно, ориентировался плохо, а все равно искал пламя то тут, то там.       А затем оказался в месте, бывшим ему домом целую декаду, совершенно неожиданно, словно не провел в очередной дороге недели. Этот замок никогда не было видно из леса, если только с самой верхушки какого высоко дерева не смотреть, а в их с Минхëном разрушенном тандеме за подобное отвечал точно не Вон. Зато с равнины тот, большой и грузный, выглядящий до того тяжелым, что спирало дыхание от солëного морского воздуха, просматривался со всех сторон.       Как и точки бегущих навстречу солдат, уже навостривших свои ни разу не побывавшие в битвах клинки, готовые гнать с земель любую угрозу, будь то даже заблудший крестьянин, отчаянно ищущий укрытие от здешних морозов. У консорта с течением лет развилась мания преследования, и теперь, когда Юкхею известно стало о его поступках, он понимать начал, что это не возрастное слабоумие. Отец, кажется, знал, что рано или поздно его раскусят, заподозрят неладное и придут мстить за отнятую жизнь.       Вот только Еë Высочество в умах народа оставалась жива. Страшно больная и немощная, удалившаяся так далеко, чтоб никто хрупкий покой страдающей женщины не нарушил, но живая. Юкхей пришëл, чтобы убить в первую очередь еë.       Никак не ради ошарашенных взглядов мужчин, что не сразу принца признали, и не просто оружие спрятали — побросали в стороны и склонились в извинениях за неподобающее поведение. Вон лишь поздоровался смиренно, позволил понести свои немногочисленные вещи, а вот те, что привели принца к семье, задрали носы, будто героями их делало простое бесполезное сопровождение.       Во дворе столпились все, чтобы взглянуть на виновника беспорядка, но среди множества глаз и шепотков Вон не чувствовал себя виноватым ни в чëм. Ни в потрепанном виде, протертых сапогах или помятом и грязном плаще, ни в подранной рубахе, ни в отсутствии очень обыденной улыбки на лице. Не осталось сил на улыбки даже из вежливости, потому что все слишком знакомое, но не люди. Снова другие служанки, новый конюх, у кузнеца в подмастерье какой-то мальчуган.       Этого мальчугана Юкхей знает и лишь вопросом задаëтся, с чего это Джено на морозе не замерзает, как подобает нормальным и порядочным. Среди всех, застывших в удивлении и радости, носится из стороны в сторону, таскает заготовки под мечи и подтекающие ведра с водой. Пришëл, а Вон и не слишком надеялся. Пошутил почти, если б не острая нужда насолить консорту, подослав кого-нибудь нечеловеческого ему прямо под нос. А тот действительно заявился и, кажется, понемногу обживался, обменивался приветствиями с местными девчушками, как на подбор юными и по-простому красивыми. Увлеченный работой, которую даже сам кузнец бросил, чтобы на возвратившегося принца взглянуть, Джено и не замечал появления кого-то очень важного и долгожданного, а как заметил, так разве что ненадолго посмотрел, кивнул что-то невнятное да скрылся за одной из каменных стен. Хоть кому-то здесь было дело до ответственности и ежедневной рутины, пусть и скучной, тяжелой, а все-таки необходимой. Здесь бы хоть чем заняться, лишь бы с ума не сойти, и Юкхей уже сейчас, только глядя на высокие монолитные стены, искал себе неотложное дело, ведь чувствовал, как у него рассудок понемногу расшатывается.       Место отвратительное, так и не ставшее ему домом, холодное и мрачное. Здесь свечи не зажигают даже из острой необходимости, темнота вечная и не оставляющая выбора, кроме как на ощупь ориентироваться. Он до сих пор помнит, что особенно морозными днями просыпался и тоскливо смотрел, как кристаллы льда узорами разрастались по стене у изголовья кровати, а его приходили громким стуком будить и из-под теплого одеяла доставать, чтобы в не менее холодную одежду облачить.       И парень кривится, всерьез недовольное и удрученное лицо делает, уже предвкушая все прелести жизни здесь, что обязательно возобновятся. Именно это лицо и застаëт Кунхан, выбежавший в наспех надетых брюках и нижней рубахе, в перепутанных сапогах и с мокрыми волосами, тут же леденеющими твердыми на морозе.       Запыхавшийся и взбеленившийся, тот замирает всего на мгновение, а потом подпрыгивает на месте и вскрикивает, не улыбается совсем, а только до смерти перепуганным выглядит, удивленным и совсем не ожидавшим, что именно из-за Юкхея шум такой поднялся.       А затем быстро идëт навстречу, мелкий, что его местные стражники и не видят, и их юноше приходится распихивать, пока те отступают и извиняются сердечно, склонив головы за то, что не сразу заметили намерение принца напрямик к брату пройти.       Кунхан темпераментный, под нос себе ругается, не стесняется руки просовывать меж закованных в металл плеч, чтобы расступились, наконец, и дали пройти. Юкхею с этого смешно, он рот ладонью закрывает и идëт навстречу, чтобы толпа немного пространства отдала и позволила брата приобнять. Кунхан сказал тогда, что Юкхей воняет, и обниматься дольше мгновения отказался, даже если мерз сильно, мокрый после водных процедур.       А парень не обиделся, только нарочно младшего к себе притянул и держал, пока тот вырывался и шутливо пытался подраться. В серьезной драке лëг бы первым, потому на ссору не претендовал. Радовался Юкхею, даже грязному и неприглядному, дурно пахнущему не отстиравшейся кровью и с неизвестным шрамом над бровью. Живой, главное, и здесь.       Вон тут очень вовремя появился. Если Кунхан мокрый и ароматный, значит, добытую непосильным трудом пресную воду греют, и впервые за долгое время Юкхей сможет кое-как искупаться не в холодной реке, а затем обтекать на жестоком ветру, а полноценно отмокнуть в купели, выпить вина и обтереться мягкой тканью, влезть в чистую постель, достать из волос ветки и листья, точно оставшиеся ещë с лета.       Но всë это без Минхëна. Юкхею отчего-то кажется, что здесь ему бы понравилось. Не всë, разумеется, может, даже слишком малое, но что-нибудь обязательно. Ходить, изучать камни в кладке стен, а тут ведь, он хорошо помнит, в углу зала, где пол прикрыт скамьей, как раз камень очень необычный при постройке случайно затесался. Пестрый какой-то, шершавый и от времени нисколько не потерявший в весе. Его пришлось бы выковыривать оттуда и носить с собой, если б только Минхëну понравился, но Вон был готов ко многому.       Он, единственное, совсем не подготовился возвращаться в замок совершенно одному, и делать вид, будто и путешествовал без никого. Местным людям знать не обязательно, что Юкхей выживали с посторонней помощью и до последнего не желал возвращаться, потому что привязался к кому-то сильнее, чем к собственной семье и жаждущему спасения народу.       Минхëна он мог спасти, ведь старший чаще не понимал, что сам себя спасает, но вот с людьми всë иначе. Они слишком полагаются на других, и им Вон помочь рискует не суметь.       Твердо решив, что здесь ему самое место, Юкхей все еще внутренне противился, испытывая отторжение к одному факту своего нежеланного появления в замке, из которого так стремился убежать.       Отец будет над ним смеяться. Не потому что глупо выглядит с отросшими волосами и недовольным лицом, а потому что позорно сбежал и так же позорно вернулся. Его мнение не важно, ведь принц знает, что консорт не славится состраданием или еще чем ненужным для правления, а все равно не может перестать потирать пальцы друг о друга, чтобы влагу с них стереть. Волнуется ужасно, ничего слышать не хочет, к поучениям очередным не готов, ни к каким «я так и знал». Юкхей всегда был предсказуемым и податливым, плохо лгал и, вопреки желаниям, поступал согласно отцовским планам.       Юкхей твердо убеждëн, что консорт не вышел его встречать, потому что ничуть не удивился появлению до того жалкому, что внимания оно не заслуживало. Щенок горделиво ушëл, решив, будто никто ему не нужен, но вернулся, потому что в лесу волки. Перебесился, оказался слишком слаб и зависим, чтобы исчезнуть насовсем.       И он запрокидывает голову, смотрит вверх, где очертания башен размываются, в окна заглядывает в поисках знакомого силуэта, однако не видит ничего. Его отец — человек спорных взглядов и дурных поступков, но Юкхей жаждал его одобрения всю свою жизнь, надеялся, что тот смягчится, если парень сумеет быть достаточно сильным, великим и бесстрашным. Достаточно тем, кого в нëм так отчаянно взрастить хотели.       Достаточно терпеливым, чтоб мозоли на ладонях игнорировать от тяжелого меча, поднятого без надобности, достаточно холоднокровным для принятия решений, за которые его будут ненавидеть, достаточно ответственным, в меру жестоким и справедливым.       До последнего ждал, что консорт сбросит свою беспристрастную шкуру, на которой нарисовано лишь желание взрастить в Юкхее собственный нереализованный потенциал. Вдруг окажется, что под нею отец, которым тот был для Кунхана? Все ещë строгий, но не гнушающийся интересоваться, как прошëл день, говорить о маловажном и делиться историями из времëн, когда у семьи все было хорошо, но которые самый младший Вон не застал.       Юкхей ушëл среди ночи, собрав лишь малое, потому что устал стараться ради призрачной вероятности на благоразумие отца. Выскользнул за ворота, подкупив стражников, которых больше никогда не видел. Не мог более защитить себя от консорта и его требований, жестоких слов и наказаний за проступки самые мизерные.       Но вернулся, потому что больше не питал напрасных иллюзий, не собирался позволять делать себе больно ради едва ли существующей вероятности, что консорт может оказаться хорошим. Просто принял одно — люди имеют право не быть таковыми, и не каждому из них нужна причина, чтобы любить одного сына и стегать другого, чтобы вырезать деревни и отправлять на плаху тех, кто поспособствовал Юкхееву побегу.       Он отца перерос. Юкхей выше, шире, сильнее, пусть менее норовист, и наобщался в пути и с явными преступниками, и с грубиянами, со многими шарлатанами и прочим людом, что не был настроен дружелюбно. Он готов лицом к лицу столкнуться с необходимостью одолеть консорта, пусть в вынужденном бою или, он все ещë надеется, споре.       Но не может ничего поделать со скоро забившимся сердцем и скрутившей живот тревогой, когда ему кажется, будто знакомые очертания плывут мимо окна как раз в направлении выхода из замка. Сколь угодно Вон может считать себя смелым, чтобы в полный рост пред отцом стоять, а себя обмануть не выходит, и в ушах стоит бесконечно повторяющийся звук шагов, что парень ни с чем не спутает. Не нарастает, не стихает, а монотонно скребет где-то в голове, давая ясно понять — Юкхею оно мерещится.       Консорт просто не должен здесь появиться, потому что изводит иначе, приходя лишь в момент, когда того менее всего желают видеть. Вон не представляет, чтобы желал ещë меньше, но готов вновь и вновь удивляться чужой находчивости.       Вон устал, и по нему это видно было. Лицо от ветра болело, ноги еле двигались, и даже разговаривать не хотелось, пусть Кунхан, уже заледеневший и едва ворочающий языком, задавал не терпящие отлагательств вопросы. Глупые достаточно и неважные.       — Что на тебе надето? — недовольные.       — Кто тебя так подрал? — взволнованные.       — Голоден? — и, конечно, чуть более заботливые, пусть и не лишённые насмешки.       Кунхан был взволнован до ужаса, и скорее не знал, как именно должен себя повести, ведь с сомнением отнесся к новости о возвращении брата. Этим он от отца сильно отличался — немного, всё-таки, в Юкхея и его способность решать за себя верил.       А тот ни на один вопрос не ответил, пусть очень пытался. С ним произошли вещи странные, пара ужасных и несколько нелепых, но ни одну из них не следовало обсуждать среди толпы, на морозе и под гул множества голосов.       Он по замку не соскучился, почти никого из местных не знал, потому как подолгу тут одни и те же лица не держали, особенно, если те приходили не от хорошей жизни и не имели озабоченных происходящим родных.       Однако кто-то должен был остаться, и Вону это нужно знать прямо сейчас, отчего он похлопывает младшего по спине и направляется к большим воротам, чтобы через заученный зал пройти и по витой лестнице на этаж выше, по коридору длинному до самого конца, где покои Кунхана находились.       А люди за ними двумя следуют, щебечут и толпятся на пролёте, почти падая вниз, стремятся получить немного внимания молодых господ, стать первым свидетелем чудесного появления будущего короля, о котором после обязательно доложат своему господину.       Они Юкхея не знают, и оттого сразу рассыпаются в извинениях, убегают, стоит лишь Вону обернуться в недовольстве. Непременно думают, что старший сын консорта может им наказание выдумать жестокое и страшное.       Вон мечтает лишь остаться наедине с кем-то, кому можно доверять, но даже Кунхан не из таких.       — Джэхён жив? — единственное, что спрашивает Юкхей, стоит ему с братом, по которому он будто совсем не скучал, оказаться за закрытой дверью.       Нахмурив брови и сложив руки на груди, тот лишь приоткрыл рот и вздохнул тяжело, глянув в сторону. Он ничего другого и не ждал — они никогда не были близки достаточно, чтобы сперва спросить о здоровье и настроении. А ведь Кунхан правда готов был начать именно с этого.       — Так что?       — А ведь я был рад тебя видеть, — и он словно сам себя бичевал за наивную веру, что у них это взаимно.       Юкхей не имел права так поступать с ним, у которого никогда близких не было, помимо многострадального отца, которого старший Вон вечно изводил своими выходками. Кунхан вырос в относительном спокойствии, но вынужден был вечно наблюдать, как его родня не может меж собою поделить воззрения и моральные принципы.       Не заслужил он после целого года в неведении увидеть брата совершенно незаинтересованным в простом и человеческом. Будучи как раз в том возрасте, когда за лето мальчик вырастает в мужчину, Кунхан ожидал, что Юкхей хотя бы заметит, как сильно он вытянулся и повзрослел.       Старший же выглядел так, словно вовсе не понимал чужой обиды, не видел действительно ничего плохого в том, чтобы сразу перейти к делу.       — Я тоже рад, — но в этом ни капли истинной радости, а одна только вежливость.       Они с братом были совершенно разными, но и кое-что их объединяло — вечный беспорядок. Юкхей в своих покоях раскидывал всё, что только способен был взять в руки, и этим доставлял неприятности тем немногочисленным служанкам, что каждый день приходили этот бардак убирать. Покои Кунхана, как и всегда, были завалены рукописями и книгами. Одними и теми же с тех пор, как семье пришлось перебраться в замок, где не зачитывались особо от недостатка лишних времени и освещения.       Вот только Юкхеев беспорядок был признаком явной дурости и отсутствия манер, а вот Кунхана никогда за то же не наказывали, ведь его вырывание страниц из летописи под предлогом «это откровенный бред» и «такого никогда не было» — тяга к знаниям и удивительно непосредственный склад ума.       — Не рад ты ничему, — и эта фраза отдавала уже не обидой, а простым смирением, — жив он. Что ему сделается…       Кунхан отличался крайне позитивным взглядом на своего отца, и не считал нужным беспокоиться за всех и каждого.       — И правда, — второй же утратил надежду донести до брата своё видение, и мог лишь согласиться. Им ни к чему ругань, а Юкхей слишком устал и боялся, что ненарочно в состоянии своём выскажет слишком неприятное.       С чужих волос вода капала на плечи и каменный пол, а Кунхан упорно не поднимал голову, в глаза не смотрел и только вздыхал, недовольно языком цокая.       — Ничего с тобой не бывает по-человечески?       Юкхей чуть плечами пожал, задумался ненадолго, а затем улыбнулся.       — Наверное, так и есть?       — Твоё «наверное» не скрасит и половины того хаоса, что ты учудил. Пришёл, никого не предупредив, натоптал, что опять полы мыть придётся, заставил меня на улицу выскочить. Отец опять высказывать будет, а слушать мне, потому что с тобой говорить бесполезно.       Едва он успел прийти, а уже нарвался на неприятности. Ситуация так и просила рассказать брату обо всём, что удалось узнать, о предательстве консорта и настоящей причине возвращения. Вот только Кунхан ему не поверит. К нему отец был мягче, а Юкхей, если уж беспристрастно судить, получал всегда по справедливости, чему был несправедливо недоволен. Младший искренне считал, что Юкхей придумывает и слишком остро реагирует, постоянно пытаясь очернить честь их отца.       — Нагулялся хоть?       И, пускай его приключение нельзя было назвать прогулкой, Вона это немало веселит. Кунхан остывает быстро, потому как к брату испытывает чувства исключительно тёплые, а все его недовольства — простая обида за отсутствие ответных.       — Вечность бы гулял.       — Поди всех трактирных девок собрал.       — Обязательно.       — И с каждым дорожным разбойником поцапался.       — Непременно.       — И всё королевство ныне твёрдо убеждено, что жить будет по указу короля-идиота, которого то тут, то там видели выдающим самые глупые вещи.       — В точку.       В покоях тепло, и ушли недюжинные силы на то, чтобы поддерживать огонь в очаге. Тут, как и в любой комнате, обставлено всё очень просто и скудно — разве что кровать выше и покрывало расшито, а на серебряном подносе, что на столике покоился около зарешеченного окна, надкусанная выпечка. Кресло, гобелен на стене и медвежья шкура на полу, чтобы пробуждение не омрачалось поставленными на холодный пол голыми ступнями.       А они так и стоят в проходе, прижавшись к закрытой двери.       — Какое же ты позорище.       И Кунхан несдержанно смеётся, ударяя брата кулаком в плечо шутливо. У них целая жизнь впереди, чтобы детские обиды высказывать, а воссоединение отмечают иначе.       — В твоих покоях каждый день порядок наводили, пока ты пропадал. Все ждали и каждый день готовили больше из расчёта, что ты появишься. Даже одежду шили, чтобы тебе не пришлось в маленькое пытаться влезть. А ты всё не приходил, и вернулся выше, чем любой мог предугадать, — и, пусть всё это звучало по-семейному заботливо, не уколоть Кунхан не мог, — оглобля. Всё равно не по размеру будет.       — Ты тоже когда-нибудь вырастешь, и отец перестанет наряжать тебя в девичьи платья.       Кунхан в ужасе рот открыл, оскорбился всем своим естеством и вновь Юкхею треснул, только сильнее, так, чтобы тот отступил назад и шутливо за грудь схватился, рассмеявшись.       — Это было давно! Ты в том возрасте тоже носил!       — Ты в том возрасте тоже носил, — сил нет, чтобы голос сделать выше, но дразнящая фраза все равно выполняет свой долг четко и без осечек. Кунхан столь же зол, сколь и хочет смеяться, окончательно оттаяв. На Юкхея же злиться невозможно, потому как тот несерьезный и дурной, а у Кунхана дурости не меньше, пусть на вид он поспокойнее будет.       — Видеть тебя не желаю, понял?       — Понял, — и в доказательство своих слов уже двери открывает, чтобы скорее уйти.       — И не возвращайся, пока не помоешься и прилично не оденешься!       Вот только когда Юкхей уже делает шаг за порог, младший того обратно затаскивает, хватая за капюшон и почти заставляя повалиться назад. Захлопывает дверь обратно, руку на той держит, чтобы снова не открыли, и смотрит пронзительно.       — Понял?       А это уже лишнее. Последняя попытка вытащить из Юкхея хоть что-то братское, оставить его рядом ещё ненадолго, посмотреть, взыграет ли в том совесть, и поймет ли парень, чего от него в самом деле ждут.       Юкхей, со своей стороны, только удивился, немо приоткрыв рот и нахмурившись. Потирал шею, которую чуть ощутимо зажало от жестокого жеста брата, смотрел пытливо, словно ждал, что Кунхан сам выскажется об ожиданиях.       Росшим по-разному, с разными запретами и разрешениями, в условиях совершенно непохожих, двум братьям неоспоримо тяжко было общий язык находить. В лучшие времена они могли месяцами не видеться, живя в одном замке, и даже друг друга не вспоминать, но на сей раз оба ощущали, что должно быть по-другому. Это не просто засевший у себя в комнате Кунхан, неспособный даже в коридоре столкнуться с Юкхеем, что вечно во дворе пропадает, а полноценное исчезновение, после которого каждый местный гадал, жив ли вообще королевский наследник.       Если бы Юкхей не соизволил неожиданно объявиться в последний момент, остро бы встал вопрос о восхождении на престол самого Кунхана, но отец отчего-то на малейшие намёки о том реагировал крайним недовольством. Любил больше младшего сына, однако на трон того сажать упорно отказывался, пока не увидит подтверждений Юкхеевой смерти.       Юкхей не умер. Пришёл, словно и не уходил никуда, стоял посреди Кунхановых покоев и лениво в стену смотрел, не пытаясь даже найти подходящих слов, хоть немного пояснить свои взбалмошные решения. Он вообще нечасто о себе говорил, но после отсутствия, думалось, должен был заиметь историй, которыми стоило поделиться.       Но даже вопросов он не находил, будто ничем особенно не интересовался, дела не имел ни до семьи, ни до происходящего в королевстве. Выглядел слишком озабоченным чем-то другим, но явно не собирался развеивать волнения.       Юкхей перестал рассказывать Кунхану о своих бедах, как только понял, что младший брат его не поддерживает, а все проблемы считает вымученными и не стоящими внимания.       Вот только сам Кунхан и эту их общую проблему не находил серьëзной, рассчитывал, что брат рано или поздно перерастёт свою мнительность и перестанет так болезненно реагировать на сущие пустяки, которыми его невзгоды и казались. Ровно до сего момента, ведь ясно стало, что теперь Юкхей с ним точно не будет честным.       — Я пойду?       Но они навряд ли хоть когда-то злились друг на друга по-настоящему. Всё это детские обиды и непонимания, темы, избегание которых помогало сохранить приятельские отношения, в которых оба они так нуждались, живя в условиях, очень далёких от человеческих.       — Конечно, — и оба стараются друг другу не вредить. Достаточно, что Юкхей с консортом в разладе, и теперь постоянная ругань возобновится. Усугублять положение никто не желал.       Кунхан даже дверь открывает, чуть вздрагивая из-за холодного воздуха, что по серому коридору гулял и тут же проник в так удачно подставленное пространство покоев принца. Юкхей ему покивал благодарно, чуть наклонился, чтобы через порог переступить, не задев макушкой косяк, и остановился, замешкавшись.       Поглядел через плечо так, что младший поёжился ненароком, и вздохнул тяжело. Когда-то им придётся начать принимать на веру слова друг друга, и уж родного брата Вон в неведении оставлять не желал.       — Поговорим вечером?       И Кунхан улыбается, даже если совсем того не хочет.       — Если отец не займёт тебя вечером.       Юкхей надеется, что нет, и улыбается в ответ, с уже полегчавшим сердцем окончательно отворачиваясь, чтобы после целого года отсутствия взглянуть, во что превратили его покои.       Желание запереться, в спокойствии принять ванну, выкинуть старую одежду и разобрать, наконец, полную хламья сумку, чтобы после в одиночестве сидеть и обдумывать план, было разрушено. Юкхею, как кронпринцу, вообще не положено наедине с собой оставаться, а он и забыл за время, когда учился самостоятельно выживать в лесах и полупустых селениях.       Только у себя оказался, а там уже воду в широченную бадью набрали, от которой густой пар шёл, полотенец натаскали и ароматных пучков сушеных трав, добрый кусок мыла. Вон истосковался по мылу, но беспокоила его одна вещь — то в руках держала одна из молоденьких служанок, что в его покоях стояли выжидающе, и тут же взгляды в пол опустили, стоило Юкхею появиться.       Он ведь ничего не может сделать без посторонней помощи, потому что не положено. Удел знати — иметь при дворе специальных людей, чтобы те готовили изысканные блюда, а сами ели скромно и без излишеств, застилали постели дорогими простынями, но спали на твёрдых дощатых кроватях в неотапливаемых комнатушках, одевали и обтирали своих господ, не зная при том, каково мыться в действительно горячей воде и носить мягкие ткани.       Юкхею тошно. Не от необходимости вечно находиться в присутствии посторонних людей, а от самих этих девушек, нисколько в отвращении принца не виноватых. Знает, зачем они здесь, понимает, что то их прямая обязанность. Не может не замечать, сколь каждая из них молода и худощава. Консорту нравятся блондинки, и обязательно невысокие, субтильные и болезненные, со светлыми глазами и кротким норовом. С ещё не сошедшими детскими чертами.       Их родители либо мертвы, либо попросту не знают, на что подписали собственных детей, когда дозволили тем служить при Вонах. Монаршество отвратительно, и Юкхей не до конца понимает, почему не желает жить, подобно своему отцу. Не хочет извечно держать рядом заглядывающих в рот девиц, питающих тайно к своему королю отвращение, но подчиняющихся под страхом наказания. Одна из таких вполне могла из ненависти, в отместку за бесчестие, заколоть во сне обидчика, и оказалась бы неправой. Обязана терпеть и принимать с благодарностью.       Мягко от них не избавиться, не сказать, будто помощь не нужна. Не важно, что это будет Юкхеево решение, приказ даже — всё равно вина всецело на самих слуг ляжет. Были недостаточно учтивы и приятны, что вида их принц не вынес и захотел прогнать.       — Принесите ширму.       Уж лучше запрячь их таскать дубовую перегородку с этажа на этаж, чем заставить думать, будто он на своего отца хоть малость похож. На двоих это подействовало хорошо, а вот третьей пришлось добавить, что вещь тяжелая, и лишние руки обязательно пригодятся.       В комнате порядок и холод. Ничего лишнего после того, как служанки ушли, пусть и очень ненадолго. Камин разожгли недавно, воды натаскали нагретой, одежду чистую заранее разложили, и всё это в три пары слабых девичьих рук. В лесу было уютнее, чем в полупустом помещении, где пахло дымом и полынью, а окна трещали от ветра.       Ноги у него устали от ходьбы, но на край кровати сесть не хочется — слишком идеально застелена без единой складки. Не его будто, как и пол каменный, на котором не лежало совершенно ничего. Всё расставлено в точности, как раньше, но Юкхей от обыденности отвык. Ему нужно лечь на холодную землю, готовясь в любой момент сорваться по первому зову души или чего бы то ни было.       Жизнь в странствии его сильно переменила. Не отвратила от комфорта, но заставила смотреть на тот с тоской. Даже помирать от горной болезни было приятнее, чем в одиночестве и добром здравии стоять средь комнаты, из которой давным-давно ушёл в надежде не вернуться. Он ведь, сколько ходил по лесам и равнинам, сколько с лошади непослушной падал, только и мечтал оказаться в кровати и целую ночь в спокойствии проспать. Чтобы еда была на тарелках и, если совсем придираться, вкусная и не подгоревшая. Они с Минхёном поварами преотвратительными были.       А сейчас хоть голодать и на голых камнях лежать, лишь бы на воле и близ кого-то, кого пришлось оставить позади. Юкхей поступил жестоко, не выждав момент и не перетерпев те дни, когда их близость была слишком очевидна. Расставаться, когда оба они были особенно открыты друг другу и от того уязвимы, оказалось затеей, способной повлечь за собой непредсказуемые события. Вон знал, что делает, твёрдо решил, в каком направлении будет двигаться, но, оставшись в одиночестве, начал сомневаться. Совсем без поддержки извне, без заинтересованности и через слово внимающего слушателя он рискует посыпаться на самых простых вещах. Даже с братом общий язык не найти.       Когда ширму внесли, он тут же принялся помогать, чтобы ту разложить и отгородить бадью со стремительно остывающей водой от продрогших бедолаг. Не выгнал, чтобы никто придраться не мог, позволил за перегородкой тихонько стоять и подавать то мыло, то чистую тряпицу.       Изредка, стоило Юкхею глубоко задуматься и засидеться в воде, его навещала мысль, словно он в покоях совсем один остался — до того молчаливыми были слуги. Он тогда просто в окно смотрел, за которым и без того тёмное небо теряло очертания облаков. По решёткам он тоже не скучал. По ванне скучал, но оказался ей не рад, ведь никак не мог расслабиться. Даже глаза закрывал с недоверием, когда волосы пытался промыть, и шрамы изо всех сил прятал. Консорт как раз мечтал, чтобы Юкхей возмужал, а отметины от битвы с солдатами золотарника, от варговых когтей — вполне доказательства мужества, которые парень нисколько не хотел обсуждать. Отец всегда говорил, что подобное рано или поздно произойдет, а Вону никак нельзя допускать, чтобы чужие слова оказались правдой.       И, даже когда вода окончательно остывает, Вон, уже до блеска намытый и от влаги на кончиках пальцев скукожившийся, не хочет вылезать. Уже и свечу зажгли, на низкий столик поблизости поставили, предложили воды горячей подлить, а Юкхей думает, что всё это неудобство заслужил. Если сейчас поднимется, то попросту завалится спать, обдумать ничего важного не успеет, пожурить себя за ошибки. Проведёт остаток вечера зря.       Среди тишины и безрадостных мыслей оглушительный стук звучит до того неожиданно, что одна из клюющих носом девушек чуть взвизгивает, да и сам Юкхей вздрагивает. Вроде, Кунхан пришёл, дверь бесцеремонно открыл, ужаснулся бессловесно, что брат его всё ещё в ледяной воде барабается, ещё и от дам оградившись.       — Так, — и быстро берёт ситуацию в свои руки, демонстративно топая по полу, пусть камень тут совсем не шумный, и голос его звучит прямо за спиной, — оставьте нас, спасибо!       А затем шорох платьев, молчаливые почтенные поклоны и легкий стук закрывшейся двери. Кунхан их так легко прогнал, а Юкхей из вежливости не смог.       — Время — ночь, Юкхей, — юноша уверенной походкой огибает большую бадью с водой, в которой брат его безвольно развалился, голову к потолку запрокинув, и упирает руки в бока, — не в настроении?       — Нет, — коротко и устало отвечает, только глазами проследив за чужой фигурой.       — Вылазь.       Юкхей активный, неуёмной энергией даже в самые болезненные моменты пышущий, после своего возвращения едва ли казался прежним. Младший Вон молчит, стоит подальше и просто наблюдает, словно глазам своим не верит. А затем вздыхает тяжко, правила этой нелепой игры принимая, и присаживается осторожно на край бадьи. Тот Юкхей, которого он запомнил, непременно его бы водой окатил смешливо, но этот лишь голову лениво поворачивает и глядит внимательно.       Всё это в новинку. Вон обязан был уравновеситься с возрастом, хоть немного стать похожим на серьёзного человека, но навряд ли кто-то из жителей замка ожидал именно такого. Он должен был направить свои подвижность и оптимизм в нужное русло, а не лишиться их вовсе.       Они молчаливо переглядываются, Кунхан внимательно рассматривает шрамы на груди, на плече и над бровью. Юкхей не прячется, моргает обессиленно и шумно дышит.       — Тебе что, баба отказала?       А затем всё-таки заносит руку, чтобы спину брата водой окропить, затем наблюдая, как тот подскакивает и пытается свою светлую и просторную рубашку отлепить от хребта, не чувствовать этого холода и сырости.       — Неужели правда? — он явно злорадствует, язык даже показывает, выдавая, сколь далёк был от взрослого поведения, и осмотрительно на расстоянии держится, чтобы не прилетело.       Юкхей чужие догадки не подкармливает, улыбается только устало и не слишком радостно, отмахивается от нелепого предположения. После такой шутливой ноты будет непросто рассказать об истинной причине его настроения — все равно что праздничный пирог на пол опрокинуть среди торжества и победоносно на том плясать.       — Если бы, — он не знает, как начать издалека, а напрямик сказать не может, когда Кухнан отвлекается от недовольства их вялым воссоединением, — сам то как?       А младший смотрит в недоверием, наклоняется поближе и неспешно подходит, присаживаясь обратно, но теперь оставаясь готовым к новому всплеску.       — Тебе ведь нет дела.       — Неправда.       Правда. Тут никогда и ничего не происходило, одни и те же книги брат читал кругами, чуть ни наизусть те заучивая, а выслушивание кратких пересказов Юкхея утомляло. Как утомляли и извечные «а вот мы с отцом». У них было совместное время, счастливые моменты, конные прогулки, которыми Кунхан стремился со старший братом делиться. Однако, как Кунхан не верил в россказни Юкхея об отношении явно несправедливом со стороны консорта, так и Юкхей сомневался, что отец их умел нежность проявлять. От того ненавидел собираться семьей — разница в их отношениях чрезмерно глаза резала.       — Хорошо, — юноша соглашается нехотя, показывает всем видом, что не доверяет ни единому Юкхееву слову, но даëт шанс исправиться и выразить заинтересованность, — ты знал, что у нас варги по королевству рыщут?       Вон обе брови удивлëнно поднимает и смотрит вниз, на свою грудь, где перекрестия полос от когтей красовались. Удивился вовсе не невероятно паршивой новости, а как раз тому, сколь долго до утеса доходили любые внешние происшествия. Сам он ещë летним вечером узнал, что в границе южной брешь зияла, через которую твари лезли и пострашнее волков, а Кунхан смотрел так, будто действительно о невиданных вещах рассказывал.       В такой ступор вгоняет осознание отчужденности родного человека, что Юкхей даже вымолвить и словечка не может.       — Да-да, правда, — Кунхан только добивает.       Юкхей потряхивает головой, чтобы скинуть желание иронично рассмеяться, но, чем дольше он держится, тем абсурднее и глупее ему кажется ситуация, и реакция сама собою наружу рвëтся. Сначала он хихикает в себя почти беззвучно, но затем отворачивается и рот ладонью закрывает. Если сейчас скажет, что всё ему известно, Кунхан может вновь начать про то, насколько скучно в замке, пока мир открытый двигается до того быстро, что королевская семья за ним не поспевала. Юноша страшно не любил узнавать о чём-то последним.       — Ещё солдаты ходят, — так и не повернувшись выдыхает Юкхей, чтобы проверить, в курсе ли Кунхан о чем-либо ещё, — с запада.       Кунхан не знал. По широко открытым глазам и хмурым бровям видно, однако то — простейшее удивление, маленькое и беззлобное. Не предчувствие ужасного, что в действительности на них надвигалось, а обычнейшее секундное замешательство.       — И чего это им надо?       — Сущую мелочь, — уверяет, поворачиваясь уже утихомирившимся лицом и пожимая плечами, — поживиться трофеями на землях, оставшихся без присмотра в отсутствие Королевы, чью смерть отец до сих пор утаивает.       Вот только с каждым сказанным словом легкое настроение Юкхея становилось более очевидным в своей фальши, а злость на родителя обретала форму более осязаемую, чем простые мысли.       — Будто ты этого не делаешь, — а вот лёгкость Кунхана оставалась прежней, — и я, и все здесь.       — Ни ты, ни я, по крайней мере, к её смерти не причастны.       Со стороны младшего Вона раздался вздох, усталый и разочарованный. Юкхей несмело придвинулся поближе, оперевшись локтем на край бадьи подле чужого бедра и подложив ладонь под щёку. Так он смотрел на тёмный затылок, с надеждой выжидая реакции, но Кунхан лишь сложил руки на груди и чуть осел.       — Я не желаю с тобой ссориться.       Но иного выбора у них нет, если Юкхей хочет держать брата в известности, сколь бы та ни оказалась гадкой и жестокой.       — Он причастен, — начинает мягко, нисколько не пытаясь привлечь к себе внимания и лишь ожидая хоть какого-то интереса со стороны. Не хочет настаивать на своём, насильно пытаясь вдолбить в чужую голову, что консорт — не лучший человек. У него это никогда не получалось.       Кунхан сидит к нему боком, но голову упорно держит отвёрнутой так, что парень едва видит только край его бледной напряженной челюсти.       — Он всегда ко всему причастен, — и голос его звучит глухо, до безобразия печально, словно Кунхан вовсе не злится, а лишь устал невыносимо от конфликта, разрешить который утратил последнюю надежду, — и к сбежавшим служанкам, к смерти матушки и к любой твоей проблеме. Скажи ты, что по его вине солнце не появляется, так я ни мгновения бы не удивлялся.       За тот год, что Юкхея не было, ничего не изменилось. Он оставил брата с отцом, но отчего-то ждал, что младший поменяет мнение о консорте и займёт верную сторону. Тот разочаровался, скорее, только в самом Юкхее. Что бы он ни сказал, Кунхан всегда смахнёт это на обычную обиду.       — Разве он это заслужил?       — Он плохой человек.       Юкхей знал, какую реакцию повлечёт эта фраза, до того однозначная, что не могла быть беспристрастной. Она лишь выдавала, что в принце личной неприязни больше, чем непреложных истин, но парень не смог ту сдержать, ведь считал Кунхана слишком поверхностным и доверчивым, никак не мог свыкнуться с мыслью, что они настолько взглядов друг друга не разделяли. Был этому поражён.       — Потому что замахнулся на тебя пару раз? — однако не одна чаша Юкхея была полна, и Кунхан подорвался на ноги, резко обернувшись. Он не повысил голоса, так и оставшись в нём спокойным, но глядел сверху-вниз с недовольством таким, словно брат его прямо сейчас предавал, — потому что не позволял тратить свою жизнь на бесполезные веселья? Хотел вырастить тебя достойным престола человеком?       — Он вынудил меня сжечь под завязку полную людей церковь, а затем заставил смотреть, — Юкхей поднялся.       Оттолкнулся руками от краёв бадьи и встал рывком, перешагнул через борт и ступил на обжигающе холодные камни, позволив остаткам воды с тела упасть на пол и удариться о тот с оглушительным плеском.       — Вывихнул мне плечо, когда я взял с кухни лишний кусок хлеба, и сказал, что в следующий раз сломает руку, — он выше брата, внушительнее во всех аспектах, убедительнее, когда хоть в габаритах может доминировать, и Кунхан это чувствует, делая шаг назад. Знает то, чего сам в себе Юкхей никогда не замечал, и боится его неосведомлённости, — гонял сутками, не дозволяя ни есть, ни спать, и бил всякий раз, как я просил поблажку. Его ни останавливали ни мои травмы, ни усталость, а в ответ на слова он лишь плевался в мою сторону и говорил, что я веду себя как девчонка. За любую оплошность наказывал, дозволял учителям брать настоящее оружие, чтобы я чувствовал каждый урок, что моя жизнь под угрозой, и я не имею права на ошибку со своим деревянным мечом. Он даже лекарей ко мне не подпускал, и говорил, что нужно своими силами выкарабкаться. Когда мне ломали ребра, когда по голове прилетало до потери сознания, даже когда хворь нашла, и меня тоже свалило. В его глазах я не заслуживал ни помощи, ни сострадания, — Юкхей не хотел ругаться с братом. Он держался изо всех сил, чтобы случайно на него не рыкнуть, и даже близко не подходил.       Продолжал стоять напротив, мëрз и обтекал водой, почти не чувствуя ног из-за холода камней, но ничего большего — слишком просто было разрушить ту серьезность, заставить Кунхана сомневаться в правдивости своих слов, отвлечь от них на незначительное и лишнее.       Но Кунхан глаза отводит. Обходит брата и хватает с низкого табурета широкое полотенце, чтобы то протянуть и шепотом произнести:       — Ты был неуправляем… В тебе было столько сил и прыти, что он просто не знал, куда тебя деть и чем занять. Ты его изводил из года в год, а после твоего ухода он весь нервный стал.       — Я всегда делал, что мне было велено.       — После того, как тебе прилетало. Знаешь, сколько сил и времени отец тратил на то, чтобы просто сделать тебя похожим на нормального человека? Чтобы ты уставал и хоть секунду сидел смирно, не творил глупостей и не вредил себе? Чтобы вещи не ломал и хоть ненадолго заткнулся? Другие смотрели на тебя и думали, что ты хороший сын, — взгляд Кунхана, вопреки словам, полон жалости. Он упорно отказывается верить, что Юкхей действительно ничего не понимает и во всем винит отца, который всегда был исключительно на их стороне. Смотрит в непримиримое лицо, действительно близкое выражением к злости, и рука его, сжавшая полотенце, крупно трясется, когда голос вздрагивает измученно, — ты никогда с ним не соглашался. Всегда спорил и унижал его своими несогласиями, вынуждал быть с тобою строгим. Почему он не был строг со мной, расскажи? Почему только с тобой, если проблема не в тебе?       — Он не требовал от тебя так многого, чтобы ты не справлялся с этим. От меня — да. Он всегда на меня срывался…       — Потому что сил уже не было! — Кунхан перебивает и, не справившись с несправедливостью, которую старший Вон снова принëс в их дом, пихает брата в грудь, — сколько можно одного и того же? Все-то тебя обидели, один ты ничего не сделал паршивого…       Но тот стоит. Не потому что Кунхан слабый, не потому что тот даже не пытался, а потому что Юкхей сильнее. Сильнее, чем пытается казаться, чтобы страх окружающим не внушать. Чтобы те, лишь его заметив, думали о правде в последнюю очередь — у Юкхея есть всë, чтобы стать опасностью для окружающих. Ему не выгодно внушать страх, не хочется этого совсем, и он, на деле, духом слишком слаб, чтобы использовать дарованное ему материнской кровью. Он не желает иметь отношение к той сокрушительной силе, которой обладает, потому что никогда не ставил своею целью победить хоть в чем-то. Он отказывается бороться, потому что знает — получать по лицу больно.       — Твой уход стал последней каплей, и радость от возвращения не сделает тебя меньшим эгоистом. Пойми — тебе нельзя делать что вздумается. Ты сам виноват во всем, что происходит. Ты заслужил. Может, хоть так дойдёт, что у всего есть последствия.       Это не по-братски. Юкхей своего брата, несмотря на разногласия, ценит и уважает, понимает после одной грубой фразы и считает, что тех было достаточно, а продолжение — лишь отсебятина, которой младший пытается точно донести, где именно Вон был неправ. От него последнего хотелось услышать, что всё это заслуженно. Кунхан не стал бы ему врать, не слукавил ради собственной выгоды — тот был твёрдо убежден, что прав. Юкхей в собственных убеждениях отступать не планировал.       Он забирает полотенце рывком, глядит хмуро и закидывает ткань на плечо, уже коря себя за несдержанность. Юкхей знает, что должен подставить вторую щеку, и действительно пытается, когда вытирает мокрые волосы и вздыхает в попытке прийти в чувства, когда смотрит в чужие глаза, всем своим видом выражая, что всё ещё слушает, и, если нужно, Кунхан может выговориться.       Однако Кунхан, кажется, уже высказался, и теперь сделал пару шагов назад, чтобы устало облокотиться о стену. Тоже чего-то ждал, обдумывал упорно, но, кажется, не сомневался в правильности своего поступка, не собирался извиняться или хоть как-то скрашивать повисшее меж ними напряжение.       У Юкхея в голове одна единственная мысль — и та отвратительна. Абсолютно незрелая, низкая и подлая, подтверждающая лишь слова Кунхана и Юкхееву несостоятельность. Вместо того, чтобы взять проблему в свои руки, доказать младшему брату, что всё это чушь, он думает, что Минхён бы его точно не обвинил. Не от того, что нелюдь казался умнее родных людей, а потому что не был осведомлён о юношестве парня и скован человеческими нормами. Бить детей нормально, а бить непослушных детей — уже неотъемлемая часть воспитания. Только сам Юкхей виноват был, что не выдерживал насилия, коим мир полнился. Без него не выжить, а Вону жить очень надо.       Он больше не хочет рассказывать, потому что младший точно откажется слушать. Не быть услышанным, оказаться намеренно проигнорированным — одни из многих Юкхеевых страхов, что обострялись близ семьи. Всегда тяжелее, когда проблемы исходили от круга, который во все времена принято было считать самым близким и безопасным.       Лишь немного промакнув волосы, Юкхей отворачивается и надевает широкие брюки, совсем не подходящие к статусу королевской семьи, но очень удобные и уместные для скорого отхода ко сну. Тонкую рубаху натягивает, что тут же к мокрому телу липнет неприятно и делает лишь холоднее.       — Чего замолчал?       А Кунхан как раз хотел, чтобы Юкхей показал характер. Тот умел, и видеть это доводилось, пусть в детстве слишком далёком, чтобы запомнить. Они никогда не дрались, не применяли друг к другу силу, потому как Кунхан был мальчиком крайне мелким, а Юкхей отказывался пользоваться чьей-либо слабостью, пусть и с детства знал, что на войне все средства хороши.       Зато они ругались. Лет до десяти почти каждый день, когда Юкхей после изнурительных тренировок ходил по темным коридорам уставший и от этого злой, любое слово и замечание воспринимающий не так. Ругались об одном и том же, но тема эта не знала ни конца, ни края — слишком разнились их мнения об отце.       В те моменты Юкхей едва ли походил на того услужливого и смирного ребёнка, которого видел каждый редкий гость. Не гнушался повышать голос, прямым текстом посылать к праотцам и порой хлопком запирать за собою двери. Одна из петель на той, что вела в Кунхановы покои, блестела многим сильнее второй, потому что старший Вон её в порыве гнева сорвал однажды, страшно погнув. Деталь ремонту не подлежала, и местному кузнецу работы прибавилось, зато скрипа в замке стало меньше.       — Кого ты хочешь за собой вести, если родного брата на свою сторону склонить не можешь?       Юкхей не подаёт виду, что чужие слова его глубоко задели. Эта манера ему страшно знакома — закопать поглубже, наговорив самых отвратительных вещей, отбив любое желание продолжать бесполезный разговор, а затем выкрутить так, будто это всё вина самого Юкхея, подвести в итоге к заключению, из которого он должен вынести урок. Отец делал точно так же, и его младший сын многое унаследовал, ведь эта гадкая уловка никогда не была направлена на него самого.       С разницей в том, что консорт представал человеком крайне хитрым и изворотливым, действительно разумным и каждое слово подбирающим со знанием дела, чтобы как можно сильнее надавить. Кунхан же был просто им воспитан. У него не было иного примера взрослого мужчины рядом, а каждое действие главы семьи виделось не меньше, чем эталоном. Он навряд ли вкладывал в собственные речи те же вредоносные помыслы, что и отец. Скорее, просто иначе не умел.       Юкхей отдалённо помнил мать, справедливую и сильную, помнил баннерета Чона, бывшего одним из выдающихся мужей королевства, и не мог забыть самоотверженность гувернёра. Консорт на их фоне казался разве что жестоким, лишенным всего людского и светлого, ищущим одной выгоды и взращивающим в сыновьях не больше, чем отражение самого себя, кривое и полное нереализованных планов. Юкхея воспитал не отец, но собирательный образ того, каким должен был человек. Он на консорта походить отказывается.       — Я займу трон, и мне плевать, будешь ли ты рядом, — шепчет Юкхей достаточно громко, чтобы Кунхан разобрал каждое слово, — но отцу я такого выбора не дам.       Кунхан перед ним бледнеет, потому что Юкхей, которого знает он, терпит и принимает, уступает и не диктует свои правила, подчиняясь уже существующим. Не смотрит исподлобья, сжимая губы и кулаки, не дышит так тяжело в попытке сдержаться от настоящей злости. Юкхей вообще не злится, а лишь обижается и сетует на несправедливость, которую терпеть не может. Держит гнетущие чувства и вредные порывы в себе, не позволяя выйти, потому что плакать внезапно перестал после ухода матушки из жизни, а ударить нельзя. Юкхею вообще ничего нельзя, а он так хочет из этого вырваться, бунтует.       Но Кунхан, домашний книжный червь, еще не перешагнул худший из возрастов. Его это все тоже злит, вот только он не боится свои эмоции показывать — того за ненадобностью в жизни не пытались подавить, ведь в младшем принце взбалмошности, на первый взгляд, нисколько не было.       Юкхей о нëм тоже знал больше остальных. Понимал, к чему всë ведëт, когда видел, как судорожно брат хватается за кувшин, наполовину заполненный остывшей, сейчас уже ледяной, водой. Знал, что Кунхан его за все слова окатит с ног до головы, но не ожидал, что разобьет посудину о его голову, со всей силы замахнувшись.       Они никогда не дрались, но братья обязаны.       Сосуд с грохотом ломается, крупные осколки мечутся по полу, забираясь в щели каменной кладки, залетая под кровать и с плеском падая в кадку. С Юкхея течет ливнем, но он не боится при брате глаза зажмурить, чтобы в те вода не попала. Вытирает ладонью лицо, ощупывает пальцами макушку на наличие теплого и пульсирующего, но крови нет. Его голову давно нельзя так легко пробить.       — Сделай ты хоть что-нибудь!       Кунхан кричит, но в этом звуке нет нисколько уверенности, ведь Юкхеев маленький брат — очень смирный мальчик, едва ли хоть раз повысивший голос.       — Ударь меня в ответ!       Юкхею бы хотелось, чтобы оно так работало, но парень не злится. У Кунхана язык подвешен, он бы мог своего добиться самыми обычными словами, но выбрал поступить иначе, потому как на принца это лучше действовало. Больше серьезности в этом действии, намерение навредить явное, но Вон лишь спокойнее делается — на такое просто нет необходимости отвечать, да и не слишком больно оно было, чтобы в ответ агрессию проявить. Он как-то отвык.       — И где такую хрупкую посуду брали? — шепотом вопрошает вместо выяснения отношений и шмыгает носом, в который немного воды попало и теперь до щиплющих глаз жгло, а Кунхана это только раззадоривает.       — Для тебя, идиота, специально, чтоб сломать не жалко было, — а брат немного замешкался. Явно не такой реакции ждал, но все-таки предпочел держаться поближе к двери. Это была его первая попытка подраться, чтобы разрешить братские проблемы, и он немало волновался, — у меня, вот, нормальный кувшин в покоях. А у тебя плохой.       И руки свои о штаны обхлопывает, вытирает, будто те были хоть сколько-нибудь грязными. Просто подчеркивает отвращение к хрупкой, явно неправильно слепленой посудине.       Кунхан слышал многое от слуг и отца, о разных семьях был осведомлëн, и часто братья в тех рассказах в пылу ссор били друг другу лица, до полусмерти дрались, а затем конфликт разрешался и оба шли выпить, чтобы никогда больше о проблеме не вспоминать. С Юкхеем не повезло — бесполезно кидаться на человека, привыкшего получать и не давать сдачи. Тот стоит все ещë твëрдо, вытаскивает сосредоточенно из волос мелкие куски глины и совсем на младшего внимания не обращает, нового нападения не боится и всем видом показывает мирный настрой.       — Ни в чëм меня поддержать не можешь, — от незаинтересованности только обида нарастает и грудь сдавливает.       — Но ведь это я пришëл искать поддержки.       Парень мало, что не поддержал, так еще и перетянул одеяло на себя, сделав Кунхана виноватым. Ему, может, и не хотелось вовсе так поступать, но долгие годы, в которые сам Юкхей всегда оставался крайним, дали плоды. Это случилось само собою, заставив принца замяться и обратить внимание на бледную ладонь, что в слепую протянулась к низкому столику в поисках чего ещë, способного летать по комнате.       — Потому что доверяю тебе и рассчитываю на твою помощь.       Из всех человеческих пороков сильнее остальных в Кунхане был точно не гнев. Он просто мало с кем общался, особенно из ровесников, никогда особо в игры не играл и почти не занимался фехтованием, отдавая предпочтение сидению на одном и том же месте в окружении бумажек. В юноше тьма сжатой энергии, не нашедшей за годы существования выхода, обида на личное одиночество и невозможность поговорить хоть с кем-то, помимо местных стариков и зануд.       Принц — не подзаборный мальчишка, и ни одна живая душа не станет рисковать головой, обращаясь к вельможе по-простому, сплетничая с нею и делясь интересными подробностями своей тяжбы. Недостаток этого вылился в злость на Юкхея, не постаравшегося исправить ситуацию, и неважно совсем, что парень был слишком занят собственными проблемами.       — Я бы не вернулся, не будь на то весомая причина, — теперь настала очередь Юкхея присаживаться на край кадки с водой, чтобы оказаться на одном уровне с братом, не напирать и не давить, а лишь попробовать по-человечески поговорить.       Ответом ему служит саркастично поднятая бровь и сложенные на груди руки, движение которых было пресечено красноречивым взглядом старшего, явно говорящим, что следующий удар не станет неожиданностью, если у Кунхана, все-таки, хватит смелости тот совершить. Небольшой акт насилия не сделал легче, лишь распалив слишком зажатого до этого юношу. В основном из-за того, что Вону, кажется, совсем не было больно, либо тот силился не показывать правду.       Поступил верно, ведь хоть малость обозначь он, что кувшин прилетел ощутимо, младшему бы дурно сделалось, и он бы тут же извинился, что выставило бы его попросту сумасшедшим. Не вышло бы не ощутить вину перед кем-то, кто, даже получив по голове тяжелым сосудом, ударить в ответ не сможет. Хуже делало, что Кунхан предвидел происходящее. Догадывался об отсутствии в Юкхеевом характере сильных изменений, почти уверен был, что в том жесткости не прибавилось.       Это их отца сильно расстроит. Консорт точно начнет Юкхея поучать и высказывать ему лучшие ожидания, сравнивая те с унизительной реальностью, и, одним словом, не поддержит. Сколь ни раздражал парень прямо сейчас, они все же родня. Кунхан не желал бы, чтобы его самого никто совсем из семьи не поддержал и даже не выслушал, потому сдался. Он и для брата такой участи не хочет, уже будучи полностью готовым половину вечера убить на тысячу раз звучавшие в этих стенах обвинения в бесчеловечности.       — Он давал матушке фроваль, — Юкхей понятия не имеет, существовал ли на деле такой цветочек хоть когда-нибудь, но начинает уверенно, — и предыдущим правителям тоже. Еë родителям.       Оба они не называли их ни «бабушкой», ни «дедушкой», ведь о тех, кого ни разу не видели, могли узнать лишь из летописи. Пусть и почившие относительно недавно, те навсегда стали частью истории, что со страниц пергамента казалась очень далëкой. Даже консорт, самый близкий по крови, воздерживался от разговоров о чете, что делало весь род Вонов почти сказочным, существующим лишь на бумаге, но навряд ли когда-то жившим по-настоящему.       Кунхан обреченно выдохнул, проморгавшись и опустив взгляд в пол, чтобы не выдать, какой же чушью ему казался сей рассказ.       — Отец никогда еë не ценил. Ставил под сомнения её, как Королевы, решения, высмеивал интересы и всеми силами пытался заставить её править так, как нужно ему. Сам знаешь отца, он излишне честолюбив и не любит, когда что не по его. А вот матушка наша не была кроткой женщиной, чтобы во всём потакать. Навряд ли существовал другой способ её усмирить.       Слишком мало заинтересованности выказывал Кунхан, и от того старшему Вону действительно тяжело было подбирать слова. На улице темнело стремительно, а в покоях понемногу становилось холоднее по мере того, как угли в камине сменяли цвет с ярко-оранжевого до приглушённо-красного.       Меж двумя братьями тепла было не больше, пусть оба они старались угодить друг другу. Здесь нервно и скверно, у многих предвкушение скорого прибытия морских змеев мутит разум, а отсутствие света наводит тоску до того тяжелую, что встретить хоть одного человека из замковых жителей, кто не был бы зол и понур, оказывалось проигрышной затеей. Любой недобрый жест, бранное слово и грубое обвинение, брошенное среди серых стен, необходимо было делить надвое из-за местных невзгод.       Легкий шорох Кунхановой обуви пронёсся через половину помещения, начавшись с места, на котором юноша стоял, и прервавшись около идеально заправленной высокой постели. Недолго тот стоял просто рядом, порой очень скромно поглядывая на брата, словно стеснялся о чём-то спросить даже после того, как разбил кувшин о чужую голову. А затем осторожно и мелко показал пальцем на край, на что Юкхей смог лишь доброжелательно кивнуть, ни в коем случае не желая заставлять младшего выслушивать ненавистные речи стоя.        — Он травил её годами. Матери становилось все хуже, пока она не потеряла рассудок и не лишилась чувств, и даже так он возлëг с нею, — злость, что Юкхея полнила, разливалась по венам и жаром своим обжигала мышцы, что нервно подëргивались, заставляя потряхивать коленом и нервно перебирать пальцами сложенных перед собой рук. Однако выхода не находила, ведь печали, тягучей и темной, оказалось намного больше, — она понесла, пусть даже ты дался ей слишком тяжело.       А Кунхан внезапно издал полный разочарования вздох, но ни единого словца не произнёс. Словив его мечущийся, неуверенный взгляд, Юкхей чуть приподнял голову вопросительно.       — Ты можешь высказать сомнения, — заверил его принц, наклонившись вперёд, чтобы лучше слышать и выразить заинтересованность тем мыслям, что Кунхан обдумывал после услышанного.       — Не то, чтобы сомнения, — лёгкое покачивание головы смотрелось незначительно подглуповатым, словно разговор шёл не о бесславной кончине их матери, — просто… Она ведь женщина.       Хоть в чём-то отец был прав — Юкхею нужно стать серьёзнее и твёрже, чтобы в следующий раз не дать брату открыть рот, чтобы высказать что-то настолько похожее на риторику консорта.       — Её необдуманные решения необходимо было пресечь, — однако, пока отец о подобных вещах говорил свысока и со всем пониманием, Кунхан будто просто повторял уже заученное, и лишь после погружался в мысли, пытаясь прикинуть, сколь те казались правдивыми, — как и необходимо было завести больше наследников, чтобы иметь выбор и не пытаться короновать тебя. Матушка была душевно больной, но это нисколько не освобождало её от обязанностей королевы.       Руки опускаются от единственного осознания, что Госпожа Вон, так многое для спокойствия королевства сотворившая, жизнь положившая во благо других, даже после смерти своей и раскрытия правды, в глазах родного сына оставалась всего лишь «душевно больной» и заслуживающей всего, что с нею сотворил один единственный человек.       Слишком поздно было давать сдачи за пришедший по голове удар, но именно сейчас Вон как никогда нуждался в отмщении гордости, пусть и не своей. Влияние, что консорт распространял на любимого отпрыска, было поистине огромным, вызывало тупую боль в груди, где чрезмерно несогласно билось загнанное сердце. Ему лишь знать хотелось, считал ли так Кунхан на самом деле, но любой вопрос оказался бы бесполезен, ведь сам он искренне в собственные неубедительно сказанные слова явно верил. Его на этой вере взрастили.       — Но ты веришь, что отец травил её? — с последней надеждой негромко произносит Юкхей и смотрит внимательно, ищет правду не в чужих глазах, но в мелких жестах и зажатой позе.       — Нет, — но по брату видно, что он скорее сомневается, чем полностью отвергает теорию, — откуда тебе знать?       — Ренджун оставил послание в старой книге.       — Тем более нет, — и в следующем несогласии сомнений было многим меньше. Само имя Ренджуна усложняло слишком многое, но Юкхей тому нелюдю искренне доверял до того сильно, что считал необходимым упомянуть, — тебе любая забойная корова больше правды скажет.       — Забойные коровы лгут? — и это совсем не важно. Важно, что Юкхей с трудом этот диалог выдерживает и ищет любые способы сместить его к более положительному настрою.       — Не знаю, но Хуан Ренджун — да. Он захотел с себя вину за убийство снять, а ты поверил? Да так, что решил появиться и рассказать об этом мне?       Кунхан звучал так, словно считал себя последним человеком, которому Юкхей мог бы довериться в подобной ситуации. Младший принц слишком скептичен, слишком склонен оставаться на стороне знакомых и подтверждённых фактов. Он Ренджуна не помнил даже, по одним только рассказам не слишком снисходительно настроенного консорта мог сложить в голове призрачный образ пернатого создания.       Отцу на Ренджуна как будто всё равно было. Ещё ребёнком, не способным распознать отвращения, Кунхан порой спрашивал о странном и колком, полупрозрачном в своей худобе силуэте, что смутно видел в детстве, но чьи очертания навсегда из памяти подтёрлись. И ни на один из этих вопросов не получил ответа более чёткого, чем просьба признать былое простым видением.       Лишь позже, услышав имя от Юкхея, что до недавнего времени также про гувернёра предпочитал умалчивать, Кунхан добился разъяснений от отца. И Ренджуна возненавидел.       — Он не отрицал вину, — Юкхей отвёл взгляд и пожал плечами, чуть расправляя мокрую рубаху на груди, чтобы не липла, — сознался во всем. Некому больше было это сделать. Отцу разве выгодно убивать того, под чьей короной сидишь и приказы отдаёшь? А У него ведь собственной власти нет, а он её так хочет.       И с каждым словом необъяснимо странная, слишком весёлая улыбка натягивалась на Юкхеево лицо, ведь всё в его рассказе понемногу собиралось и сходилось очень правильно, словно и сам парень не до конца уверен был, пока в голове это прокручивал, но, как озвучил, тут же до конца осмыслил. Но предвкушение дня, когда консорт останется ни с чем, веселило многим больше. Ему всего-то хотелось видеть чужое лицо, когда вся власть, волею случая оказавшаяся не в тех руках, перетечёт законному наследнику в одночасье.       Принц, единственное, совсем не был уверен, что именно его руки окажутся «теми».       — Тогда ты ещё больший дурак, раз заявился за этой короной, зная, что случилось с прошлым правителем. Если случилось.       В этих словах согласием с вышеописанной теорией не сквозило — одно лишь желание указать, где именно брат допустил грубейшую ошибку.       — Поэтому мне нужно, чтобы ты знал. Чтобы хоть кто-то знал, когда всё пойдёт не так, почему именно оно не так пошло.       И всё-таки Юкхей изменился. Последние годы не высказывающий тревог, наученный всеобщим недоверием их не высказывать, внезапно заговорил очень прямо и открыто. Он не предполагал худшее, а уже был к тому готов и желал одного — свидетелей грядущего. Чтобы без догадок и, более того, принятия ситуации существовал человек, знающий и способный указать на правду.       — Я не верю.       Юкхей слишком легко располагал окружающих к себе, будучи парнем излишне грозным на вид, чтобы к тому плохо отнестись, но и также достаточно почтительным и мягким, чтобы выслушать. Только вот в замке знали, какой он на самом деле безобидный, отчего не боялись высказывать несогласие.       Но старший руки не опускает, молчит и смотрит внимательно на то, как у Кунхана понемногу дыхание замедляется, а сам он обмякает расслабленно, чуть увереннее усаживаясь на кровать.       — Но мне этого очень хочется, — и он головой мотает из стороны в сторону, прикидывая возможные риски, — мы…       Короткая запинка возвещает об одном — Вону нужно подготовиться к тому, что сказанное не будет лучшими словами из всех, что доводилось слышать, раз даже Кунхан замялся. Наверняка думал, не слишком ли это жестоко, но и к тому Юкхей чувствовал себя готовым.       И тихонько подался вперёд, чуть боком присаживаясь и демонстративно подставляя ухо, в которое, даже с большого расстояния, Кунхан мог шепнуть любую гнусть.       — Мы останемся братьями?.. Если, ну… — тот делается тише, порой совсем замолкая, многократно сжимает губы, словно пытается остановить себя, но упорно продолжает, действительно ощущая себя обязанным поставить точку в этом разговоре. А затем выпаливает быстро, очень неразборчиво и зажмуривается.       — Если я откажусь тебе верить, пока всё не покатится в ад?       И не открывает глаз, пока Юкхей не смеётся задушенно, выдавая столь же тихое, но очень уверенное «Да, конечно». Потому что принцу нечем ни доказать, ни подкрепить свои звучащие глупо и не к месту после декады со смерти матушки слова, чтобы заслужить безусловное доверие. Но достаточно малого — Кунхан уступил, не так уж и рассчитывая на обещанный Юкхеем крах.       — Пошли весть в столицу и наблюдай, — в Юкхее расчёта не было совсем. Он точно знал, что именно произойдëт.       Кунхан, так и не приняв серьезности их положения, смеëтся тоже, запрокидывая голову и едва дыша от неудобного положения, пока на лоб ему не падает тяжелая капля ледяной воды. ***       Консорт всегда поступал самым неожиданным образом, и Юкхей это знал. Вот только знание никак не делало происходящее более предсказуемым.       Знал, что прибежит кто-то из слуг, как только Юкхей решится лечь спать и будет уже на грани бессознательного, передаст вполне прямой приказ, которого парень не ослушается. Такое происходило почти каждую ночь до побега, когда надежда отца подловить ещё не улетучилась. Порой он, заранее ожидая визита, подолгу не спал, сидя на краю своей кровати и всматриваясь в неподвижную тяжелую дверь, не разувшись и даже верхней одежды не скинув, чтобы консорт не сумел упрекнуть опозданием. Тот словно знал, чем молодой принц занимался, и именно в такие вечера не приглашал, делая длительное ожидание юноши попросту бесполезным и унизительным.       Предполагать Юкхей мог что угодно, но ни разу в этой абсурдной игре на истощение не победил.       Из мысли, что и в этот раз он не окажется прав, как-то обычно и бывало, Вон прилёг в постель, оставшись, наконец, в одиночестве и смешанных чувствах от разговора с братом. Однако не стал стаскивать расшитое покрывало, под одеяло не лез и заранее подготовил одежду из той, что ему принесли. Занял состояние самое среднее между теми двумя, которые из раза в раз разочаровывали.       В потолок смотрел, ни о чем особенном не думал, и лишь со второго раза заметил еле слышный глухой стук, раздавшийся сбоку от головы, которую парень повернул, чтобы увидеть маленькое темное пятно на покрывале. Привстал на одном из локтей, полу боком расположился и пальцами свободной руки прикоснулся, ощутив холод и влажность. Подставил открытую ладонь, надеясь поймать очередную каплю там же, но та упала чуть левее и кожи его не коснулась.       Замок этот, несмотря на близость к бескрайнему морю, всегда сухим был, пусть и страшно холодным. Разве что в редкие летние ливни самый высокий нежилой этаж, что служил хранилищем храма и местных призраков, мог похвастаться высокой влажностью. Никто не поднимался в те помещения, ведь люди искренне верили, что вой ветра, гуляющего по коридорам, только кажется действительно принадлежащим ветру.       Присев, Вон устремил взгляд к потолку, на котором капли дрожащие собирались, готовые вот-вот сорваться на его кровать. Он пропустил момент, когда те впитались в камни и появились в другом месте, ведь было в том нечто более тревожное — звук. Будто нечто над его покоями проползло, волочась по полу неторопливо и влагу всю за собою протащив. Мерзость. Отвратительное чувство, потому что кажется таким настоящим, пусть в Юкхее веры в потустороннее нисколько не было. Тут у всех понемногу рассудок мутился, и Вон оказался достаточно уставшим, чтобы на себе это прочувствовать.       Короткий стук заставил парня вздрогнуть, обратившись к выходу. За ним действительно пришли. Очередная белокурая девчушка, скромно и почти до неслышимого тихо постучавшись, сделала всего один шаг за порог, тут же опустив голову так низко, словно подбородком хотела проколоть собственную грудину, мертвецки бледную и покрытую синюшными венами. Та явно мёрзнет, но старается не выказывать недомогание, которое выдают лишь цвет и прозрачность кожи, поджатые плечи да неподвижные тонкие пальцы.       Она едва успевает сказать хоть слово, как Юкхей уже поднимается, не нуждаясь в напоминаниях, и мягко просит уйти, чтобы одеться в одиночестве, чего, между прочим, ему тоже не полагалось.       Не то недавно при дворе, не то получившая особое распоряжение, девушка уходит, так и не подняв взгляда, прикрыв за собою бесшумно, не оставив ни запаха, ни ощущения недавнего присутствия.       Чёрный, багровый и порой изжелта-красный не были цветами королевской семьи, но после смерти Её Величества Юкхей иного не видел. Пятнами, подмывшимися образами помнил отблески синего и серебряного, длинную юбку и затершиеся латы своей матери оттенка обязательно холодного в противовес её норову, каким тот описал Ренджун. Ренджун ведь и правда мог всю эту душещипательную историю выдумать, но Юкхей на стороне гарпии остаётся не от большой веры.       Консорт, даже если действительно годами пытался Королеву спасти, всё равно хорошего сделал до смешного мало. Ни публичные сожжения ведьм, ни убийства их односельчан того не стоили, и ничто не могло оправдать дальнейший хаос, в который мужчина погрузил королевство за сроки слишком малые. Мысль о причастности его к смерти правительницы — всего лишь очередная причина ненавидеть, зовущая хоть что-либо изменить.       Впервые Юкхей делает по-своему. Он не совсем отказывается от ночной встречи, но не торопится, словно наказаний за опоздания не существует. Консорту нужно, чтобы всё было вовремя и идеально, а Юкхей надевает парадную рубашку прямо на ту, в которой очутился после купания. С расшитыми петлями для пуговиц, верхнюю из которых парень нарочно не застёгивает, чтобы удушающе узкий ворот не давил, с рукавами, широкими на предплечьях, но даже тугими на запястьях, где парень нарочно ткань сминает, чтобы создать неряшливость явно существующую, но в глаза не бросавшуюся. Штаны, тёплые и немного жмущие на бёдрах, он надевает как положено, не имея ни малейшей идеи, как те можно испортить, а вот плащ, прямо на спине вертикально поделенный надвое, одной полой перекидывает через шею, формируя складки недостаточно красивые и правильные, как требовалось по задумке этой вещи.       Не глядя в зеркало Вон мог сказать, что выглядит хорошо — для большинства местных безукоризненно, но для внимательного и придирчивого консорта, жадно хватающегося за любую возможность уколоть, очень даже недостойно. Мелочи, подобные тем, что допускают по неосторожности, трогали отца Юкхея сильнее всего.       В дверь стучат вновь, теперь уже громче, но парень, не чувствуя себя достаточно готовым и надышавшимся, громко просит уйти. Он здесь тоже приказы отдаёт, каких каждый нижестоящий не смеет ослушаться, однако, вместо звука удаляющихся шагов, слышится сухой скрип, так и просящий обернуться, ещё убедительнее заставить нарушителя спокойствия выйти.       Но на пороге, спиною закрывая дверь и сдержанно улыбаясь, стоял Господин Чон Джэхён, неизвестно как забравшийся в замок столь глубоко. Тут повсюду его люди, последовавшие за своим лордом после унижения, павшего на весь дворянский род Чонов, но это тайна, которую консорту знать не нужно.       — Вернулся? — и лицо у него очень многозначительное, словно мужчина минутой ранее занимался крайне неодобряемыми вещами, что, конечно, не могло быть правдой, — отец твой ждёт. Такой важный.       Джэхён, видно, тоже не слишком удивился внезапному Юкхееву появлению, но он в целом нечасто выказывал эмоций более ярких, чем тихое и внушительное спокойствие. Что бы вокруг ни творилось, а Вону легче становилось от одного только вида товарища, что сам нашёл встречи в момент самый нервный.       — Иначе и быть не могло, — может лишь согласиться и с фактом возвращения, и с важностью консорта, наверняка ликующего внутренне, что новая возможность сына продавить появилась, — рад, что ты цел.       — Это было непросто, — а тот брови приподнимает и опирается спиною на стену, сжимая в одной из ладоней рукоять меча, будто здесь, внутри покоев принца, он был так необходим, — поручает мне самую грязную работу.       Однако Джэхëн и об этом говорил с присущей одному ему легкостью. Он — человек чести, поэтому и опасен для каждого Вона. Поэтому и отсутствует почти всегда — такого незаметно не уберешь даже после лишения всех почестей, ведь народ, что за этой честью шëл, поднимется с колен обязательно, чтобы за Чона мстить. За него мстить было бы не грешно.       — И ты, вижу, справляешься отлично, — Юкхей улыбается, наверное, впервые с момента прихода так широко и искренне, а у Джэхëна глаза сужаются и ямочки на щеках проступают, выражая ответную радость.       Господин Чон Джэхëн — безукоризненно хорош и исполнителен, не задаëт вопросов и крайне умело играет покорность. Отец его был таким же, но с оговоркой маленькой и незначительной. Тот не играл.       — Очень стараюсь, Ваше Высочество, — и скромности ему было не занимать, — стоило ли посылать сюда мальчишку? Он ничего не умеет.       — Они быстро учатся, — Юкхею этот разговор, впервые искренний и лишенный любого намека на ответственность, нравится до того, что парень присаживается на кровать.       — Эльфы-то? Может быть, — еще он проницательный. Видит все и знает всë, наблюдает издалека и имеет множество ушей по всему замку. Некоторые вещи сильнее титулов, — и это того стоило?       — Я рассчитывал, что да, — Юкхей уверенность в голосе теряет, но Джэхëн лишь кивает, ни на мгновение не думая усомниться в чужих словах.       — Значит, так и будет.       Джэхён не отличался слепым доверием к любой затее кронпринца, а лишь готов был поспособствовать в её осуществлении. Это не согласие и не поддержка, а настоящее намерение действительно сделать так, чтобы Юкхеев план сработал, сколь бы ни казался неосуществимым.       Лучший способ найти союзников — искать среди тех, кому консорт успел насолить, если столь безобидным словом можно было называть гонения, уничтожения и упразднение той власти, что даровала когда-то Королева. Они с Джэхёном никогда друзьями не были, но общий язык нашли на почве неприязни очень похожей и почти что общей.       — У тебя рукава мятые, пуговица расстёгнута и…       — И плащ не так надет, — Вон смеётся, ведь добился результата самого лучшего.       — Напротив, плащ очень порядочно выглядит, — довольно деликатно поправляет Джэхён, сделав всего шаг навстречу и словно взглядом оценивая расхлябано сидящего парня, — а вот на голове у тебя…       Волосы у него и впрямь порядком отрасли так, что порой Юкхей находил их прилипшими к губам или щекочущими самое основание шеи. Неопрятно выглядит, очень по-простому, словно и не был он знатных кровей. И, если так, то оно к лучшему.       — Зачем пришёл? — и вовсе не было это попыткой прогнать, а прозвучало с очень даже открытым любопытством.       — Ты бы искал со мной встречи, — и рука его, устроившаяся на оружии, с каждым словом теряла напряжение, — и не нашёл бы. Избавил тебя от бесполезных мук, только и всего.       — Щедро, очень щедро…       — Решил престол занять?       А вопрос скорее риторический, иначе для чего Юкхею возвращаться, как не ради власти, срок вступления в которую подходил стремительнее некуда.       — Вроде того, — не ради трона, но ради королевства и чести своей семьи, которую консорт так долго осквернял, — сам пока не решил.       — Навряд ли очередной побег сойдёт тебе с рук, так что не столь важно, решил ли.       Джэхён никогда не относился к нему с излишним уважением, используя то скорее как способ надавить. У Вона не было привычки выслушивать про господ и величеств, и на всякие такие речи тот отвечал выражениями крайне забавными, что разрушало любой серьёзный разговор.       — Значит, не поможешь мне, если передумаю? — и Юкхей хитрыми глазами смотрит, склоняя голову набок и чуть отклоняясь назад, чтобы удобнее сесть.       — Разве ж могу я Его Высочеству в чём-то отказывать?       — Можешь.       После недолгого молчания, что повисло в полутьме покоев, Джэхён разве что хмыкнул. Он, разумеется, может, ведь у Юкхея, пусть власть и имелась, но обязанностей куда больше было. Хоть кем он будь, а права уходить куда вздумается не имел.       И не в интересах Чона потакать Юкхеевым взбалмошным помыслам, ведь иначе власть так и останется в окаменевших ладонях Её Величества, под чью мёртвую кожу забрался муж её и чьим голосом приказы отдавал.       Юкхей поднялся, поправил на своей одежде складки слишком нарочитые и прошёл до двери, которую Джэхён тут же отворил, пропуская принца вперёд. Времени он потянул достаточно, чтобы консорт теперь ожидал сына со скрежетом зубов и остывшей едой.       — Кунхан отправит весть о смерти Её Величества, — спокойный тембр, который от Вона звучал нечасто, теперь разнёсся тихо, чтобы в коридоры не уйти, — я никогда не требовал от тебя верности, но буду очень на неё рассчитывать, когда придётся действовать.       И впервые за ту жизнь, которую им довелось друг друга знать, Джэхён кивнул так, что оно более всего походило на маленький, но очень почтительный поклон.       Юкхея ждали в малом зале, где по обыкновению трапезы проводила королевская семья. Одно из помещений, на которое не жалели ни свеч, ни воска для резной мебели, на коей восседали консорт с его сыновьями. Но на сей раз для Кунхана, оставшегося в своих покоях, места не нашлось за длинным столом, усыпанным яствами, что утром уже окажутся у собак. Лучше было выкинуть даже нетронутое блюдо, чем позволить слугам видеть больше краюшки хлеба и пустой похлёбки.       На сей раз постарались в разы больше, словно возвращение принца и впрямь было событием, достойным настоящего празднества. В просторной комнате без единого окна стены по обе стороны продолговатого стола украшали лишь два гобелена с изображёнными на них оленями, пронзёнными стрелами и истекающими закручено вышитыми струями багровой крови. На противоположной от входа стороне, прямо за спиною консорта, ярко горело пламя камина, делая чужое лицо неразличимым, а образ превращая в чёрный силуэт, пусть и крайне узнаваемый в широких плечах и гордой выправке.       Из-за этого на мужчину было тяжело поднять взгляд, но в том холодного расчёта больше, чем нелепой случайности. Господин Вон восседал на одном и том же месте, Кунхана обычно устраивая по правую руку от себя, а Юкхея — прямо напротив. Глаза его старшего сына, самые светлые, что были в семье, огня боялись, слезились нередко и заставляли сидеть, униженно сгорбившись и опустив лицо в тарелку.       Сейчас Юкхей зашёл, не силясь скрывать топота, отдающегося эхом от стен коридора, что в зал вёл. Головы не склонил, взгляда не отвёл, а лишь за спинку обшитого мягкой тканью кресла схватился, чтобы тот протащить ножками по полу, оставив на каменном полу светлые царапины. Впервые от привычного отступился, сев на достаточном расстоянии от отца, но всё-таки к тому боком, чтобы пред собою видеть лишь стол, стену и злополучный гобелен на ней. Он раньше и не замечал никогда, что оленья кровь из раненых пятнистых туш была украшена гранатовыми камнями.       Со стороны консорта только скрип кожаного пояса, запах трескучих поленьев и лёгкий стук серебряной двузубой вилки по широкому блюду. Юкхей голову не поворачивает, но даже краем глаза видит, как от черной в темноте стены отклеивается плавно тень точно того же цвета, плывёт по воздуху плавно и подливает из сияющего золотом кувшина вино в такой же золотой кубок, зажатый в чужой ладони.       На столе свечи едва начатые, высокие и широкие, вплавленные воском в поверхность тёмного дерева. По случаю забили поросёнка, чья целая тушка в окружении солений на большом резном подносе лежала в праздной позе. Остывший, но явно едва испечённый хлеб, ароматное вино, что и Юкхеев кубок также полнило, редкие овощи, что лучше всего зиму переживали, и рыба в разных своих состояниях. Варёная и печеная, приготовленная над открытым пламенем, крупная и поменьше. Слишком большое количество еды для них одних.       — Мне передали, что ты обзавёлся шрамами.       Для консорта шрамы являлись одним из самых ярких показателей мужества и отваги, пусть сам он не имел ни единого. И начать тот решил именно с них, пренебрегая даже приветствиями.       Юкхей пропускает чужие слова мимо ушей, сидит прямо, пока служанка, что поначалу казалась лишь тенью, наполняет его тарелку дрожащими от усталости руками.       — Через сражение какое прошёл?       Он тут не для того, чтобы отца радовать, и, пусть пока слишком нервничает, чтобы действовать решительнее, отвечает честно.       — Волки подрали.       Говорит, чтобы указать только, что надежды консорта в очередной раз не оправдались. Это не полученные в ходе ожесточённой битвы отметины, что возвещали бы о сотворённых подвигах, а разве что напоминания о несдержанной юности и отсутствии ума. Большее разочарование у старшего Вона вызвал бы разве что глаз, выбитый о камень при падении с лошади, но такового Юкхей пока не имел.       Отложив столовый прибор и схватившись за кубок, чтобы вино терпкое пригубить, консорт негромко вздохнул и жестом указал девушке, едва возвратившейся на своё место у холодной стены, оставить их.       И удаляющийся шаг её звучал ещё долго, пока звенящая тишина коридора тот не поглотила без остатка.       — Ты сегодня места своего не знаешь.       Чужой голос холодный и твёрдый, среди дрожащих огоньков свечей слишком ровный и лишённый эмоций. Юкхей, сам того не желая, понемногу теряет смелость, так и не решившись попробовать ничего из предложенных ему кушаний. Он поступил очень дерзко, решившись сесть на другое, менее унизительное место, не приведя себя по-человечески в порядок. И сейчас не мог поднять рук или положить те на стол, чтобы не выдать их лёгкую тряску.       — Но я несказанно рад, что ты одумался.       Последнее, чего хотелось услышать. Юкхей думал, что придёт, а отец будет рвать и метать, выдаст какое-нибудь муторное наказание и поставит в неловкое положение, но тот оставался спокоен и нисколько не смущен поведением отпрыска. Более того, выказал благосклонность и немалое облегчение. Не на такой исход рассчитывал принц.       — Чем ты жил в своём странствии? — и вновь консорт взялся за вилку, небольшой кусок мяса на ту насаживая, — чего повидал?       А Юкхей сидит, и чужая расслабленность на него невыносимо давит. В недостатке окон ли было дело, в смолящем камине ли, но дышать понемногу становилось труднее. Набравшись сил и уверенности, парень поднял почти твёрдую руку, чтобы вином смочить саднящее от сухости горло.       — Всего, что Вам не мило.       Сколь бы он ни храбрился, а на деле не может слова поперёк вставить, звучит попросту жалко и недостойно королевской крови. Но даже это консорта нисколько не трогает — тот продолжает неторопливо есть, пусть даже и остывшую еду, и порой выжидающе на сына смотрит, надеясь на хоть какие подробности.       Юкхей до сих пор в его сторону головы не поворачивает, не видит выражения, с которым тот изливает спокойные слова, но знает, что оно победное. Всегда всё по его происходит, и любое конечное ему выгодно. Возможно лишь думать, что у принца всё по-своему получается, но то всегда угодно консорту.       — И что же мне не мило? — акустика тут отвратительная. Слишком громко звучат любые шорохи, в особенности те, что издаёт Юкхей, — ешь же.       — Всё от Вас отличное.       — Отличное из глупости и уродства, — и тот всё прекрасно понимает. Знает, что у принца тяга к странностям и убожествам, — а всё-таки по существу?       Юкхей не гнушается тяжело вздохнуть и выпрямиться, решаясь, наконец, приступить к трапезе. В нём слишком многое скопилось, хочется на отца вывались все обвинения, новости, что доказали бы — всё время он был неправ и слишком груб к окружающим. Но Вон лишь всматривается в плетение гобелена, следит за чёрными оленьими глазами, что будто в ответ смотрят. Будто знают о слабости и неспособности о правде во всеуслышанье заявить.       — Фавн в одном из селений прячется, — не говорит, разумеется, в каком именно. Ждёт только, что отца столь близкое знакомство с тварью разозлит, но тот не издаёт никаких звуков, — среди лесов укрылась водная дева.       — И волосы её светились?       — Ярче звёзд.       Но ярче звёзд светилось нечто совершенно иное, что Юкхей при отце и под страхом смерти не решился бы упомянуть.       — По Вашему недосмотру варги ступили на земли королевства, — Юкхей сжимает челюсти, ведь от обвинений всё же не сумел сдержаться, — и не одни они.       — Отчего же недосмотру, — протяжное, чуть более высокое, чем консорт привык произносить, — мне обо всём известно, но это недостойно внимания.       Такое игривое, словно речь не шла о попытках поживиться богатствами их территорий и жизнями народа.       — Люди гибнут.       Однако мужчина лишь прокашливается от неудачно попавшего в горло куска и сдержанно вытирает рот расшитой салфеткой. Ничто не могло стать большим доказательством чужой незаинтересованности.       — Кто-то должен.       Разумеется, кто-то должен, и Юкхей это знает. Ради высшей цели люди будут гибнуть, ради будущего, которое никогда не увидят, и ради собственных детей. Ради Юкхея тоже будут. Но смерть от голода, от звериных клыков и клинков непрогнанных солдат золотарника — другое. Бесцельные смерти, бесславные и не несущие никакой выгоды. Допустимые из своей незначительности. Вону противно.       — Ваша холодность — позор на весь мой род.       — Как скажешь.       Он не отрицал. Не свирепел от явных оскорблений, даже если у Юкхея впервые в жизни голос, пусть тихий и дрожащий, прорезался. В очередной раз промакнув пальцы о ту же салфетку, консорт попросил передать ему блюдо с дальнего края стола, приподнявшись и по-простому протянув руку. Юкхей не смел ослушаться, и впервые их взгляды соприкоснулись, когда парню понадобилось смотреть, куда именно он подаëт костистую вареную рыбу, украшенную сухими ягодами.       Отец глядит на него исподлобья, а свет камина позади его спины не позволяет увидеть больше, чем черную темноту. Черты чужого лица, которые разум весь год отсутствия пытался стереть, перемешиваются и блëкнут, но на глубине зрачков Юкхей как никогда четко видит очертания горящей церкви. И ладони его, едва взявшийся за приборы, неистово потеют.       Юкхей рослый, слишком на вид сильный, не получивший ни единого тычка за последнюю пару лет, но помнящий каждый, пришедшийся на времена не столь радостные. Его, сверху вниз смотрящего на отца без единого намека на улыбку, ударить в очередной раз никто бы попросту не решился, но консорт приносил беды иначе. Давил, изводил, выставлял во всëм виноватым и никогда не дозволял быть правым хоть в чем-то. Бесконечно указывал на глупость, недостатки и недальновидность, на слабость и ушедшую с годами слезливость, про которую говорил так, словно она к Юкхеевой спине намертво прицепилась и не отпустила до сих пор. Ни его мнения, ни чувства и даже реальные возможности не важны — Юкхей безнадежен, и на этом всë.       А Вон так искренне в это верит, что не может пойти против отца, даже когда тот бездействует. В нем действительно, как консорт и говорил, нисколько смелости нет, отваги даже себя отстоять. Один только укоренившийся с детства страх, что за любое движение, за любой звук прилететь может. И не только ему, а всему, чем только Юкхей мог дорожить. У него нет гордости, сил бороться тоже нет, мудрости недостаëт и стойкости, сколь те ни пытались заложить. Он мог бы озлобиться, действительно стать жестоким в отместку за болезненное детство, истекающее кровью и охваченное пламенем, но разум решил защищаться иначе. Заставил бояться до тряски и жара в груди. До настоящего удушья.       Он не может дышать, взгляда от чужих глаз не отводит, но лицо у него не напуганное. С нахмуренными бровями, сжатыми губами и напряженными скулами выглядит по-настоящему непримиримым. Юкхей действительно боится, двинуться не может, моргнуть даже, но страх его теперь воплощается иначе.       А консорт осторожно тарелку забирает, улыбается одобряюще и облокачивается обратно на спинку кресла. Юкхей очень надеется, что ему кажется, будто отец стал выглядеть моложе.       — Очень хорошо. Ешь.       Агрессия — удел исключительно мужчин, коим Мëнсо Юкхея никогда не считал. Лишь углядев ту ошибочно и напрасно, тот подобрел и возгордился, но совсем не был удивлëн, будто знал, что рано или поздно оно случится. И это, конечно, не было заслугой самого Юкхея. Все, что в нëм есть одобряемого, заложено исключительно консортом. Остальное — от душевнобольной матери, требует порицания и вытравливания, как травили крыс в подвалах.       — Не голоден, — парень может только сглотнуть и лишь сейчас, потеряв из виду силуэт церкви, оттаять, поднявшись с места и опрокинув в себя кубок вина.       Крепкое и сладкое, одно из лучших, что семья Вон только держала у себя, не рассеивает тревогу, а только сводит скулы. Такой роскоши Юкхей бы порадовался с удовольствием, будь напиток в его фляге, пока сам он среди лесов и полей бродит. Здесь удовольствий нет и холод пробирает, от сквозняка свеча на краю стола гаснет, рыбы на широких блюдах мертвыми белëсыми глазами смотрят, а олени все никак не погибнут от пронзивших их стрел.       Среди неприветливых стен, запахов остывшей еды и гулкого сердцебиения, забравшегося в голову, консорт как никогда лучезарен. Спокойный и расслабленный, не скинувший улыбки и наслаждающийся очередным тихим вечером. Юкхей того радовал.       — Слышал, в окрестные леса олени пришли, — голос у парня глухой и сиплый, — хочу выбраться на охоту.       Не хочет выбраться на охоту и про оленей тоже не слышал. Все эти проклятые гобелены с жуткими картинками. О чëм Вона не спроси — ответом будет «олень», потому что здесь трудно думать о другом, когда гранатовые крапинки так сильно в глаза бросаются.       Впервые грудь обуревает нечто, так сильно похожее на облегчение от победы, потому что консорт кивает и блаженно прикрывает глаза. Его, такого уверенного в эффективности жесткого воспитания, наконец, сделавшего из Юкхея пока не война, но уже человека чуть более смелого, почти в экстаз вогнала мысль о том, что принц готов теперь убить.       Но он чувствует, что не готов, и уж точно не оленя. ***       Охота, пусть и была создана ради выживания, для богатых представляла собою скорее способ сплотиться, подружиться и развлечься, побывать на свежем воздухе, поглазеть на виды и поездить верхом в окружении самых лучших собак, обученных жертву загонять прямо под копыта лошадей.       Выдвигались обычно группами чуть более многочисленными, чем вдвоем, имели всегда при себе кого-нибудь молоденького и обделённого чувством собственного достоинства, чтобы подле лошади бежал, стирая ноги в кровь, и приносил подстреленных зверей, подливая попутно вино в бокалы вышестоящих.       Но Юкхею не нужны были лишние глаза, а консорт вырос в семье, пусть и достаточно известной, но не избалованной слугами и полагающейся больше на собственные силы. Спорить не стал, будто даже такому решению изумившись — сын его редко желал оставаться наедине и чаще искал свидетелей отношения консорта.       Путь они держали через густой лес, шедший полосой шириною в пару десятков миль. За этой полосой покоилось поле обширное, в котором мышковали часто лисы, ценные своими шкурами чёрными и рыжими. Снежный покров там ровный и застывший, что не ломался под лапами многочисленных зверей.       Над полем кружили большие птицы, ожидающие шорохов грызунов, доедающих под настом вымерзшие в камень корешки и травинки. Здесь, на первый взгляд, пустыня мертвая и невзрачная, однако многие звери держали свой путь через самый центр этого белоснежного ничего, ведь обходы далеки и изнурительны.       Консорт с его горячо любимым сыном устроились на опушке, под кронами высоких елей, чтобы с поля их ни одно животное не заметило, но самим иметь возможность окрестности просматривать и выжидать, когда кто ценный мимо пробежит.       Псы, все как один с шелковой волнистой шерстью, остались привязанными к дереву и послушно сидящими, перебирающими порой длинными ногами и любопытно ведущими по ветру столь же выдающимися носами. У консорта при дворе либо послушные, либо никакие, и это касалось не только слуг.       Юкхей спешился лишь для того, чтобы натянуть тетиву на давно выпрямившийся лук, что носил с собою всё путешествие и не рискнул Минхёну отдать за неимением стрел. Всё равно слишком большой для гарпии, а сам Вон с другим оружием смотреться будет смехотворно. Любая вещь в его руках, что не была сделана специально для него или матушки, выглядела игрушечной и несерьезной.       Находясь на земле, специально расположившись позади отца, что так и оставался на сильной спине своего гнедого коня, парень смог выдохнуть. Консорт имел привычку занимать самое лучшее положение, чтобы доставлять неудобство. Весь путь сюда тот ехал позади, без лишней заинтересованности рассматривая особенно густо укрытые снегом ветви и редких красногрудых птиц, шариками на тех сидящих. Говорил иногда негромко, просил внимание обратить на ту красоту и на эту, на безлюдные, но богатые живностью земли. Подмечал, что Юкхею всё это вскоре отойдёт. Местные жестокие красоты — последнее, чем мог гордиться правитель.       А самого Юкхея весь путь преследовало неугасающее ощущение незримой опасности. Сама мысль о том, что позади идёт самый ненавистный человек из всех существующих, заставляла покрываться испариной и отчаянно желать снять хоть что-то из тёплых одежд, всё также надетых аккуратно, но не без раздражающих взгляд мелочей, что так и не получили внимания, на которое Вон расчитывал.       Отец мало походил на прошлого себя, каким Юкхей того запомнил. С теми же глазами, но гораздо более свободный и гордый, со многим соглашающийся и словно оказывающий даже временами признание обычно безобразно отвратительного отпрыска. Либо планировал нечто вопиюще-жестокое, усыпляя внимание умело и расчётливо, либо… Юкхей не желал думать о втором.       Всё было не так. Кунхан слишком бурно отреагировал на возвращение, даже побороться всерьёз решил, а затем сделал вид, будто ничего не случилось — они даже успели по душам поговорить и вспомнить не слишком счастливое былое, пока снаряжали коней и выбирали лучших псов на охоту. Поканючил, что его не берут с собой, сделав расстроенное лицо до того убедительное, что Юкхей чуть было не начал того успокаивать. Воны отходчивые по природе, и только у консорта кровь явно другая.       Но и Мëнсо казался на удивление смирным. Говорил все еще вкрадчиво и с расстановкой, смотрел очень пристально, словно потайные секреты все до единого знал, в риторике своей не слишком изменился. Но не выказывал былой настойчивости. Пытался разговоры бесполезные заводить о погоде, чтобы сына растормошить, обращал внимание на мелочи и порой малость улыбался даже. Юкхей понятия не имел, как на подобное реагировать, ведь привык совсем к другому. Сидел на этом чёртовом коне всю дорогу, удивлённо раскрыв глаза и не понимая, куда деться. Ждал, что вот-вот что-нибудь проскользнёт в чужих речах такое, за что бы зацепиться удалось. Что-то нехорошее и подозрительное, совершенно бесчеловечное и предвещающее беду, но парень только понапрасну весь путь так внимательно слушал. Ненарочно чувствовал плохим человеком именно себя, ведь в ответ на любую фразу упорно молчал и хмурился, а затем хотел головой обо что-нибудь удариться. Ощущать себя в чём-то виновным никак не должен был.       Что-то в замке переменилось с Юкхеева побега. Кунхан реагировал на происходящее чуть острее, искал внимания старшего брата и нередко стоял под дверью его покоев, стесняясь постучать и зайти, но то легко объяснялось изоляцией, пришедшейся на самый буйный возраст. Старший принц уезжал, когда даже незначительные слова между ними были редкими, а чужой норов тих и спокоен, а теперь же Кунхан хвастается, что Господин Чон Джэхён, пусть и нехотя, но натаскивает того в искусстве владения мечом.       А вот консорта будто чему научила та выходка принца, и он не желал повторения. В это верилось слишком тяжело, ведь тот не прибегал никогда к методам столь мягким. Мог и запереть вполне до самой коронации, пригрозить лишением чего-либо, для правления не слишком необходимого. Оставался обман, и на него Юкхею оставалось думать.       Он ведь услышал мельком, что даже людям, вернувшим потерянное чадо ко двору, заплатили щедрее обещанного и отпустили восвояси, на что прикипевший к богатству консорт также способен был с большой натяжкой. Юкхей уверен, что в казне его не убыло, ведь погода нынче свирепая — мало ли, в каких снегах пропадут в пути бедолаги, никому даже не успевшие рассказать о великой чести сопроводить наследника престола домой.       Та скупость, которой обладал старший из Вонов, совсем не вязалась с уравновешенным характером и очень свойской, приятной наружностью. По нему никогда статуса видно не было — одежду носил строгую и не слишком вычурную, но идеально подогнанную до мельчайших деталей, даже перстнями брезговал, предпочитая свободу пальцев и кистей. Никаких украшений, кроме узорчатых воротников и изредка манжет, ведь истинное величие, по его мнению, заключалось в сдержанной скромности и стати. Он никогда не зажимался, не вопил о своём золоте и не торговался. Всего лишь делал вид, что столь же беден, как любой иной человек, уродившийся на этих землях во времена самые тяжкие.       Юкхей никак лук не соберет. Постоянно отвлекается то на поле, где по насту скоблил ветер с пренеприятным звуком, то на чужую спину. Уверенность есть, что сейчас консорт томно вздыхает и вглядывается вдаль задумчиво, не готовясь на деле увидеть ни единого оленя.       Знает наверняка, что сын его, уже замёрзшие пальцы тетивой изрезавший, солгал. Кому, как ни прожившему здесь детство, юношество и, вот теперь, самые драгоценные зрелые годы, знать, что олени тут вовсе не водятся.       Но собаки волнуются. Всё ещё тихие, они жмут уши к головам и вытягивают шеи, силясь увидеть, что издаёт едва слышный топот по хрустящему снегу. Юкхей ничего не слышит, но едва улавливает взглядом стремительную тень, мелькнувшую на краю леса, что с другой стороны поля виднелся. Пока слишком далеко, чтобы даже распознать, кто именно пожаловал в охотничьи угодья.       И, не сводя глаз с то пропадающего, то становящегося ярче силуэта, парень-таки управляется. До этого в нëм говорило, видно, отсутствие необходимости, а теперь… Необходимость так и не пришла. Им обоим эта тень не нужна, а смерть еë будущая — лишь способ что-то доказать. Юкхей все ещë желает отцу дать понять, что в нëм силы и мужества достаточно.       Ему противно потакать чужим желаниям, оправдывать вложенные в свое воспитание средства, показывать, что хоть в чем-то консорт оказался прав. Нужно стать чуть жестче, чтобы дать отпор, но именно жесткость всегда отец пытался в нëм взрастить. Юкхей в замкнутый круг попал, из которого любой выход будет для Мëнсо угоден.       Не выстрелит в зверя — все ещë слабак, как отец всегда и говорил. Выстрелит — все усилия родителя оказались действенными и очень правильными, привели к результату наилучшему и всем хорошо сделали. Юкхею больно быть единственным проигравшим, не получив даже шанса на исход, выгодный себе.       И он стрелу одну единственную вынимает из колчана, что оставил прикрепленным к сумкам коня. Одной достаточно, ведь цель — не добыча, а демонстрация всего того, что Юкхей успел заиметь не за жизнь, но за время странствий. Консорт не оборачивается, следит за животным, что боязливо в свет выходило, чтобы поле пересечь. Олени здесь не водятся, но лань шла и вовсе со стороны куда более холодной, чем их привычные места.       Тетива скрипит от усилий, что младший Вон прилагает, когда готовится к выстрелу. Звук этот протяжен и долог — парень выжидает, вглядываясь в опасливые движения головы и шаги, словно животные могли ходить на цыпочках.       — Убогая, — коротко отзывается консорт, — за тушей не пойдём.       Собаки тяжело дышали, вытаптывали под собою снег, вплавляясь в тот подушечками лап и оставляя следы глянцевые и полупрозрачные. Лёд под их ногами таял от нетерпения, но звери скулежа не издали, не залаяли, не натянули жгутов, которым были к дереву крепко привязаны. Ещё не словив оленя, не поразив ту и не свалив оземь, консорт уже решал, что будут делать с телом. Не верил в Юкхея вовсе, а отчего-то знал, что сын его на сей раз не струсит. Всем видом своим эту уверенность выказывал, не считая даже нужным развернуться. У принца всё равно кишка тонка слишком, чтобы оружие не на того направить.       Однако Юкхею интересно было, отчего лань эту убогой назвали. Длинноногая, стройная, но не оголодавши-худая, с ровными пятнами на спине и пропорциональной головой. Легко было восхищаться тем, в чью сторону собственноручно направленный наконечник стрелы смотрит, но у парня тут другое. Одинокая, словно заблудившаяся, шедшая к двоим людям той стороной, что инаковости не выдавала, животина остановилась, и голова её медленно повелась в сторону. Та же нечестивая метка — бельмо. Этот глаз ничего не видит, но Юкхею кажется, что именно им животное смотрит в ответ, не отступая и не желая сорваться в леса. Оно будто совсем не думает, что человек пред нею, своими тёмными одеждами выделяющийся среди ветвей незначительно, действительно способен выстрелить. По крайней мере в неё.       Юкхей разворачивается, нарочно шумно переступая с ноги на ногу и натягивая тетиву ещё сильнее, чтобы та заскрипела пуще прежнего. Мёнсо так отчаянно желал воспитать в нём хоть немного необходимой для правления жестокости, и он ту непременно получит в виде самом чистом. Мужчина спиною чувствует позади что-то неладное, ловит звуки, нарочно ему подкинутые, и оборачивается медленно, словно давая шанс передумать.       За стальным острием Его Высочество видит чужое лицо, полное удивления неискренне-спокойного. Всё напускное и лживое в консорте отступает, сильнее он сжимает повод, готовый погнать коня, и даже не успевает дать сыну по рукам, осадить словами или даже взглядом, когда звучит короткий свист, а за ним и стук оглушительный, разобщившийся на многократное эхо.       Гнедой конь ревёт, бьёт копытами, в испуге топчется на месте и мотает мордой, пока консорт тянет его так сильно, что почти рвёт животному рот трензелем, заставляя прижать массивную голову к шее и утихомириться. Отец Юкхеев на обеспокоенном коне ëрзает, несдержанно дергая на себя, скалится от усилий, приложенных к попытке успокоить, не довести до крайности, не позволить на дыбы подняться — ветви здесь низкие.       Всего один шаг назад делает парень, обнажая свой меч и тем замахиваясь, чтобы ударить по дереву, обрубив собачьи путы и позволив тем унестись в поле вслед за тут же припустившей ланью. Один и тот же зверь, встреченный в самые странные и полные сомнений периоды жизни Вона — не меньше, чем настоящий знак. Эта олениха второй раз к нему пришла, на другом конце королевства отыскав, вновь посмотрела своим проклятым глазом. В прошлый раз Юкхей не выстрелил, потому что не смог, а теперь — потому что нашёл другую мишень.       Собаки бились о ноги коня, когда неслись прочь из леса, и тот шумно фырчал, пуская клубы пара из дергающихся ноздрей, прижимал уши к голове, пятился, но лишь упирался в ближайшее дерево, не имея возможности отступить. Копытами поднимал в воздух комья снега и пытался вслепую лягнуть хоть кого-то, но разве что кору с рядом стоящих стволов сбивал.       Юкхей выстрелил в землю, прямо под коня попал, немало того испугав, и консорт потерял, наконец, терпение. Тот безжалостно обеими руками тянул повод на себя, прижимая кожаные ремешки к груди, и животное бесконечно пятилось, не в силах боли избежать.       Собаки лань, может, и догонят, попытаются еë по кругу загнать и вернуть, чтобы хоть кто-то из Вонов удачной охоту назвать смог, но обоим им не до этого.       По округе пронëсся треск оглушительный, но куда более странный от того, сколь долго длился. И конь, наконец, замер. Все замерли, пока звук, похожий на шаги по едва схватившемуся льду, не прекратился. Юкхей нервно дернул головой. Знал, что воды тут нет — один только ручей, пересохший еще во вторую его охоту, а охотились они здесь немало. Каждый поход парень помнил, ведь всякий раз оказывался пристыжен и оттаскан за воротник, так ни разу свою дичь не пристрелив. Не косой был, стрелял по мишеням чаще вполне умело, но ни в одно животное, имеющее хоть немного души в глазах, не попал очень даже специально.       Так сделал и на сей раз, все ещë потрясываясь в ожидании худшего, но головой понимая — ему не грозит более ни одного удара. Консорт не посмеет, как не смел руку и на жену свою поднимать, куда более рослую, чем сам мужчина. Пока есть хоть один шанс, что Юкхей попытается защититься, отец на него не попробует напасть, рискуя в обмене насилием попросту проиграть.       А консорт лишь обернулся как раз к месту, где годы назад вода неторопливо по камням бежала летом и скрывалась под снег зимой. Перечеркнул все Юкхеевы старания одним, на первый взгляд, доверительным, но куда глубже — унизительным жестом. Знал, что младший Вон все ещë духом слаб, чтобы нанести удар, и не побоялся тому спину показать, высказать молчаливое «попробуй снова».       Под натиском холодного ветра окрестности скрипели и извивались, ладони Юкхея горели от того, как крепко приходилось вцепляться в лук. А Мëнсо все смотрел, как снежный покров проседает и сыреет от воды возвратившегося внезапно источника.       Затем обернулся с лицом спокойным, едва тронутым почти отеческой улыбкой, подвëл своего все еще беспокойного коня и наклонился ближе, кажется, ничуть не обозленный взбалмошным поступком. Смелым поступком в мире, где эта самая смелость ценилась на вес золота, но без необходимой жестокости являла собою скорее тяжкий груз. Юкхей хотел припугнуть, показать, что не потерпит больше к себе дурного отношения, и совсем не ожидал, что в чужом лице промелькнет гордость. Седло заскрипело, зазвенели стальные детали лошадиного снаряжения, послышался стук зубов о металлический трензель. Консорт смотрел прямо в глаза, не моргнул ни разу, и уголок его губ дрогнул, когда мужчина прошептал:       — К тебе, кажется, что-то нехорошее прицепилось, Юкхей… Крепко держится…       В моменты, когда по спине бежал щекотный холодок, младший Вон сильнее всего ненавидел своë имя. Его шею и плечи покрывали колючие мурашки от одного единственного — отец изменился. Лишь находясь столь близко, что дышать становилось опасно от мысли, что так он тревогу выдаст, Юкхей заметил ненормальное и неестественное. Те легкие морщины, что мужчина носил в уголках глаз, сколько парень помнил, испарились.       — Заботьтесь о своëм, — только и может прошептать в ответ, стиснув зубы, ведь понимает — к консорту тоже нечто темное на спину забралось.       Лань ведь не приходила никогда к Юкхею, но всегда к нечеловеческому, что его окружало. ***       Путь до замка не близкий, и выходкой резкой Юкхей не только себя отстоял, но и выиграл право ехать позади. Им в лесу придется заночевать, а спать на спине, прожжённой чужим взглядом — дело болезненное. Как бы парень ни вглядывался, заметить не мог ничего необычного. Его отец просто внезапно стал смотреться самую малость моложе, здоровее и крепче. В замке, вдали от солнечного света и общества людей, не подавленных правлением консорта, страдали все, но вот сам мужчина цвëл и пах. В том не было бы странности, не помни Юкхей точно, что отец до его ухода выглядел более уставшим, а Кунхан сказал, будто тот и вовсе изводился в отсутствие принца. Ничего подобного.       Консорт отобрал у него лук. Без злости, с улыбкой даже, с полным принятием, что Юкхей никого не убьëт. Сегодня. Но охота — это всегда развлечение, и, раз сыну развлечь не удалось, мужчина справился сам. Вернувшиеся собаки послушно приносили подстреленных птиц и мелких зверей, половину из которых консорт тут же выбрасывал, пока вторую вешал демонстративно на седло к одной единственной лисице, что удалось поймать в поле. Осматривал тушки бегло, вертел в ладонях, а затем некрасивые кидал прямо в снег, где те же собаки подбирали, чтобы заглотить не жуя. Не слишком здесь ценилась чужая жизнь, ведь в жестоких условиях первой потребностью было взять больше необходимого. Желательно всë, что только под руку попадëтся. А ненужное потом убрать подальше, пусть за это и пришлось кому-то умереть.       Род их отца был невелик и прост. Каменный дом их, некогда величественный, но теперь на глазах рассыпающийся, признаком богатства не считался, всю ценность свою потерял и на слуху оставался лишь оттого, как романтично звучала история о понемногу падающем в море замке. Вся семья консорта — мелкие лорды бесплодных земель. Всегда охотники и собиратели, обычные работящие люди, привыкшие довольствоваться малым, жить по средствам и следить за территориями, на которых не жил никто, кроме зверей да морских тварей. Мëнсо имел все задатки того «простого человека», но отличался во всëм.       Никогда о своей семье лично с Юкхеем не делился, но рассказывал Кунхану, который порой что-нибудь да пробрасывал в их с братом редких разговорах. Юкхею не нравилось слышать что-либо об истории отца и его предшественников. Больно эти рассказы консорта очеловечивали, отщипывали крупицы той ненависти, что парень испытывал, заставляли думать, будто у старшего Вона хоть гнилая, но душа есть.       Привыклось больше думать, что отец просто злодей, который должен был появиться в королевстве, едва ли знавшем до него таких бед. Не как о человеке, который тоже когда-то был юным, имел собственных родителей и семейную историю. Может, увлечения даже интересные, к которым охладел с возрастом, с головой погрузившись в бесцельный обход владений, пересчëт принадлежащих ему богатств и досаждение старшему сыну.       Юкхею всегда казалось, что Мëнсо все это специально делает. Он твердо убеждëн, что консорт знает — осведомленность обо всем и всех, умение предугадывать ход событий и вечные попытки продавить, принца заставляли нервничать. От каждого шороха подскакивать и страшиться, что отец рот откроет, чтобы вновь нечто выдать, о чем тому некому было рассказать. Любой скрип ветви, мелодичное дуновение ветра меж особенно близко расположенных друг к другу деревьев, даже едва похожие на чужой голос, заводили Юкхеево сердце, делая то неспокойным и болезненно-горячим, а ладони мокрыми.       — Будем молчать?       И всякий раз, стоило Юкхею задуматься о том, как не хочется ничего от консорта слышать, тот заговаривал. Знал будто, какой из моментов будет самым неподходящим. Его Высочество молчит.       — Поведай, где был, — и тон у него размеренный, очень негромкий и тягучий, однако интерес в том почти искренний, — что видел. Кого?       Господин Вон отчего-то решил, что Юкхей за собою нечто странное таскает. Сам Юкхей так не думает, но уверен — если и таскает, то действительно кого.       А все равно ни словечка не роняет, ведь сам пока не до конца уверен.       — Пора забыть старые обиды, за все друг друга простить, — отец не оборачивается. Смотрит по сторонам умиротворëнно, за собаками снующими следит. Точно боковым зрением отпрыска видит, — ты так не считаешь?       — Вам меня прощать не за что, — младший же остаëтся краток, тоном своим не выражая и малейшего намерения пойти навстречу.       — Разве?       Да, выстрелил под коня, между прочим, ни в чем не провинившегося. Однако Мëнсо это, кажется, даже понравилось, оттого Юкхей и не считал подобный пустяк заслуживающим хоть каких-то извинений.       — Те слухи, что ты про меня сеешь, — так буднично. Тем же тоном обычно отчитывались о проделанной за день работе, о хранящейся в стенах замка еде, о днях недели. Не хватало лишь пальцы загибать, — настраиваешь Кунхана против. Побег, те выходки, что ты за десять лет успел натворить, твои не королевские манеры, неподчинения и глупости. Продолжу?       По голосу слышно, что улыбается. Не злорадно даже, а словно Юкхей такой наивный и недалëкий, не понимает совсем ничего, что это будто мило. Парень молчит.       — Я тебя за всë это прощаю. Знаю, что ты старался.       Так и было. Юкхей действительно всегда старался, ведь в нем надежда теплилась, что отец может к нему быть столь же благосклонным, как и к брату. Нужно лишь поднажать, поднапрячься, закрыть глаза на все плохое и двигаться, но никаких усилий не было достаточно. В него никто не верил, и понемногу принц сам искренне уверовал, что ни на какое дело не годится, ведь слишком глуп, слаб духом, труслив и нежен. В худшие моменты думал даже, что всю жестокость заслужил.       После же своего побега, в котором всё с ног на голову перевернулось, Юкхей начал стараться с новой силой. Стараться делать всë наперекор. Ему теперь ничье признание не нужно.       — Я знаю, что было трудно. Сам таким был.       И консорт замолчал, вторя безмолвию Юкхея. Никогда они не были похожи, какую бы глупость ни сказал консорт в попытке себя обелить. Знает, что внутри парня ненависть, ростки пускающая при каждом неприятном слове, при каждой оплеухе, зацвела. Пытается ту топтать, а Юкхей не позволит. Ему эта ненависть сейчас как никогда нужна, чтобы не пойти на поводу у хитрого и умного отца, который и так уже не позволил убить себя, ничего для этого не сделав.       У Вона с ненавистью проблемы были. Во всем парень пытался искать причины, имел острую потребность знать мотивы и суметь любой поступок оправдать, лишь бы до крайностей не доводить.       Вместо того, чтобы сразу в чужую спину стрелу пустить, Юкхей задумался и позволил себе послабление. И так всю свою жизнь он поступал — желал одного, действенного и очень конкретного, но всякий раз смягчался в попытке заглянуть глубже, дать очередной незаслуженный шанс. Почти всегда это ему боком выходило. Слишком сильной оказывалась напрасная вера в благородство всех и каждого.       В чистоту намерений всякого, кто поступал не по-человечески. И у консорта тоже мотив должен быть, вот только Юкхей не знает, как к этому относиться. Хочет услышать правду, из первых уст разузнать, как всё на деле было, однако понимает, что если хоть крупицу справедливости в прошлом найдёт, сомневаться станет ещё сильнее, ничего не добьётся. Не избавится от проблемы, к которой добровольно пришёл с жестким намерением навсегда от той избавиться.       Он себе слово дал, что выстрелит в другой раз, однако до опустившихся сумерек, в которых они остановились, к оружию не потянулся.       — Ты думаешь, твой отец суров. Видел бы ты моего…       Юкхей, молчаливо наблюдающий за консортом и перетирающий под плащом задубевшие от холода пальцы, не ждал, что когда-нибудь начнёт с кем-то отцами мериться. Не с собственным уж точно, пусть тот и выглядел как никогда человечным, пока не без удовольствия занимался простым и житейским — тонким прутом переворачивал раскалённое небольшое поленце, над которым грелись уже румяные куски мяса. От двух куропаток, что догнали собаки, грудки, а от зайца — бедра. Остальное псам, что на славу потрудились, но всё равно смотрели жалобно, словно им что ещё перепасть может.       Может. Юкхей знает, что и те части, которые консорт кропотливо над углями до совершенства доводит, никто есть не будет. У них с собою хлеб, что с утра испекли, вино самое лучшее, козий сыр, половина зажаренного поросёнка. Отцу нравилось играть в простого человека, искренне получая удовольствие от их занятий, будучи совершенно не обязанным прилагать усилия к чему-либо.       — Думал всё, как род наш с утёса увести, чтобы перестать нуждаться, — и тот на Юкхея не смотрит даже, поглощённый светом маленького костерка, — такие планы имел, а его жена собственная порешила, матушка моя.       Юкхею как никогда хочется сострить. Пошутить, может, над вещами, смех над которыми не одобрял и сам. Как никогда к месту пришлась бы догадка, согласно которой у консорта имелся явный страх быть убитым своею женой, так кстати почившей первой.       — Она его же охотничьим ножом деда твоего на супружеском ложе прирезала.       Этих родственников принц и вовсе не знал даже по рассказам. Не задумывался как-то, что и у отца родители были, ведь следов их пребывания в замке не нашёл за всю жизнь. И слышать о тех не желал, чтобы случайно состраданием не проникнуться.       — Ладно, если бы только так, — а консорта, кажется, эта тема нисколько не трогала. Тот снял одну из веточек, на которой нанизанное птичье мясо болталось, принюхался и блаженно головой помотал. Неторопливо и с чувством, будто предвкушал скорую трапезу, — так мы насчитать не смогли, сколько ран было на теле отца. Матушка моя совсем не разбирала, куда била. С такой ненавистью то делала.       — Ты казнил её?       Младший Вон спросил негромко лишь для того, чтобы догадки свои подтвердить, сам же будучи уверенным, что так оно и было. Каким бы человеком ни казался консорт, он чтил закон и верен оставался справедливости. Что-то пошло не так с Её Величеством, так несправедливо загнанной в могилу этим же мужчиной.       — Как сказать… — и улыбался он так широко, что почти смеялся, — я хотел. Той же ночью я стал лордом, каким мой отец не был, и готов был сделать, что требовалось. Кто-то видел мою мать, идущей к обрыву в аккурат после того, как, нам казалось, умер отец. Говорят, её платье всё ещё можно увидеть на дне осенью, когда вода самая чистая. И после смерти нам с нею не свидеться.       Становилось холоднее не от подступающей ночи, но от осознания, что консорт свято верил в бессмертие собственной души. Что он, отнявший столько жизней, заслуживал места под солнцем больше, чем закончившая собственное существование женщина.       Согласно божьим законам, какие консорт уважал, отбрасывая все неугодные, он был невинен.       — Отца я, всё-таки, любил. Сейчас понимаю, что любил, но в детстве ненавидел. Он мне никогда поблажек не делал, какие я дозволял тебе. Не скупился на учителей, отправлял в битвы, о каких только слышал. Желал, чтобы с юных лет я в первых рядах выступал, всерьёз за себя сражался. Не важно, за что. Если соседние территории меж собою враждовали из-за недосчитавшегося овцы пастуха, я должен был примкнуть к одной из сторон, какую отец выберет. Убивать за овцу, потерянную на негласной границе. Таких междоусобиц много было всегда. Незначительных и глупых, вылившихся из человеческой скуки, но всё-таки кровавых. Ничто не учит лучше битвы, пусть даже за бесценок.       Юкхей, устроившийся прямо в снегу и оперевшийся спиною о ствол дерева, устало прикрыл глаза, глядя на то, как еда отправляется псам. На его вкус достаточно аппетитная, чтобы с собаками за неё побороться. Это даже смешно, но парень думает, что ему позволено в красках представить хоть что-то забавное. Они с Минхёном питались примерно так же — подстрелят кого-нибудь, и будет суп, если воды вдоволь. Пресное подгоревшее мясо, когда воды только во флягах. Те куски, что консорт выбросил, вдоволь получив удовольствия от процесса их добычи и приготовления, очень добротные. Вполне Юкхей имел право сетовать на чужое расточительство.       — Моим упущением было не отправить в битву тебя.       С Юкхеем становилось всё сложнее разговаривать. В детстве заткнуть того казалось невозможным, однако рядом с консортом парень неизбежно замолкал, предпочитая тишину даже малой вероятности чего не того ляпнуть. Изменилась деталь незначительная, но для юноши обычно не свойственная. Теперь Его Высочество глаз с консорта не сводил. Сидел, накинув на голову капюшон, и из-под тёмной ткани смотрел внимательно, почти строго и недоверчиво. На каждое слово реагировал, мелко вскидывая брови, словно кто ему несмешные шутки рассказывал, а из вежливости на те нельзя было указывать.       — Он воспитывал в строгости и меня, и мать. За это благодарен, — Мёнсо глядел в ответ. Явно раскаяния ждал, уязвить пытался за отсутствие в Юкхее той благодарности, о которой говорил.       Они отличались не методом, коим обоих воспитывали, но плодами, что каждый из них пожал. Консорт, может, и думал, будто был к сыну недостаточно строг, чтобы правильно взрастить, а Юкхей тому порадоваться не мог. Ему просто не суждено стать похожим на мужчину, что находился поблизости и выглядел разве что ожидающим. Быть может, он и вовсе предпочёл бы разделить судьбу новоявленной бабушки, если б только давление, на него оказанное, было сильнее.       — И, разумеется, Вы благодарны за опыт, согласно которому нужно остерегаться своих жён, если не посчастливилось иметь сострадания к ближним, — парень старался быть как можно уважительнее, но вместе с тем набрался сил, чтобы заявлять прямо о своей осведомлённости.       В ответ на длинное, очень тихое и осторожное заявление, консорт только посмеялся в себя.       — Мой отец наивно полагал, что страх окружающих станет ему защитой. Что забитые и отчаянные отпора не дадут. Не нам ли с тобою правду знать?       Хоть с чем-то Юкхей согласен — загнанные в угол, кем бы ни были, оказывали самое неистовое сопротивление. Вопрос в том, почему сам Юкхей не сопротивлялся. Не мстил за несчастное детство, за множество на его глазах умерщвлённых, за мать. Он, возможно, никогда не был в положении действительно безвыходном.       — Вы матушку боялись?       — Нет, — очень лёгкое, подтвержденное чуть поведённым плечом, — ей не за что было на меня злиться, ведь она сама себя загнала.       — Даже когда она грозилась убить Вас?       Но не это Юкхей отчетливо помнил. Те объятия, что Госпожа Вон ему подарила, кажется, первый и последний в жизни раз. Сломанную ногу Корнуса и собственную больную голову. То неприятное и тяжелое чувство, которое пришлось испытать от доброго материнского взгляда, направленного не на него — на Ренджуна.       — Вовсе она не грозилась, — поспешил успокоить консорт, словно сын его был напуган прошлыми событиями, а не желал, чтобы матушка закончила в тот день эту отвратительно запутанную историю, — жена не стоит выше мужа, и его решения под сомнения ставить не смеет. Ильран знала о допустимых границах, и никогда бы их не преступила. Не после всех унижений, которым меня подвергла.       Выслушивал консорта Юкхей с огромным непринятием. Не мог распознать, где тот лжёт, а где говорит правду, ведь до этого никто в королевстве так и не смог уличить мужчину во лжи. Но останавливать отца он не собирался. Впервые за почти восемнадцать лет старший Вон говорил так много и так откровенно, не отдавал жестокие приказы и даже дозволял себе короткие улыбки. Будто говорил не с сыном, вполне открыто для всех явившимся за делом очень конкретным, а с другом. Навряд ли у консорта когда-то были друзья.       — Взяв твою мать в жёны, я подвёл свой дом, о благополучии которого так мечтал мой отец. Не заработал ему светлое имя поступками.       И, наконец, Юкхей оказался хоть в чём-то прав. Нельзя слушать консорта. Он очень верно думал, что должен мужчину убить до того, как тот лишь захочет свой рот открыть, иначе провалится. Так и случилось. Мёнсо обладал поистине выдающимся даром убеждения, всякий раз используя для своих речей мотивы очень понятные и безобидные. Рассуждал зачастую о вещах, которым было на удивление просто сопереживать.       Не случалось, чтобы мужчина, бывший во все времена опорой и продолжателем рода, стал причиной падения собственной семьи, будучи при том совершенно здоровым. Мёнсо не был Воном при рождении, но услужливо взял громкую и величественную фамилию жены, позабыв свою собственную. Оставил дом и дозволил сыновьям продолжить дело не его, но супруги. Не женился вновь, не заимел наследников продрогшего утёса, обречённого на медленное утопление в бескрайнем море.       Род отца Юкхея оборвётся, если только у принца рука не дрогнет. Но у него дрожат обе, всё ещё спрятанные, чтобы сомнений не выдать, наполнивших грудь и голову. Невыносимо тяжело отнять чью бы то ни было жизнь, даже прикрывшись святыми мотивами. Даже оправдав себя высшей целью. Не просто плохого человека, но своего отца, всегда авторитетного, каким бы тот ни был, всегда примера для подражания и никогда не противника. Отца не только Юкхея, но и Кунхана, искренне того любящего.       Отцеубийство — тяжкий грех. Детям положено своих родителей любить и понимать, подчиняться и проявлять уважение. Молодому Вону, выросшему на этих простых догматах, невыносимо тяжело было даже помыслить о холодящей бок рукояти меча, именно сейчас так болезненно упирающейся около рёбер. Клинок словно хотел оказаться вне ножен и вонзиться в нечто мягкое, разрубить и уничтожить. Помочь обрести долгожданный покой.       — Скажи, отец, — Юкхей не моргал, чтобы ничего не упустить, когда задал самый интересующий его вопрос почти прямо, — за все эти унижения ты её ненавидел?       А консорт странно голову набок склонил, будто интерес Юкхея казался ему необъяснимым и пришедшимся совершенно не к месту. Словно не к нему этот разговор вёл.       А затем собственный взгляд отвёл и на мгновение сжал губы. Среди напускного веселья и увлечённости неудавшейся охотой, именно эта эмоция казалась самой настоящей.       Молчание длилось долго, и ни один из них не двигался с места, не дышал слишком громко. Среди этой тишины навязчивее всего казалось, что кто-то может подслушивать, успокоив всех животных и притаившись за деревом в ночи.       — Нет, — консорт ответил негромко, однако взгляда своего к сыну не возвратил, теперь немигающе вглядываясь в распавшееся на угли бревно, — я любил её, сколько себя помню. Её топорность и неподчинение, тягу ко всему мерзкому и недостойному. Всё самое плохое, что в ней было, я любил с той же силой, с которой и самое лучшее. Особенно я любил, что больше она никому не нравилась.       Это всё было бы так трогательно и красиво, не знай Юкхей, чем закончилась общая история его родителей. Не услышь он в последней произнесённой фразе нечто тревожное и неправильное. Что-то, к чему невыносимо тяжело было придраться, потому как не выходило должным образом истолковать. Парень чуть нахмурился, вскинув заинтересованно подбородок, безмолвно попросил продолжить, а консорт на него повернулся и, поглядев недолго, тут же растерял в глазах ту тоскливую нотку.       — Ты ведь понял, — и сменил ту хитростью.       Юкхей не понял, но гораздо больше хотел убедиться, что понял неправильно. Те вещи, которые парень думал о произнесённом, очень его пугали своею циничностью.       — Любить отверженных — благородный поступок, к которому каждый человек стремится. Твоя мать знала это лучше всех, пригрев у себя целое скопище язычников. Не ради них, но ради себя, ведь то возвышало её над другими, кто к гарпиям не был столь благосклонен. Не ради помощи нуждающимся, а чтобы чувствовать себя лучше других. Добрее. Так и ты защитил Корнуса, желая только спасти, но при том не замараться. Что с ним дальше делать — уже не твоя забота.       — Это не так.       — Разве? Где теперь Корнус?       Юкхей замолчал, стиснув зубы, пусть до этого протестовал вполне показательно. Корнус не покидал конюшен с тех пор, как Ренджун по просьбе принца уболтал Королеву не убивать коня. И сам Юкхей зашел к бедному животному лишь пару раз, пока необходимые лечение и уход пали на плечи слуг. А потом забыл, ведь конь от травмы так и не оправился, став бесполезным и навсегда обречëнным жить жизнь, спасëнную из желания быть хорошим и помочь хоть кому-то. Несчастную и неполноценную, потому что ребëнок, каким в тот момент был Юкхей, никогда не думал о последствиях.       — Доброта, не требующая усилий — подлость и эгоизм.       Консорт был прав. В очередной раз говорил вещи очень разумные, с которыми даже младший Вон, во всем решивший наперекор идти, не мог не согласиться. В нëм так плотно засела мысль, что нужно попытаться защитить хоть кого-то, что парень ни разу не задумался о будущем, в котором спасëнная жизнь не будет никому нужна, оставшись бременем даже для еë обладателя. Юкхей не умел брать ответственность за поступки, совершенные сгоряча. Так многое делал, лишь бы облегчить собственную ношу, но ни разу не из заботы о ближних.       — И я признаю, что любить твою мать было подло и эгоистично. — и вновь отец улыбнулся, но на сей раз с залëгшей в глазах горечью, что светилась в темноте и даже юноше была заметна, — За это я прошу у тебя прощения.       — Ты еë травил.       В нëм говорила злоба. Не на Мëнсо и его деяния, а на себя, внезапно осознавшего ширину той пропасти, что отделяла Юкхея от бытия хорошим человеком. Он ведь и в том лесу, на ягодной поляне, думал не об израненном мальчишке, с такой ненавистью на него глядящем. О том, как эту пропасть, тогда казавшуюся не шире канавы, преодолеть.       И Юкхей, глубоко задумавшись, бессознательно наблюдает, как отец его, чуть дернув головой, поднимается под скрип снега. Как подходит неспешно, стаскивая с одной своей руки перчатку и крепко сжимая ту в другой. И с лицом, навряд ли выражающим хоть что-то, помимо безразличия, загораживает принцу свет костра, и без того тусклый.       Очень знакомая эмоция, жесты и твëрдый, но размеренный шаг. Такое уже доводилось видеть, и парень поднимает голову, совершенно того не желая. Внутренне предугадывает, что будет дальше, но не пытается уйти от грядущего, мысли даже такой не имеет, со смиренным спокойствием получая удар по лицу тыльной стороной ладони. Оно, наверное, хорошо, что консорт не носил колец.       А всë равно Юкхей зажмуривается ненадолго, чуть отклонившись в сторону, но тут же вернувшись на место. Не отвечает.       — Как ты можешь?       Это всегда неожиданно, пусть Вон и запомнил последовательность в мельчайших деталях, почти предугадывал и каждый раз был готов. Просто надеялся, что когда-то иначе получится. Он не считал дни, в которые не получал по лицу, но точно знал — тех достаточно много, чтобы полагать, будто это никогда более не повторится.       После слов Кунхана и размышлений, попыток подробнее вспомнить детство, Вон отчего-то начал считать, что его и вовсе никогда не били. Может, и правда приукрасил, где-то додумал или даже соврал. Один простой жест внëс ясности больше, чем собственные размытые воспоминания.       Но неожиданнее гораздо оказалось, что младший Вон, как себя ни настраивал, не сумел воспротивиться. Такое нельзя допускать, сил у него предостаточно, чтобы ответить, но парень даже взгляда своего не поднимает, готовясь получить второй раз. Это почти не больно — разве что унизительно.       Унизительно знать, что мужества все еще не хватает на сопротивление. Встать для Юкхея было бы достаточно, чтобы выразить недовольство, но он продолжает сидеть, видя пред собою лишь обутые в добротные охотничьи сапоги ноги, чуть притопленные в белом снегу.       И все это такое туманное, волнами плывущее и почти цветное из-за бьющей в висках крови. Сердце у него разгоняется. Головой Юкхей не боится нисколько — знает уже, что отцу зачем-то живым и здоровым нужен, а все равно остановить это ощущение не может. Своими оставленными на морозе руками он ощущает жар вовсе не ярости, а зачинающейся паники.       Она такая безразличная. Ни одной мысли не пропускает, держа в голове черную пустоту, подобную той, что жила в углах замка. И двигаться не даëт, дышать или даже рта открыть, чтобы потяжелевший и причиняющий боль воздух выпустить.       Юкхей не знает, почему боится человека, что давно не казался таким уж сильным и опасным. И у него нет более друзей, которым нож к горлу приставить можно, чтобы воззвать к подчинению. Не должен здесь влияния иметь консорт — не после долгих дней томительного ожидания их встречи, что принц столько раз обдумывал, каждый из них представляя себя стойким.       Дорос до того, что перестал оправдывать собственные ожидания.       — Не смей говорит так после всего, что я сделал.       Консорт Юкхеевы обвинения не спешит опровергать, однако злится так, словно слова кажутся ему несправедливыми. Сам Юкхей только и ждёт, что вторую пощëчину, но куда больше обрадовался бы объяснениям.       — После всех убийств?       Он тихий, через силу саркастичный и едва ли серьезный, с чуть дрожащим и неубедительным голосом. Прижатый спиною к дереву и недоумевающий, для чего же подставил вторую щëку, если все равно получил по той же, которая пострадала в первый раз. Теперь это больнее.       Однако на сей раз Мëнсо лишь шумно дышал, воздержавшись от слов. Все, что в отце сейчас видел Юкхей, было совершенно неподвижным и несгибаемым. Не испускало угрозы бóльшей, чем уже довелось увидеть, не планировало вновь применить силу. Консорт никогда не делал это для того, чтобы Юкхей страдал по-настоящему — лишь показывал, где его место.       В противовес своему отцу, Его Высочество сидел на земле, потирая щëку и невидящим взглядом буравя толщу воздуха. Никуда особенно не смотрел, а только ждал. Не знал, чего именно. Не проясняется ситуация, понятнее не становится, а Юкхею уже точно ясно — без веских оснований отца он не убьет никак. Записи Ренджуна теряли вес слишком стремительно.       — Тебе необходимы мои расположение и поддержка. Не отворачивай меня от себя, если ещë хочешь, чтобы всë получилось.       — Что всë?       У Юкхея никогда не было цели. Он не желал этот треклятый трон, не хотел никем править и ничем заниматься. Ему ничего не нравилось, и даже в том, чтобы каблуком сапога ковырять снег, чем сейчас парень и занимался, он видел куда больше смысла, чем в собственном существовании.       — Поэтому ты и заслуживаешь строгости. Ничего перед собою не видишь.       Все в Юкхее хочет взбунтоваться. Подорваться с места, возвыситься над консортом, показать, что с ним так нельзя. Но с ним так можно. Всю жизнь учили быть сильным и по-справедливому жестоким, беспристрастным и способным через многое переступить ради большего. Научили лишь до победного терпеть, но для Юкхея победы не существовало.       — Ты останешься один в своих капризах, и никто тебя не поддержит.       Все, во что парень верил, от чего сломя голову бежал и в чем видел избавление, низвели до капризов. У Юкхея не может быть мнения, неугодной королевству жизни и собственных ценностей. Окружения, что консорт презирал.       — Господин Чон…       — Господин Чон Джэхëн верен тебе более, чем мне, от одной наивной мысли, будто ты ненавидишь меня столь же сильно, как и он.       И консорт ставил под сомнение даже Юкхееву ненависть, что теперь казалась как никогда навязчивой и прозрачной. Молодой принц всем видом выказывал несогласие, раскрыл намерение покончить с семейными расприями, однако для Мëнсо недостаточно весомым аргументом была бы и стрела в сердце.       — Он только и ждëт моей смерти, словно его род от неë вернëт былое величие. Я насажу на пику и его голову, заяви он об этом вслух.       Так когда-то поступили с головой отца Господина Чона. Казнили с уважением — нисколько не воспротивившегося мужчину вывели на центр ледяного двора, поставили на колени и одним сильным взмахом меча вершили правосудие на глазах собравшихся слуг, Юкхея и самого Джэхëна. Отец его — предатель. Всегда исполнительный и как никто другой верный Королеве, с консортом не поладил. Не отозвалась в нëм новая политика, не пришлись по вкусу принятые решения, и никак мужчина не смог одобрить то количество смертей, что Вон Мëнсо следом за собою оставил, пока искал излечения для Королевы. Но что до уважительного способа казни, если того унизили сперва, лишив всех титулов и земель, оставив семью без крова и единственного сына без наследия? Консорт уверен был — Чон Джэхëн возжелает мести. Однако прогнать или уличить в преступлении тогда ещë мальчишку не смог. Из интереса ли, из доброты или простой жалости, но более всего — из невиданной жестокости и желания ещë сильнее возвыситься оставил парня при дворе.       Должно быть, жить подле кого-то, по чьей вине и, более того, по чьему необъяснимому желанию погиб кто-то дорогой и важный, изматывает. Особенно, если тебя щадят в назидание остальным, нагружают самой недостойной работой и всегда держат поблизости, однако не дозволяют подобраться достаточно близко, пресекают знакомства с влиятельными людьми, способными хоть как-то на ситуацию повлиять.       Юкхею оно знакомо, но с Джэхёном они нисколько не были равны. До сих пор парень уверенности не имел, будто консорт к чему-то по-настоящему причастен, и это ни в коем случае не давало причин для правосудия. Именно правосудия, ведь месть — дело мелочное и недостойное, до которого Вон опускаться не желал. В свою очередь, Господин Чон лично видел расправу над собственным отцом, и имел аргументы как никогда веские. У того не доставало лишь короткого мгновения, чтобы подобраться ближе.       Кое в чём консорт был болезненно-правым. Верность человека, на которого принц сейчас более всего полагается, держится лишь на общей неприязни. Рано или поздно, от клинка или от старости, но консорт умрёт, Юкхей вернёт Джэхёну положенные ему земли и власть, ведь в неоплатном долгу находится за многолетнюю поддержку, но на этом их пути разойдутся. Господин Чон уедет, чтобы быть изредка призванным лишь на время войн, которых будущему подневольному Королю так хочется избегать. А Вон так и останется на престоле, который ему противен.       И сказать он ничего более не может, возразить или упрекнуть своего отца, ведь тот никогда не врал. Говорил самые неприятные вещи, но неприятными те являлись лишь из-за своей жестокой честности.       Пока Мёнсо, с места не сошедший, так и возвышается, не отведя серьезного взгляда, в котором едва ли читалось хоть что-то, помимо презрения. Из-за этого самого взгляда Юкхей не поднимает головы, ведь тот способен последних сил к сопротивлению лишить. Но, пока они ещё оставались, Вон даёт шанс последнему вопросу, на который только может рассчитывать.       — Вы причастны?       — Нет.       И ответ не решил ничего, ведь Юкхей, несмотря на всю честность, коей консорт пылал, ни разу тому не верил. Отношения в их семье на этом недоверии строились, и, раз попытка этот замкнутый круг разорвать успехом не увенчалась, младший Вон вынужден был признать — привлечь Кунхана, что также к кронпринцу доверием не блистал, стало необходимостью. ***       Путь обратно Юкхей провел в небывалом напряжении, вновь протаптывая дорогу для консорта, что всё так же самозабвенно плёлся сзади на своем коне, разглядывая ветки и иногда отпуская незначительные комментарии о природе. Молодому Вону эта природа уже осточертела.       И, всякий раз, лишь слыша короткий вздох, который предшествовал любой фразе, Юкхей грезил, как окажется в замке и запрётся в покоях до самого момента отъезда. Как встанет на столик, чтобы достать до потолка и узнать, отчего же вода с него капает, как будет все ненавистные стуки в дверь игнорировать, пока те не стихнут, и как проспит оставшееся время, лишь бы в этом поганом месте в сознании не находиться.       Эти мысли такие сладкие, что даже мельтешение во дворе, открытом взору из-за распахнутых настежь ворот, кажется совершенно обычным и будничным. И обеспокоенная прислуга, и переговаривающиеся стражники не бросаются в глаза, пред которыми всё из-за несвязных фантазий плывёт.       Зато отцовский конь, так скоро обогнавший его собственного по дуге, мгновенно приводит в чувства. Консорт въезжает на территорию замка первым, резко и хлёстко останавливая животное ближе к воротам, таким же открытым, ведущим в темноту местного убранства. Окружение затихает, ждёт приказов, строится по краям двора, дрожит от холода, но терпит — в присутствии Господина Вона нельзя выказать, будто в его обители можно быть хоть чем-то недовольными.       Но не успевает тот и слова сказать, как из тьмы выбегает Кунхан, тяжело дышащий и взъерошенный, словно весь замок оббежал, обходит быстрыми шагами отца, коротко тому поклон отвешивая и негромко приветствуя. Идёт прямиком к Юкхею, уже вцепившемуся в повод и понемногу замедляющего собственную лошадь с недоверием и толикой страха, будто это могло помочь избежать чего-то. Нечто определённо произошло, иначе для чего каждому нужно так пристально на парня смотреть.       Хуже, что все эти взгляды указывали на причастность принца к происходящему, но разве ж Юкхей мог натворить хоть что-то, попросту отсутствуя в замке?       Подобравшись на достаточное расстояние к уже начавшему в смятении отступать Юкхею, Кунхан поймал его коня за стремя, чтобы точно не позволить удалиться, и прошептал:       — Ты не поверишь, кто у нас есть...       Парень надеется, что это не имеет отношения к Кобыле, что точно тут находиться не должна, но всё-таки находится, сдерживаемая за неизвестное Юкхею снаряжение двумя стражниками.