Турмалиновые скалы

      Средь леса уже прилично времени не утихали громкие возгласы и лязг металла, в котором Минхëну было тяжело сохранять бдительность. Каждое мгновение, когда по воздуху разносился новый всхлип, вскрик, смешок или стук, парню неимоверно хотелось посмотреть вниз, где отряд, собравшийся вместе на очередной постой, в тусклом свете уходящего дня развлекался дружественными поединками. Каждый пояснял, что это помогает держать себя в форме и всегда быть готовым к бою, но нелюдь отчего-то думал, что это чистой воды дурачество, и Юкхею стоило набрать в защитники народ постарше, чтоб тот было легче в узде держать.       Сам он сидел на низкой ветви дерева, свесив ноги и навострив уши по ветру. Забрался не без помощи, но почти сам, потому как Корнус не считался — тот стоял очень близко к стволу, и с его-то сильной спины Минхëн и забрался повыше, чтобы больше видеть. Они нашли первые следы варгов.       Редкие, но узнаваемо огромные и в устоявшемся снежном покрове глубокие, с четкими отметинами монструозных когтей и редкими клочками шерсти, что с этих чудовищ неумолимо лезла от болезней и драк. Те действительно не охотились на лесных зверей, что компания находила и стреляла по дороге, и это выдавало в иноземных волках редких гурманов. Ни кровинки, ни пятнышка, красного на белом, ни единой кости по пути не встретили, а лишь отпечатки, огибающие голые кусты и иногда безумно закручивающиеся на открытых участках.       Но появление в окрестностях варгов также было ценным ориентиром, указывающим, что отряд находился глубоко в королевстве и вскоре готовился подойти к столице. В парне даже уверенность была, что он мог бы увидеть бледные очертания дворцовых башен, если б только сумел на самую верхушку дерева забраться. У него всë ещë болела нога, не дозволяя ровно ходить, мешая слишком долго стоять и постоянно изматывая. Порой он даже слышал, как скрипят нити в собственном теле, и испытывал непреодолимое желание разорвать штаны, расчесать рану и вынуть всë телу чуждое даже пожертвовав драгоценной кровью, что в нëм прибывала необычайно медленно. Минхëн, наконец, начал краснеть на морозе, и весь обрёл тусклый околочеловечий цвет, но все ещë нуждался в длительных привалах и богатых приемах пищи, чтобы пожирнее да понажористее. От слабости сильно мерз и кутался в теплый плащ, так не снимая капюшона.       Но были и другие, кто не мог полностью расслабиться. Юкхей находился поблизости, настороженный и нервный, смотрел точно за ходом очередного боя, но также и часто на Минхëна оборачивался, возможно, переживая за него, по виду готовящегося упасть, куда больше, чем за положение и близость к хищникам.       Минхëну этого не понять. Вон сейчас на пороге судьбоносных решений, которые должен вынести. От него зависят жизни тысяч, репутация рода, сохранность королевства и много чего ещë, за что ответственность юноша так упорно отказывался брать. Он всë ещë считал, что не подходит на роль правителя, и, наверное, был как никогда прав. Слишком мягкий и нерешительный, зашуганный собственным отцом, он лишь знал, что выбора нет, и его собственное счастье — цена самая малая за судьбу обширных земель и их жителей. Удел же старшего, его святая обязанность и единственное, чего хотелось на самом деле — не позволить эту цену заплатить.       — Боец, — от того, с какой силой нарочно Джэхëн облокотился на ствол, дерево слабо тряхнуло.       Минхëн тут же впился во влажную кору, растерявшись значительно в равновесии, и глянул вниз, а затем подбородок вскинул вопросительно. Этот мужчина в его доброжелательности слишком подозрителен, чтобы с ним разговаривать, но нелюдю интересно до ужаса, что на этот раз.       — Не хочешь тоже?       Минхëн только головой мотает — ему не нужны слова, чтобы соврать. Хочет, разумеется, но не станет приближаться к людям, не позволит замкнуть себя в центр круга, чтобы все смотрели и оценивали. Не впишется, не найдет для себя оппонента, будет смотреться нелепо в жалких попытках махать мечом. У него даже меча своего не имеется, а кинжалом, пусть и достаточно длинным, особенно не повоюешь. И передвигается то парень еле-еле, проиграет наверняка, а проигрыш непременно Минхëна сделает невыносимо отвратительным и озлобленным. Пусть лучше отряд продолжит думать о нëм, как о тихом и отстранëнном, чем избегать начнëт, лишь бы близ дикого зверя не находиться.       — Зря ты так, — а Джэхëн голову запрокидывает и улыбается, — по ведению боя знаешь, как многое можно узнать? Мы б с тобою, боец, мигом поближе познакомились.       Нет, Минхëн не знает, и вообще не думает, будто Господин Чон говорит правду. Тот наверняка лишь хочет завлечь лесную хтонь, чтобы расположение завоевать зачем-то, но нелюдь отнюдь не глуп — вертеть собою не позволит. И показательно отворачивает голову.       — Господин Кунхан, например, — а все-таки слушает внимательно, но обязательно так, чтобы никто не заметил заинтересованности, большими черными глазами вниз косится и весь притихает, чтобы Джэхëнов шепот разобрать, — как меч в руки ни возьмëт, так весь извертится и изноется, будет причитать, что не по его это, а все равно хорошо справится. Он очень техничен, пусть и занимается всего ничего. Быстро учится и легко запоминает, умеет применить на практике, но в реальном бою, думаю, будет бесполезен. Если его противник покажет хоть одну вещь, которой Кунхана не научили, он потеряется, а если ещë и нечестно против него биться… Нет, не умеет он действовать по ситуации, и отчего-то думает, что у обычных вояк честь есть, и те погнушаются бить по самому нежному. Не погнушаются.       За коротким монологом следует низкий смех, бархатный и негромкий, на который никто особенно внимания не обращает. Зато Минхëн, из-под своего капюшона следящий за всем и каждым, замечает кое-что незначительное для многих, но для него очень важное. Юкхей самую малость расслабился, теперь уже не пугая местные елки своим понурым видом. Это наводило на мысль, будто озадачен тот был не только собственным положением, но и состоянием Минхëна, что, видно, выглядел хуже, пока Джэхëн не подошел.       А этот молодой мужчина такой необъяснимо притягательный и приятный, что до последнего Минхëн ему верить отказывается. Не может найтись ни единого человека, к которому не придраться, и к Господину Чону нелюдь придрался как раз потому, что причин нормальных не нашел. И говорит то он четко и с расстановкой, держится всегда гордо, однако нос не задирает, за всеми присматривает и каждому внимание уделяет, дисциплину какую-никакую держит, хорошим делом занимается. Ни единого промаха, ни косого взгляда за тем заметить не удалось, и ничего спорного то он не говорил, улыбался много, пусть и сдержанно. Именно Джэхëн среди всех них смотрелся кем-то знатным и поистине достойным, но вместе с тем до одури простым и близким. С ним, может, даже общаться хотелось. Может, дружить даже…       А все-таки что-то не то.       Минхëн людей читать не умел, с трудом понимал, о чем те думают, и успокаивало одно — это взаимно. Гарпия для каждого создание столь же непонятное, и ожидать от того можно всего на свете, отчего и исходит тихая, но все же настороженность. А Господин Чон словно понимал или, по крайней мере, очень старался. Часто подходил и заговаривал, нисколько не расстраиваясь, если Минхëн не отвечал или открыто игнорировал, какие-то вещи интересные рассказывал, Юкхеевы тайны выдавал, словно считал, будто действительно хтони доверять может.       Не ведут себя так люди, если у них с головою всë в порядке. Ладно Вон — он при первой встрече, видимо, неудачно о землю приложился, так еще и до последнего думал, будто Минхëн человек, а с инаковостью друга в итоге попросту смирился. С Джэхëном все не так — он Минхëна человеком никогда не знал, не ведал его историю и никак не мог к ней проникнуться, чтобы относиться к пернатому хорошо за просто так.       Наверное, и впрямь хитрости выказывал, чтобы к Юкхею поближе быть.       И, вроде, мысли эти поверхностные, а Минхëн так глубоко в себя погрузился, что не заметил даже, как уши развесил, с потрохами выдав заинтересованность в том, как же по-разному можно владеть оружием. Дистанции, впрочем, не сбавил.       — Мне однажды один парень во время патруля попался, — все так же тихо произнёс Чон, продолжая смотреть за ходом уже нового боя. Они не казались слишком интересными, ведь по силе тут многие равны были, знали друг друга хорошо и могли почти любой удар отразить, — зашëл далеко, и никак мне не удавалось убедить его развернуться. Пришлось прогонять, а он давай со мной драться. У него топор обычный был против моего меча, но, всякий раз, как он замахивался, кричал петухом.       И голову запрокинул, чтобы на Минхëна, озадаченного и недоумевающего, посмотреть.       — Ещё никогда я не был так близок к поражению, потому что дышать от смеха не мог.       — И кто победил? — спросил нелюдь в пустоту. Ему действительно надо узнать, но как-нибудь так, чтобы Джэхëн не подумал, будто с ним говорить хотят.       — Я.       Очень короткий и твёрдый ответ перечеркнул предыдущие слова мужчины о том, что он якобы близок был к поражению. Наверное, просто так рассказал, чтобы к себе расположить, а история все равно забавная.       — Он мёртв?       — К сожалению, — и тот пожимает плечами, словно испытывал на деле сожаления крайне немного, — он так хотел на север, что наверняка попытался бы прийти снова, но уже не один. Король-консорт очень уж ревностно свои территории охраняет.       В понимающем жесте Минхëн лишь кивнул. Не видел ничего зазорного в том, чтобы защищать своë от недоброжелателей, осознавал, что порой замараться необходимо. Не до конца уверен был, как именно Юкхей вообще остаëтся чистым, будучи окружённым убийцами всех мастей.       — А Юкхей? — и очень кстати тот вновь пришёл на ум, ведь о нëм знать хотелось больше всего.       — А что Юкхей?       — Как сражается?       Господин Чон Джэхëн чуть дерево обошëл, чтобы от вышеупомянутого скрыться, прокашлялся и ещë тише зашептал:       — А никак.       Минхëн, в свою очередь, поближе к краю ветви придвинулся, пока та не начала малость прогибаться и скрипеть. Чтобы слышать лучше, ведь капюшон мало помогал.       — Обычно в глухую оборону уходит, что его с места не сдвинуть. Если оружие ненастоящее, то ещë может кое-как побороться, но вот меч свой использует как щит, — и ещё тише добавил, прикрыв рот ладонью, будто покашливая, — Еë Величество бы в гробу перевернулась, узнай об этом…       И, набрав побольше воздуха, нелюдь собирается что-то сказать, да только вздыхает. Точно. Хотел рассказать о моменте, когда против варга Вон обнажил свой меч, но вспомнил, что тот и впрямь лезвием лишь пасть животную подальше удерживал. Про солдат золотарника тоже упомянуть думал, но и тут ситуация похожая. Юкхей только защищался.       — Нет, — и все-таки, кое-что было.       Юкхей ведь отрубил руку чужаку, который потянулся к Минхëну в той стычке с пришлыми вояками. Вспорол пасть медведю, что сунул морду в их ночное убежище, найденное двумя парнями в лесу исполинских деревьев.       Ничего из этого Минхëн не решается произнести и, когда Джэхëн глядит выжидающе и вопросительно, только головой мотает. Неосознанно прижимает язык к нëбу, испытывая неприятное чувство от воспоминаний о животном, прикидывает, насколько тому могло быть больно. И этот вспомнившийся скрип костей, когда лезвие оружия касалось монструозных зубов, вызвал сразу мурашки по загривку, заставил поëжиться. Напомнил тот звук, с которым его собственное бедро полоснули. И ведь нëбо то твëрдое, под слоем ребристой плоти там явно кость монолитная, которую пробить не так просто.       Наверное, об этом говорить не стоит, ведь Господин Чон всë ещё до крайности сомнительный человек, а Юкхей поблизости находится и наверняка все слышит, пусть и делает вид, будто не так оно.       Тот мужчина, все-таки, калекою не стал от потери руки. Минхëн его тело, все ещë лежащее под столом, видел через открытую дверь трактира, когда просил хоть на ночь им остаться позволить. Но это вовсе не принца вина была, а самого нелюдя, да и вина разве? Он нападавшему на грудь острием кинжала крылатого надавил, вогнав непреднамеренно глубоко, но, может, они бы и вовсе живыми не вышли, будь неприятелей хоть на одного больше? Не себя Минхëн защищал, а Юкхея, если откинуть ту злость, какую в тот момент к людям испытывал.       Однако Вону знать не надо, что мужик тот помер — обязательно на себя вину возьмëт, в самоистязания погрузится. Они так похожи в желании самих себя ненавидеть. Юкхей боится в собственных глазах опуститься, а Минхëн боится в тех же глазах чудовищем стать, и так всё упëрлось в Вона.       — И что это о них говорит? — осторожно переводит тему гарпия, чуть сильнее кутаясь в плащ и полы его накидывая друг на друга. Господин Чон на это смотрит так, словно услышал достаточно и в иной час обязательно припомнит о недосказанности, но подыгрывает.       — Что Кунхану недостаëт человеческого опыта, и не только в боевом ремесле. Он действительно умный мальчик, но очень потерянный и оторванный от реальности, в которой не всë происходит как должно. Думаю, ударом для него будет осознание этого.       Умозаключение это звучит до ужаса логично, и даже Минхëн может проследить за чужим ходом мыслей. Однако одновременно с этим вопросом задаëтся весьма уместным. Говорят ли о нëм что-нибудь те порывы драть когтями и грызть, куски плоти отрывать ради надежды на победу? Слишком много желания выжить любой ценой было в создании, что жизнью едва ли дорожило.       — А Юкхей… Трудно сказать. Он действительно во всем старается избегать жертв, однако одной защитой победы не одержать. Бесконечно можно над одним и тем же биться, так ничего и не достигнув. Как никто он нуждается в разящем оружии.       Но меч Юкхеев мог разить — Минхëн точно знает. И смотрит в сторону принца, чтобы увериться — тот все ещë при нëм, под плащом прячется, но совсем рядом с ладонью, чтобы оказаться готовым ко всему. Единственное, думает нелюдь, что странно это: быть готовым ко всему, но меч до последнего не обнажать. Будто не было никакой настоящей нужды в том, чтобы держать тот поблизости.       И тут же Юкхей в ответ смотрит, и взгляд его, направленный чуть вверх, чтобы полностью окинуть сидящее на дереве создание, смягчается. И улыбка, вроде, еле заметная на губы натягивается, но Вон ту прочь гонит, глаза в землю опускает, будто смущëн немного, и радость его не к месту была.       А Минхëн чужую радость видеть желал, пусть даже маленькую и подавленную, ничего зазорного не находил в том, чтобы окружающие тоже на это смотрели. Не понимал причин таинства и порой не знал, как должен отреагировать на каждый отведенный взгляд, и виновен ли в том сам. Быть может, Юкхей просто на него не хотел глядеть, а Минхëн решил, будто тот скрывался.       — Далеко ты от темы ушëл, боец, — кажется, это прозвучало дважды, но парень и впрямь сноровку утратил, раз столь поздно обратил внимание на всë ещë неподалëку находящегося Господина Чона, — хочешь тоже оружием помахать?       Но на сей раз предложение прозвучало громче ровно настолько, чтобы до этого непрекращающийся лязг стих в мгновение. Все тут же посмотрели с беспокойством в спину Джэхëна, а затем глаза поотводили, словно где-то оплошали. Минхëн в этих жестах что-то нехорошее видит, взглядом обводит окрестности, чтобы каждого рассмотреть и заметить, что именно не так пошло. С ним, наверное, совсем никто не желал силами мериться, и все удивились только, что Чон решил, будто во всеобщем веселье гарпии будет место. Подставил каждого этим вопросом.       Неизвестна только причина нежелания. Минхëн не то все еще жалкий и болезненный, не то попросту страшный слишком, чтобы долго и пристально наблюдать, чего даже ненастоящие бои требовали. Либо им, как любому человеку, было мерзко. Никогда не являлся Минхëн приятным представителем своего народа ни характером, ни на вид, ни согласно слухам, заполнившим Королевство. Черная гарпия, разодетая в человеческое — второй такой не могло существовать.       — Не серчай на них, — а мужчина до того проницательный, что Минхëново настроение сразу замечает, — знают, что у одного из них я меч отберу, раз у тебя своего нет. Ну, как?       И эти самые мечи-то все сразу попрятали, словно никогда их с собою не носили, начали землю ковырять носками сапог. Все ещë Юкхей настораживал. Тот явно был против этой затеи, сильнее напрягся в плечах и смотрел очень пристально из-под хмурых бровей как раз в час, когда именно у него Минхëн молчаливо просил поддержки. Если Вон посчитает, что идея плохая, старший откажется, даже если в глубине души действительно хочет научиться управлять людским оружием. И чтобы на него как на равного смотрели, без жалости и желания подыграть, лишь бы нелюдь в компании не так зажимался. Это тоже вина Юкхея, который привлекает к и без того заметному Минхëну так много внимания своими беспокойствами о его благополучии.       — Хочешь? — спрашивает принц совсем тихо, почти ни для кого не оказавшись достаточно разборчивым.       Минхëн плечами пожимает так, словно ему всë равно, а на самом деле хочет. Просто он ведь столько раз все людское отвергал напоказ, что сейчас признаться о тяготении к вещи до глупости человеческой как-то недостойно получается. Всю жизнь отмахивался, а тут пересмотрел в собственной голове пару вещей и перестал. Слова на ветер бросил.       Пожалуй, так сразу и не сказать было, кто из этих двоих хуже врал. Не живя в обществе достаточно долго, Минхëн мало понимал, какое лицо нужно сделать, чтобы смотреться убедительнее, а вот Вон всегда к его эмоциям был чуток. Так и сейчас парень лишь спиной о дерево опëрся и улыбнулся ободряюще, качнув головой в сторону вытоптанного круга, где ещë минуту назад крутились в шуточном бою двое. Тот будто не желал, чтобы гарпию вовлекали в опасные дурости, но искренне хотел лучшего. Минхëн сам знал, как ему лучше.       И почти стëк с удобной, нагретой даже ветви на спину Корнуса, что лишь морду большую и черную поднял, но с места не двинулся. Слишком смирный для животного со своею душой и характером, слишком податливый и на всë согласный. Конь все меньше боялся окружения и даже временами позволял себе взгляд поднимать, пусть и всегда ждал указаний, движений повода или легкого толчка пятками по бокам. Никогда сам не действовал, а Минхëн того не подгонял, признавая чужой норов имеющим право на существование.       Господин Чон Джэхëн обернулся и деловито задрал подбородок, осматривая каждого с немым приказом. И каждый сделал вид, что именно на него не смотрели. Минхëну это немало дискомфорта доставляло, но также он думал, что Юкхей вполне мог одолжить ему свой меч, чтобы прекратить публичное унижение. И, выказывая эти мысли, парень очень внимательно на младшего смотрел, пока тот глаза на него не выпучил и не ткнул вопросительно пальцем себе в грудь. Довольно, но все-таки скромно и почти незаметно улыбнувшись, Минхëн кивнул единожды, но Вон своею головой помотал отрицательно.       Минхëн кивнул снова, уже активнее, но и Юкхей столь же активно запротестовал, пусть и остался молчаливым и улыбчивым до того, что готов был порвать себе щеки.       «Он тя-же-лый» — ярко артикулируя растянул принц одними губами.       «Я зна-ю» — говорить так, чтобы четко буквы без слов произносить в абсолютной тишине, Минхëн еще не пробовал, отчего новое дело доставило ему странное удовольствие. Он чувствовал, что не отвечал Юкхею на самом деле, а будто просто дразнил. Это казалось немало забавным, особенно, когда чужие эмоции были такими яркими и заметными, очень театральными.       Юкхей тогда чуть опустил лицо, нахмурив брови и поглядев исподлобья с напускной строгостью, очень нарочито ненастоящей. Видно, что все ещë хотел улыбаться, но и позволил здравому смыслу хоть немного места занять в надежде, что гарпию отвадить удастся от оружия, которое скорее навредить могло.       Однако взгляд черных глаз, снова такой открытый, наивностью почти подыгрывающий, но нисколько не доверяющий притворству Вона, имел в себе сил больше, чем когда-либо видел сдавшийся Юкхей. Он уступал Минхëну что угодно, даже если все вокруг кричало «нельзя». И парень оторвался от дерева, что держало его тело болезненно прямым, отстегнул меч от пояса прямо в ножнах, протянул доверительно рукоятью вперëд, но не отдал.       Юкхей внимательно смотрел, как нелюдь с коня спрыгивает на здоровую ногу, а затем неспешно приставляет к той раненую, как ладони под плащом вытирает о штанины, будто те были слишком грязными для прикосновений к оружию. Очень уж нравилась Минхëну эта вещь, да настолько, что тот громко втянул воздух носом, будто желал подготовиться к моменту, когда она в руках окажется. А затем осторожно и медленно, оглядываясь по сторонам с осторожностью, чтобы никто перьев не углядел, из щели в полах высунул все десять когтистых пальцев, а затем и светлые кисти. Взялся неторопливо за украшенную, металлически-холодную длинную рукоять, увенчанную крыльями, и потянул на себя. В свою очередь, Вон лишь придерживал, отпуская понемногу, дозволяя ощутить другу с каждым мгновением больше веса.       И то довольное выражение, отобразившееся в приподнятых бровях и сияющих глазах, легкий мандраж на кончиках едва потрясывающихся пальцев, в один миг исчезли. У Минхëна плечо под черной тканью плаща крупно задрожало, запястье чуть хрустнуло суставом и пальцы, до бела сжавшиеся, заболели от напряжения. Меч Юкхея всегда был страшно тяжелым, неверно сбалансированным так, что лезвие перевешивало рукоять, и сложным в освоении, почти бесполезным для настоящих сражений из-за поразительного неудобства. Даже на вид тот, казалось, не должен быть таким, словно нарочно кто его выковал неестественно увесистым. Для измотанного и все ещë слабого нелюдя Юкхеев меч оказался неподъемным.       И он поверить не может, что теперь не получается оружие даже просто удержать, от этой мысли голову вопросительно поднимает к чужому лицу, однако никакого ответа слышать не хочет. Лишь бы Вон только вид сделал, что позора этого не видел, а все остальные его примеру последовали.       Юкхей этот взгляд, почти паникующий, загнанный и жалобный, поймал. Знал, что так случится, и что Минхëн, зацикленный на том, чтобы во всем преуспевать, но из раза в раз проваливающийся, отреагирует как угодно. Поэтому не хотел давать, и от того же понимал, как глупо поступил, дозволив старшему вновь в себе разочароваться.       — Это плохой меч, — тут же шепчет Вон, — тебе вовсе не обязательно уметь орудовать им. Он тебе не подходит ровно так же, как плуг не подходит для кота. Подходит лишь мне, как тебе в пору был бы короткий клинок. Как любое оружие, но не это.       После слов, так нежно произнесëнных, Юкхей вовсе не спешит вещь отобрать. Так и держит, лишь перенося вес обратно в свои руки так медленно, почти незаметно. Ждëт, когда Минхëн сам отпустит, а тот, крепко вцепившись в рукоять, дышит тяжело и недовольно, по-прежнему стараясь хоть себе доказать, что может. А затем поникает медленно и кивает устало, смирившись с навалившейся слабостью. Он всегда себе врагом был, но ранил тем и Юкхея тоже.       — По секрету, Господин Чон его тоже держит чуть дольше, чем я до десяти считаю.       Но Минхëна это не успокаивало. Основательно все равно ему было на какие-то чужие неудачи и неумения, ведь другим простительно быть в чем-то плохими. Тем более Господину Чону, что казался безудержно умелым во всëм.       Минхëн, в свою очередь, не умел и не мог ничего. Это не казалось бы столь болезненным и унизительным, не думай он всю жизнь до этого, будто на что-то способен. Ему больше не нужно охотиться и искать еду, не нужно ценой собственной крови кого-то защищать. В своей среде, в родном лесу Минхëн не имел никаких врагов, был сильнее всех и справлялся с любой напастью. Буквально являл собою причину, по которой ни один здравомыслящий человек не совался в те края.       Всё, чему парня научила жизнь, что было действительно полезным, чем любой на его месте мог бы гордиться, забылось на фоне многочисленных поражений. Среди всех врагов, ранений, голода и злости, Минхëн проиграл ложкам, мечам и кривым стенам людских домов. Совершенно не важно, в чем он преуспевал раньше, если сейчас жизнь пихала ему свежего навоза за ворот каждый новый день.       Юкхеев меч более не казался таким влекущим.       Господин Чон закашлялся, явно этот секрет прекрасно услышав и попытавшись новыми звуками перебить, чтобы ни для кого ещë это не стало новостью. Его Высочество едва ли умел быть тихим, даже когда шептал, особенно, когда дело касалось всяких неуместных глупостей.       — Значит, поступим по-другому, — с воодушевлением сказал Джэхëн так громко, что вздрогнули почти все, и быстрым шагом подошел к ближайшему парню из отряда, бесцеремонно рывком вынул простой меч из его ножен, пока тот не успел опомниться, и развернулся к находящимся подле друг друга, все ещë сконфуженным и расстроенным неудачей парням, — держи, боец.       А затем кинул. Кинул чертов меч в воздух прямо в направлении гарпии, что стоял боком, всë ещë обеими ладонями слабо держась за полностью ушедшее в Юкхеевы руки оружие. Минхëн и головы не успевает повернуть, лишь краем глаза заприметив нечто, летящее навстречу, и думает, что всë. Вот, что с Джэхëном не так было — тот лишь момента подходящего ждал, чтобы в спину ударить, наверное, из ненависти той же, какой каждый человек по праву рождения был полон. Но, как бы глубоко Минхëн ни зарылся, как бы ни разочаровался из-за многочисленных поражений, тело его лишено было метаний, и реагировало многим быстрее головы. Без задней мысли нелюдь тут же откидывает полу плаща себе за спину и, подняв широкими перьями тëмно-серого крыла рыхлый снег, чуть не окатив тем Юкхея, ловит оружие точно за рукоять, всего лишь указательным пальцем попав по гарде, что вызвало лëгкую тупую боль. И сияет, ведь успех, первый и единственный действительно значимый, приводит в чувства после целой череды неудач.       А Господин Чон руки на груди складывает и улыбается широко — и правда имеет навык очень метко кидать вещи прямо в руки, чем, видно, гордится. Этот бросок в жизни бы Минхëна не убил, но мог оставить глубокий порез на ладони, схватись парень случайно чуть выше, не рассчитай точно, в какой момент нужно пальцы сжать. У него хватка бездумная и крепкая, такая, что не сразу бы нелюдь понял, за какую именно часть меча держится, и мог случайно себе навредить. Везение невероятное.       — Твой пост под угрозой, — просмеялся Юкхей, но именно этот смех Минхëн хорошо знал. Тот звучал после потрясений, после событий, из которых они едва выходили целыми, и всегда был скорее удивлëнным и облегченным. Так Вон без слов говорил «вау, мы живы», как представлял нелюдь.       В ответ на это Джэхëн лишь коротко кивает, нисколько не доверяя шутливой угрозе принца. А смотрит все равно на Минхëна, все ещë не опустившего руку, сейчас совершенно открытую и черным пятном привлекающую внимание — перья на той, в несколько рядов растущие, все ещë трепещущие и будто копошащиеся, движутся от легкого ветра. Ничем не прикрытые, они широкие и длинные настолько, что маховые почти касаются земли.       И глаза у Минхëна делаются большими, когда он осознаëт свою ошибку. Вся эта скрытность, попытки не навлекать на себя беду и никого не провоцировать, оказались бесполезны, ведь всë произошло быстро и не советовалось с парнем нисколько. Будь возможность переиграть, он бы предпочëл получить очередное ранение, чем вот так нелепо себя выдать, но теперь лишь стоял неподвижно с одной только надеждой, что его не видно. Последний шанс — слиться с окружением, прикинуться деревом, поскрипеть суставами, словно ветками.       Всë бестолку. Ладонь его, сжатую вокруг рукояти с такой силой, что даже холод не ощущался, накрыли Юкхеевы пальцы, и голос его зазвучал отдалëнно.       — Может, тебе перчатки дать?       Его Высочество оставался поразительно спокоен, будто не знал вовсе, как много для Минхëна значило то спокойствие, что приносило человеческое обличие. Но Вон как раз знал, и от того не среагировал никак, лишь попытавшись сделать вид, будто произошло нечто обыденное и совершенно не страшное.       Может, тот научился врать, но, когда Минхëн на него недоумевающий взгляд перевёл, Юкхей действительно выглядел нисколько не заинтересованным в нечеловеческом, коим обладал его попутчик. Даже не смотрел на выставленное крыло, будто того вовсе не существо.       — С… — нелюдь очень старается правила очередной игры понять, но запинается, выдыхает судорожно и ни на кого более внимания не обращает, когда выпаливает очень тихо, — скользить же будет.       На что получает успокаивающую улыбку и чувствует, как сердце замедляет бег, утихая. Любые Юкхеевы жесты, слова и взгляды всегда казались такими уместными и выверенными, очень тщательно подобранными и неизменно имеющими положительный эффект. Принц явно подход имел к гарпии, и сам Минхëн гадал, как же допустил, что человечий мальчишка так близко подобрался, так многое выведал и так хорошо узнал, чтобы каждый раз поступать правильно. Точно мысли читать мог.       Минхëн не против. У него голова почти пустая, ничего ценного в ней нет, зато говорить не придется, ведь это все ещë тяжело. Только слушать, а слушать Юкхея нравилось жутко.       — Ноги слишком близко друг к другу не ставь, держи дистанцию и смотри только на своего противника, помнишь? — и парень осторожно проводит пальцами по чужому предплечью, зарывается ими в ряд коротких темных перьев и надавливает, чтобы старший, наконец, опустил оружие, — и постарайся не нагружать ногу. Никто тебя за это не осудит.       От этого жеста Минхëн дëргает головой, ведь резко щекотка несëтся от лопаток до самой макушки. У него под перьями кожа давно даже шороха ветра не ощущала, совсем от него отвыкла и любое прикосновение очень ярким делала. Подобное приходилось испытывать, когда от всего нечеловеческого только-только избавили и облачили в грубую одежду. Слишком остро ощущаются малейшие поглаживания.       Он может только кивнуть перед тем, как взглядом обратиться к отряду, что не так хорошо понимал настроение нелюдя, но прекрасно читал их будущего Короля. Раз Юкхей сделал вид, будто ничего не случилось, значит, так оно и есть — каждый занимался своим делом, пусть половина из них выглядели придуманными в спешке. Кто-то пальцем ковырял кору неподалеку растущего дерева, уперевшись лбом о колючий ствол, и это явно не было чем-то важным. Один только Господин Чон смотрел, и то — лишь в глаза.       — Ну, боец? Кого будем бить?       Минхëн думает, что бить сегодня будут только его, и вообще не уверен, что в праве выбирать. Вдруг пальцем ткнет в кого-то, кому совсем не хочется с ним соперничать? Тут каждый с парнем не редкость добр, и ни в коем случае он не желает, чтобы это изменилось. Также хочет быть добрым в ответ, но очень тихо и даже для себя тайно.       И так стоит, пока Юкхей рук от него не убирает. Смотрит по сторонам почти скромно, рукоять клинка, казавшегося после меча Вона почти невесомым, сжимает. Никого не хочет от в спешке придуманных дел отвлекать, голоса показывать. Тут многие не знают даже, что Минхëн вообще говорить может вполне складно, ведь парень пару односложных фраз для Джэхëна выдал, а в остальное время перешептывался с Юкхеем.       — Не важно, — и Господин Чон, лишь почуяв неловкость и неспособность лесного жителя самостоятельно найти себе противника, избавляет того от болезненного выбора, — кто больше всех бед принëс, тому и отдуваться.       Тут же послышался недовольный бубнëж от того же парня, что проломил стену захудалой развалюхи, словно тот сразу понял, о ком именно речь. Странным это посчитал Минхëн, ведь не подумал бы никогда, будто одного промаха достаточно, чтобы до конца жизни над кем-то потешаться, но сама суть глумления над дураками ему нравилась. Поэтому и не посчитал он решение Господина Чона чем-то несправедливым, и принялся ковылять до почти идеально круглой площадки, что за какую-то пару несерьезных схваток знатно вытоптали.       Разумеется, нелюдь очень старался ходить прямо, вот только больную ногу сгибал с большим трудом, и та часто сама собою вбок отклонялась, стоило еë от земли оторвать, чтобы переставить. Ему бы сейчас очень помогли крылья и хвост, которые по обыкновению вновь спрятались под плащом, обернувшись в багровое нутро, но из двух зол Минхëн выбрал меньшее. Пусть лучше прихрамывает, чем виляет всем своим нечеловеческим в попытке держаться ровнее.       Перья эти не бесполезные вовсе — всего единожды оставшись без них, парень переучивался жить, ощущал землю под ногами совершенно иначе, собственное тело слишком тяжелым считал, взбираясь на дерево каждый раз готовился к падению, ведь кренило в стороны нещадно, а относительно тонкие человечьи руки не помогали выровняться. Но также и многим быстрее выходило бегать, ведь не за что было ветру зацепиться, чтобы замедлить или, еще хуже, утащить куда-нибудь в особенно сильную бурю. Его крылья как парус в такую погоду раздувало, и появлялось опасение, что если не держаться за что-нибудь крепко, то к окончанию природного буйства Минхëн найдет себя на другом краю королевства.       Сейчас у него, вроде, и всё своë на месте, и опыт новый имеется, а чувствует себя парень хуже, чем до пленения, и чем после. Многим хуже оказалось, когда и крылья, и хвост имеются, а скованы одеждой, и сам он из-за многих слоëв теплой ткани очертаниями похож на снежный ком. Неловкий и неповоротливый, что вот-вот на бок опрокинется и укатится куда-нибудь. Он даже не знал, насколько неправильно представлял себя в длинном, почти элегантном плаще, с этим хмурым взглядом и широкими из-за перьев и одежды плечами. Не иначе, как аристократ, малость поголодавший и не слишком манерный, но определëнно важный и нисколько не вызывающий смех.       Дебошир тот, однако, в своих недовольствах быстро присмирел и также вошëл в круг, обнажая собственный меч и становясь серьезным. Не дурашливым, как многие, что боролись до этого, а по-настоящему готовым и собранным, действительно настроенным на победу, за которую Минхëн и не планировал всерьëз сражаться.       Планировал просто победить, ведь он сильнее, даже будучи в слабейшем из известных ему самому состояний, свирепее. Имел преимущество, способное перечеркнуть неумение обращаться с человеческим оружием — он устрашал. Вне своего желания только часть особенно проницательных людей, но с умыслом почти каждого. Рыкнет пару раз, потрещит загробно, посмотрит в глаза, и исход битвы будет решëн. В нëм не было больше явного желания вредить другим, нарочитой опасности парень от окружающих людей не ощущал, и даже с тем бастардом конфликтовать не хотел, а тот все равно испугался. Минхëн мечтал никогда не узнать, как выглядит со стороны и чем именно отвращает от себя. Однако от данного природой не стал бы отказываться.       И он оборачивается на Юкхея, а тот уже ближе стоит, руки на груди расслабленно сложив, и улыбается. В Минхëна так верит, что нелюдю малость стыдно делается, что он собирался жульничать. Не видел смысла в честности, если она желаемого не приносила, однако желал лишь, чтобы Вон оставался с ним мил. Слишком правильный Вон, явно не одобряющий несправедливых выходок.       Минхён взгляд от парня отводит, и, не поднимая головы слишком высоко, из-под капюшона поглядывает на теперешнего противника. Забыл, для чего нужно оружие, не знает, как именно начать должен. Сражался ведь он лишь для защиты, порой ради мести за уже причинённую боль, из обычного желания навредить в ответ, а сейчас причины не было. С Воном они однажды пытались учиться, но в руках настоящего оружия не держали, да и друзьями были достаточно близкими.       Этот парень Минхёну не друг — с ним так свободно и шутливо не выйдет. Получается только покрепче сжать рукоять меча, глядя на почти такую же в чужой недвижимой руке. Они оба не могли начать бой, и гарпии казалось, будто он знал причину.       — Ну?       И тут же пальцы провинившегося дернулись, а оружие ударилось с силой о то, что чудом сумел подставить Минхён, сделав шаг назад на больную ногу и невольно оскалившись от прошибшей тело боли. Господин Чон Джэхён лишь поторопил их, к ночи задерживающих весь отряд, но кем-то оно было расценено как призыв к действию, на который нелюдь едва сумел вовремя среагировать.       Чёртов капюшон мешался — из-за него не удавалось видеть чужого лица, глаз, что явно должны были указывать, куда придётся следующий удар. В обозрении у Минхёна имелась лишь облачённая в кожаный с металлическими вставками доспех грудь, красные и сухие от мороза руки, твёрдо уперевшиеся в землю ноги. У него слишком мало опыта, чтобы предугадывать движения, меч ощущается неудобным и готовым в любой момент подвести, а когти с клыками так бы в жизни не поступили. Быть человеком сложно, даже если сами люди кажутся глупыми и недостойными.       Хочется на Вона оглянуться, дельный совет у того молча выпросить, но новый удар приходится с другой стороны, сильный и размашистый, из-за множества мыслей неожиданный. Не успевает парень его отбить, а только отскакивает, путаясь в длинном плаще и невольно ещё ниже на глаза капюшон роняя, почти лишаясь зрения на мгновение.       Со стороны Его Высочества слышится отчетливо короткий лязг и шорох, скрип кожаных ремней, и ни одного взмаха более не следует в сторону потерянного Минхёна, чуть согнувшегося и пальцами свободной руки осторожно приподнимающего упавшую на лицо ткань. Юкхей, выставивший руку и остановивший этот издевательский бой жестом, смотрел обеспокоенно, но, лишь увидев ответный взгляд, недовольный и почти сердитый, облегченно выдохнул, брови приподнял и головою мотнул, будто что-то с той стряхнуть пытаясь.       Он прав. Так Минхён никого не одолеет, а ему очень надо, пусть ради этого и придётся пожертвовать и без того раскрытой маскировкой. Гордость не позволяет намеренно подставиться, ведь в прошлый раз нелюдь поплатился за обычное желание посмотреть на лошадь.       Тяжело вздохнув, он чувствует, сколь тяжелой стала рука, с помощью которой хотелось избавиться от мешающей вещи. Тело сопротивляется, пусть сам парень решил твердо, что надо. За ткань хватается пальцами, а всё равно замирает и пошевелиться не может, когда до так необходимого сейчас удобства всего одно движение остаётся. Его ждут. Парень, которому не посчастливилось драться с лесным жителем, так и стоит, опустив своё оружие, окружение молчит, ветер не дует, а время идёт.       Прижав уши как можно ближе к голове, будто это могло те скрыть или выдать за человеческие, Минхён опускает голову и опрокидывает капюшон себе за спину, тут же ощутив прохладу. Теперь он не только видит, как оппонент наблюдает, чуть наклонившись в сторону, будто видит недостаточно, но и слышит вновь столь же остро, почти до болезненного с непривычки. Однако ни один из присутствующих не выдаёт реакции большей, чем простой интерес, что Минхёна не ранил, пусть и приятно также не делал.       И он одной рукой расстёгивает костяные пуговицы, ловит спадающий плащ на свободное предплечье, так не отняв взгляда от оружия своего противника. Почти уверен — на него не нападут, пока руки заняты, однако хочет быть готовым на случай, если окажется не прав, и люди именно такие, как о них думается.       Накидку шерстяную, что накрывала плечи и спасала от ветра шею, снимает следом, чтобы в одной тонкой рубахе остаться, и плечами ведёт, подставляя оголившиеся лопатки морозу. Минхён был обездвижен куда сильнее, чем предполагал, ведь закутался ещё будучи слабым и больным, привык за долгую дорогу к тяжести одежды и забыл, каким лёгким и прыгучим был вне её оков.       — А, вон оно как… — только и послышался шепоток, но ничего более.       Минхён не понял, чего именно это касалось, но постарался не обращать внимания. Повернулся лишь вновь на Юкхея, а тот подошёл и протянул руку, чтобы забрать одежду с кивком коротким. Ничего не сказал, даже взгляда не поднял, словно нелюдь именно его взгляда так страшился.       Остальные же наблюдали, как от лёгкой тряски с десяток гарпиевых перьев опало на спрессованный сапогами снег. Не подворачивалось возможности убрать погибшие, вытянуть из крыльев и хвоста безжизненные и засохшие, и теперь те разом оказались на земле.       Когда дело сделано, кожу холодит легкий ветер и тело наполняет лёгкость, Минхён думает, что зря так долго терпел. Никто на него не кинулся, не плюнул в его сторону, даже слова плохого не сказал, а все лишь начали внимательнее всматриваться в резко ставший интереснее бой. Демонстрация покрытых прямыми рядами перьев рук и хвоста, пусть не столь длинного, но по-строгому стройного, показалась всем многообещающей. Немногие здесь видели гарпий, а Минхён ведь не местный, из народа очень скрытного и почти вымершего.       В человеческих одеждах, пусть подогнанных под особые нужды, с оружием в руке. По слухам свирепый и опасный, для гарпии крупноватый и с размахом крыльев до бесполезного большим. Разумеется, смотреть будут все, и теперь уж Минхёну точно нельзя проигрывать.       Он последний раз короткий взгляд бросает на Юкхея, а затем меч поднимает, выражая готовность продолжать. Соперник его только улыбается азартно, делает шаг навстречу, проверяя, точно ли теперь лесное создание готово продолжить.       Свою готовность Минхён выражает очень просто и доходчиво — первым делает выпад на здоровую ногу, почти дотянувшись острием своего клинка до чужой груди. Быстрым движением второй отбивает эту атаку в сторону, сам стремится приблизиться и задеть, но Минхён не жалеет себя, когда отступает, почти выходя за пределы узкого круга. Чувствует, как кожа вокруг раны натягивается, как мышцы ноют и, кажется, рвутся, стремясь принять более свободное положение и избавиться от нитей.       Впервые за долгое время это лишь неприятно, но не больно, ведь куда важнее победа и ускорившееся сердцебиение, напоминающее не о том, что парень всё ещё жив. О том, насколько. Каждый взмах чужого меча, что удавалось отбить, и каждый собственный, что из раза в раз останавливали и отталкивали, разогревали тело и гнали кровь, обостряли восприятие и опустошали голову, в которой оставались лишь направления, с которых летели многочисленные взмахи сверкающего в свете уходящего дня острия. Минхён живой до ужаса, всё слышит и всё видит, следит внимательно за каждым вздрагиванием чужих пальцев, что предшествовали очередному наступлению. Больше отбиваться удавалось, не находилось момента для ответного нападения, чтобы самому себе показать — он тоже может. Не умеет правильно, даже основ не знает, но на чувствах самых простых и от того сильных прослеживает паттерны движений, их логику и последовательность, на первый взгляд кажущуюся непредсказуемой.       Из раза в раз с точностью, почти выверенно отбивая звенящие ещё подолгу удары, Минхён считает. Ждёт то маленькое затишье после примерно шестого взмаха, когда чужая рука, держащая оружие, забивается и требует короткой передышки. А затем бьёт сам всего раз, оставляя неглубокую царапину на нагруднике вояки. Она и становится самым большим доказательством успеха, а пронесшиеся удивлённые, точно удовлетворённые зрелищем возгласы, этот успех только подкрепляют.       Хочется больше. Ещё хоть один удар, чтобы полоса превратилась в крест — и он будет несказанно счастлив. В ушах стоит непрерывный марш крови, Минхёнов соперник только заносит оружие, и сам парень думает, что у него достаточно времени на сотворение задуманного, тут же выступая вперёд и резким движением дотягиваясь вновь до доспеха. Следом оглушающий скрип металла и искры, звон вновь соприкоснувшихся клинков, и никаких новых повреждений на потёртой поверхности, куда нелюдь с таким рвением целился. В последний момент его оппонент меняет направление удара, попадая по клинку Минхёна с такой силой, что руку до самого плеча пробивает так похожей на судорогу болью, пальцы почти отнимаются и немеют, а тело клонит назад, заставляя вновь отступать.       Не теряя ни мгновения, воспользовавшись вспыхнувшим в чёрных глазах замешательством, мужчина вновь наносит удар по мечу, и теперь уже гарпия вовсе оказывается вне круга, утопает в снегу и тратит все силы на оборону. Каждая новая атака оказывается яростнее предыдущей, почти сбивает с ног, отдаваясь волной до самых стоп, а голоса вокруг всё громче становятся, люди отходят, чтобы место освободить стремительно отступающему нелюдю. Кровь в ушах шумит теперь без ритма, и звук этот будто нарастает, становится ближе, перемежается со звериным рыком.       Минхён облизывает губы, чтобы убедиться — рот закрыт, а губы плотно сомкнуты в сосредоточении. Это не он сам шумит, не делает ничего неприличного, пусть сейчас самое время, если ещё хочется выиграть. Он видел, что те же пинки не возбранялись, а если сбить соперника с ног, то все только рады будут, засмеются. Пора бы распушить перья и начать, наконец, смотреть в глаза, но победить честно, наверное, так приятно.       Очередной удар встряхивает так сильно, что перья вновь летят в воздух, выбиваясь из опущенных, но норовящих раскрыться крыльев. Всё идёт не так, боль возвращается, и парень чувствует, что вот-вот свалится, выронит меч, получит здоровенный шрам поперёк всего тела.       Рычание становится всё навязчивее, особенно громогласно ударяя по ушам в момент, когда летят искры меж двух клинков, и теперь невыносимо сложно продолжать думать, что это взбудораженный разум до такого шума кровь разогнал. В округе что-то происходит, между непрекращающимися столкновениями двух орудий Минхён смотрит на Юкхея, что с каждым разом, как нелюдь становится дальше под градом ударов, приближается на тот же шаг, держась за собственное оружие и не сводя глаз с поединка. Готовится остановить.       — Варги, — хрипло и ломко, почти беззвучно шипит Минхён, не сводя глаз с младшего, слишком сосредоточенного на действии, — варги…       Однако его не слышит никто из-за скрипа снега и бесконечного звона, из-за того, что воздуха не хватает говорить громче, но парень ещё не проиграл, чтобы прекратить это беспощадное нападение. Не хочет проигрывать, пусть даже эти твари к спине вплотную подберутся незамеченными по вине Минхёна, неспособного сейчас внятно выражаться.       Очередной шаг назад затягивает ногу гарпии в укрытую снегом яму, и та, к несчастью именно раненая, сгибается, роняет парня на колено неожиданно со вспышкой острой боли. Даже руки ослабшей не поднять, чтобы остановить летящий сверху меч, и единственное, что может сделать Минхён — выставить пернатое предплечье свободной руки, чтобы закрыть голову.       Оружие поднимает белые комья в воздух, когда острым краем входит в землю прямо около опущенного Минхёнова колена, пока сам он тяжело и загнанно дышит, не в силах поднять глаз. Всё-таки проиграл, несмотря на то, сколь хорошо их сражение двигалось, действительно заставив гадать, кто же в итоге победит.       Юкхей оказывается рядом в мгновение, помогает на обе конечности встать, смотрит с беспокойством и, кажется, хочет сказать что-то, но Минхён оказывается быстрее, когда поднимает взгляд, шатаясь на месте даже с чужой ладонью, придерживающей за плечо.       — Ты слышишь? Они тут, — и голос его, тихий и дрожащий от нехватки ледяного воздуха, только сейчас привлекает внимание тут же затихшего отряда, — варги.       Всего мгновение Вон молчит перед тем, как накинуть на чужие плечи шерстяное полотнище, а сверху и плащ.       — Живой?       Минхён кивает быстро, чтобы действовать начать поскорее, а принц выпрямляется и, несмотря на множество выжидающих взглядов, очень не по-королевски, слишком дружелюбно треплет нелюдя по волосам с полным облегчения взглядом.       — Уходим, — командует коротко и громко, тут же провоцируя переглядки.       Ни до кого из людей эти звуки пока не дошли, и заявление о тех вызвало множество вопросов и недовольств. Они едва остановились передохнуть, некоторые уже подготовили себе места на ночь, и тут вынуждены уйти, потому что будущий Король верит на слово лесному жителю.       Господин Чон подоспевает и, почти соприкасаясь с юношей плечами, спрашивает у Юкхея, а смотрит на красного и запыхавшегося Минхёна.       — Точно? — шепчет, — мы в дерьме, если это правда.       — Точно, — а ведь Вон тоже пока ничего не слышит.       Первым в седле оказывается, не исключительно своими силами, раздосадованный поражением Минхён, так и не надевший капюшон и вынужденный слушать, как в звериных звуках теряется топот множества копыт. Слишком большого множества для их отряда. Как проступают крики и далёкие голоса, теперь доходящие даже до людей, что улавливали гул и пытались разобрать в том хоть что-то.       Сидеть на нервничающем Корнусе, двигающем ушами и подрагивающую голову повернувшем в сторону, откуда шум доносился, больно. Тот и так неудобен был для езды из-за своих размеров и широкой спины, а теперь ещё и перетаптывался, заставляя ослабшего пернатого наклоняться то в одну, то в другую сторону, чтобы не чувствовать уставшими ногами перекатывание твёрдых мышц черных боков.       Лёгкие похлопывания ладонью про шее животное мало успокаивают, но Минхёну также неспокойно, и он Вона не зовёт к себе, а только покашливает негромко, чтобы немного внимания получить среди суматохи собирающего вещи отряда.       — Там люди, — негромко говорит, когда Юкхей подходит.       И парень теряется, замирая на месте. Гарпии не ясно, от чего такая реакция, почему чужие глаза становятся озадаченными, а руки, до этого торопливо проверяющие крепления седла Корнуса, опускаются.       — Сколько?       — Не знаю.       — Тут не о чем думать, нужно уходить, — рядом оказывается серый в яблоко конь, верхом на котором сидит озирающийся по сторонам Джэхён, тянущий за поводья, чтобы и своего почуявшего опасность скакуна удержать в узде.       — Сотни ног, — без тени сомнений продолжает нелюдь, полностью проигнорировав здравый смысл и заодно Господина Чона, — десятки копыт.       — А теперь нас пересчитай, боец, — Джэхëн не улыбается.       Он как никогда серьезен и понур, собран и готов последний раз скомандовать перед тем, как все они поскачут в направлении столицы, лишь бы доставить наследника невредимым любой ценой. Может, именно это и было той настораживающей странностью, которую Минхëн все никак не мог разглядеть, когда ловил себя на мысли, что Господин Чон подозрительный? Не похоже. Нелюдь согласен — жизнь дороже, шансов нет, уходить надо, а все равно чувствует, что думает неправильно, ведь Юкхей наверняка считает, что им надо в самый центр беспорядка, где волки крутятся и наверняка сейчас кого-нибудь глодают.       Если Вон скажет, что они пойдут умирать от лап чудовищ, Минхëн ругаться начнëт. Скажет что-нибудь грубое и отрезвляющее, дураком обзовëт, зубы покажет и запугать попытается, чтобы в чувства привести. А затем пойдëт умирать от лап чудовищ, потому что больше некуда.       Все пойдут, пусть даже Юкхей изначально заявил, будто никто не умрëт. Хтони кажется, что парень соврал. Зачем в пути расставлять людей так далеко от принца, если не надеяться, что их убьют первыми и дадут время сбежать? В случае засады иначе не получится.       Но варги не прячутся в кустах вдоль дорог, не устраивают облаву на наследников. Они рыщут по лесам, заходят в деревни и роют под домами, пока те не начнут проседать, пока гниющая древесина не распадëтся на щепки и не откроет то вкусное, что внутри халуп испуганно прячется.       — Если дела плохи, мы тут же развернëмся, — начал Юкхей.       — Нельзя, — а мужчина не боится настаивать на своëм, так и норовя приказа ослушаться, — думай головой, Вон. Сам умрëшь, нас за собой утащишь, Королевство утащишь!       Голос его всë больше походил на звериный рык, что уже долгое время не мог выкинуть из головы Минхëн.       Юкхей, все ещë находящийся на земле, в сравнении с Джэхëном, что восседал в седле, занимал положение для спора крайне невыгодное, но все равно смотрелся внушительно, когда к Господину Чону подошëл, взялся за повод рядом с его ладонями и подтянул к себе, чтобы не смел отвести коня и уйти от уверенных, почти грубо кинутых сквозь зубы слов.       — Так делай, что велено, — никогда до этого парень не звучал столь низко и не выказывал явной угрозы, — защищай.       Сделалось неловко, словно грубость эта направлена на Минхëна, что уже успел сто раз пожалеть о решении ляпнуть, сколько же людей он услышал. Уголок губ Джэхëна раздраженно дернулся, пока глаза шарили по смуглому лицу принца в попытке разглядеть снисходительность, которой и не пахло — Вон в своëм решении оставался твëрд.       Дыхание у мужчины стало громким и неровным, озлобленным чужой глупостью, но плечи понемногу опускались, ведь он же такой исполнительный и ответственный человек, очень честный и сказочный в своей схожести с книжными рыцарями.       — Как скажете, Ваше Высочество, — и эта фраза почти была равносильна плевку в лицо, который Юкхей стерпел.       В этом присутствовало нечто неправильное и несправедливое, совершенно неуважительное к Вону, безразличное к людям, чьи смешанные с ветром голоса слышал едва поглаживающий своего нервного коня Минхён. Он гадал, как раньше не заметил, сколь остро разница во взглядах могла уколоть каждого из отряда в момент принятия непростых решений.       Она и его самого уколола, ведь парень согласен с доводами Господина Чона, однако и предан тому, с какой самоотверженностью Юкхей готов пожертвовать их маленькой группкой ради, кажется, несущественного шанса кому-то помочь. Предан, но не поддерживает, глупостью считает и ненужным риском, когда все они так близки к цели. Истечь кровью, едва коснувшись столичных ворот — не предел мечтаний, смерть смехотворная. Просто позор.       Но против Минхён не был, твёрдо убежденный, что из любой передряги при достаточном усилии можно выйти живым, пусть не всегда целым и здоровым. Они только разведают, лезть не будут, рисковать собою не станут, если сразу разглядят, что помощь бесполезна. Кони их от варгов унесут, а что Корнус ни разу не шёл быстрее спокойной рыси — не беда, если о той умолчать.       Двинулись сразу быстро, и Господин Чон от группы значительно оторвался, погнав своего жеребца далеко вперёд, что и спина гордая быстро среди голых деревьев затерялась. Остальные же держались на расстоянии куда более близком, но рассредоточились по сторонам, со всей бдительностью всматриваясь в окружение, вслушиваясь и хватаясь за оружие, будто опасность, что нелюдь распознал, находилась не в паре миль, а под каждым заснеженным кустом и в любом сугробе, что приходилось огибать настороженно.       — Не пытайся отбить меч рукой, Минхён, — впервые его имя звучит без привычной нежности, пусть и не в упрёк, — счастье, что он успел среагировать и не отсёк тебе её.       Юкхей заметил, а ведь старший и сам не совсем в тот момент осознавал, что именно сделал. То была попытка защититься, не лишиться головы, пусть бездумная и рискованная. Та рука, в которой Минхён держал оружие ещё недавно, вовсе не поднималась от боли и усталости, непрестанно ныла и готова была отвалиться — её не вышло бы поднять, чтобы удар отразить.       И всё-таки, это очень грубая ошибка, о которой Вон раньше уже говорил. Левая Минхёнова рука, не занятая оружием, и правда оставалась без присмотра и жила своей жизнью, то болтаясь где-то позади, то беззастенчиво подставляясь под удары. Раньше не приходилось отбиваться от мечей, и у парня за множество лун не было момента проверить, сколь это опасно. Он знал, что может лишиться руки, а вместе с тем, как гарпия, и целого крыла, что точно сделало бы его неспособным самостоятельно существовать. Однако тело не знало, привыкшее к лесу, где ничего острее омытого ливнями камня не встречалось. Где-то очень глубоко, бессознательно Минхён всё ещё жил в мире, в котором ничто не могло оттяпать ему конечность в мгновение. Это могло повториться и, судя по недовольству на Юкхеевом лице, принц тоже остерегался подобного исхода.       Его Минхён уж точно не желал так волновать, и больше не мог радоваться успеху, что следовал ровно до момента, пока нога не подвела. Чужое волнение навело нелюдя на мысль крайне простую — никакого успеха не было изначально. Он вышел из этого поединка целым, оставив царапину на нагруднике соперника лишь потому, что сам не имел никакой защиты, кроме тонкой рубашки. Его собственным доспехом был будущий Король, всегда находящийся поблизости и внимательно следящий за ходом поединка, не снимающий сжатой ладони с рукояти большого меча. Должно быть, делом крайне простым оказалось понимание, что парень навряд ли останется в стороне, если лесного жителя, что тот держал всегда к себе не по-дружески близко, попробуют ранить. Для всех, кроме самого Минхёна, что даже не помыслил, будто меч противника очень даже специально до него не дотягивался.       — Но ты, всё-таки, молодец, — и, заглянув в чужое лицо, всё ещё сосредоточенное и устремившее взгляд в те дали, где пропал силуэт Господина Чона, старший догадывается, что это скорее попытка сгладить углы, чем настоящая похвала, — он так пытался выбить у тебя оружие, что сам еле дышал. Хватка у тебя, конечно…       И посмеивается тихо, почти гордый, но всё ещё смурной, всё своё внимание пустивший на стремительно нарастающие звуки не битвы, но непрекращающихся криков. Теперь они оба точно слышат, сколь много людей оказалось совсем неподалёку. Как много среди них женщин, что тягой к преждевременной смерти, так распространённой среди мужчин, не славились. Не шастали обычно по лесам.       — Где-то селение? — негромко спрашивает Минхён, подводя Корнуса ближе к Кобыле, чтобы соприкоснуться с Воном плечами.       — Нет, мы в глуши, — нечто необычное в ситуации Юкхей также замечает, что ярко на серьезном лице написано.       А затем осторожно касается тыльной стороной ладони Минхёнова бедра, заставляет дёрнуться и большими глазами смотрит в жесте безмолвного извинения. Оглядывает внимательно место, которым провёл по тёмной ткани штанов, показывает нелюдю. Крови нет.       — Заживает? — спрашивает еле слышно.       — Еле двигается, — ответ не на тот вопрос, но его хватает, чтобы Юкхей удовлетворённо кивнул.       — А мне кажется, что очень даже, — а затем развернулся и снял с седельных сумок длинный лук, отвязал полный стрел колчан и передал другу, — держись прямо позади меня. Если Корнус откажется бежать, когда придёт время, переберёшься на Кобылу.       Кобыле, судя по в миг отведённым ушам, это заявление не пришлось по вкусу. Или, возможно, виною всему был оглушительный свист, донёсшийся с и без того шумной стороны. Юкхей тогда посмотрел многозначительно на нелюдя и ударил лошадь по бокам пятками, сорвавшись на галоп и унёсшись вперёд стремительно.       Его примеру Минхён поспешил последовать, но Корнус такой неповоротливый и безразличный, тяжелый и утопающий в снегу, налипшем на щетки его широких копыт. Вроде, идёт быстрее, а всё равно слишком медленно, чтобы Вона нагнать на его безумном животном.       Глаза у Корнуса широко распахнутые, сам он осторожный, боязливо обходящий всякий куст и вздрагивающий от любого шороха. Это плохой конь, уже вышедший из возраста, когда лошадей принято седлать для важных дел, не готовый к битвам или их избеганию, пугливый и нерешительный, а злиться на него парень всё равно не может. В знак принятия даже тянется в мешочек за сухарём, с большим усилием находя хоть один среди множества колючих крошек и протягивая коню.       Им нельзя оставаться далеко позади, нельзя из виду терять Юкхея, наказавшего держаться поблизости. А Корнус пугается всего, на что взор тёмных глаз обращает. Но доверчивый, на каждое приложенное к поводу усилие реагирует, подчиняется беспрекословно. Кажется нелепой мысль, посетившая голову, но Минхён покрывается мурашками, когда вытягивает из-под плаща шерстяную накидку и, сложив ту дважды, опускает на морду коня так, чтобы не накрыть случайно нос и не задушить. Подтыкает под узду полупрозрачную из-за особенности вязки материю, и тяжело вздыхает, похлопывая коня по шее. Тянет в сторону повод, проверяет, идёт ли животное в нужную сторону, а после подгоняет осторожно.       Деревья тут редели достаточно, чтобы не собирать коленями каждый ствол при манёврах, и черные копыта задвигались быстрее, раскурочивая почти ровные следы, оставленные Кобылой. Ни разу до этого Корнус не шёл столь скоро, и бока его перекатывались, отчего спина Минхёна уставала мгновенно, поясница болела, а основание хвоста казалось плотно и туго связанным тонкой верёвкой — теперь у него отваливалась не только рука, но и задница.       Но они понемногу нагоняли Юкхея, и нелюдь не мог не радоваться этому тихо и молчаливо. Он лишь шепнул одно единственное слово похвалы, которое знал, и на это тихое «молодец» конь повёл ухом, ещё увереннее переставляя ноги.       Юкхей на них голову повернул, удивлённо глянул на закрытую морду, а затем повторил:       — Позади меня!       Среди криков слышится отчётливо громкий болезненный скулёж, почти рёв страдающего зверя, гомон мужских голосов и лязг множества орудий. Господин Чон Джэхён стоит там, где лес обрывается, открывая поле всего в милю шириною, подзывает жестом. Весь отряд собирается вместе, чтобы взглянуть на целую толпу, застрявшую в низине в окружении дюжины звериных трупов.       На жавшихся плотно друг к другу людей, что исчислялись действительно сотней, никак не меньше, напуганных и закрывающихся от оставшихся волков, на конных всадников, что штыками закалывали чужеземных чудовищ, на кровавые следы, тянущиеся по спирали, покрывающие всё белое пространство. Так раненые звери бесконечно обходили толпу, чтобы добраться до безоружных женщин и мужчин, что и шагу не могли сделать за пределы круга, в который тех загнали войны, чтобы защитить.       — Вроде, наши, — констатирует Господин Чон, обнажая свой меч, и его примеру следует каждый, — уж пару то тварей мы завалим.       А ведь он, кажется, был радикально против глупой жертвенности, однако теперь казался уверенным в победе над оставшимися варгами. Минхён внимательно смотрит — всего двое снующих безумно и ищущих брешь в идеальной, судя по отсутствию человеческих трупов, обороне. Те незнакомцы и без них бы справились со своими копьями, но об этом нелюдь предпочитает умалчивать, когда Джэхён первым спускается со склона, а остальные за ним своих коней гонят. Юкхей остаётся, на Минхёна смотрит, чтобы тот тоже на месте был.       Оба варга падают оземь ещё до того, как Господин Чон успевает настичь хоть одного. Нелюдь слышит довольный смешок Вона, наблюдает, как один из неизвестных мужей вонзает своё копьё в тушу, как с усилием вытаскивает и обращается к подоспевшему отряду.       Как направляет своё оружие на Джэхёна.       Вон ругается себе под нос, нервно перехватывает повод и уносится в низину, где люди друг на друга острия клинков наставляют, не спешиваясь с коней и угрожающе кружась. Растерянно оглянувшись, Минхён следует за парнем, будто не слышал строгой просьбы остаться, натягивает на себя капюшон, чтобы положение не ухудшить, и держится чуть за принцем, почти прячется за ним, когда они оказываются достаточно близко, чтобы услышать разговоры.       — Ваше Высочество, велите своим людям убрать оружие, — тот парень, что последнего зверя добил, всё ещё направляет наконечник своего длинного оружия на Господина Чона, что не имеет преимущества с обычным мечом.       Кобыла топчется на месте, дышит громко, а Юкхей мечет взглядом от Джэхёна к незнакомцу, выставляя руку и требуя сложить оружие.       — За его голову награда, — но мужчина на приказ не реагирует, даже не повернувшись к Вону.       Тогда повисает молчание короткое настолько, что нелюдь даже не успевает оглядеть толпу как следует и осознать, что именно происходит. А затем незнакомец смеётся, перехватывает своё копьё и зажимаем за пазухой, чтобы не сводить его наконечник с недруга, стаскивает зубами перчатку и шарит у себя на поясе, выуживая многократно сложенный кусочек пергамента с аккуратно выведенным посланием. Одной рукою разворачивает и вытягивает пред собой, чтобы каждый видел. Ни одна птица не донесла бы послание, закреплённое королевской печатью, но всякий понимает — это писал Кунхан с просьбой о содействии.       — Опустить оружие, — теперь Юкхей приказывает твёрдо и вслух, а всадники, что численностью значительно превосходили его отряд, идут на уступок, первыми пряча свои орудия. Тут же нехотя, всё ещё не сводя глаз с парня, что размахивал посланием, Господин Чон вкладывает меч в ножны и, чуть подумав, пробормотав про себя слова явно нехорошие, кланяется коротко.       Неизвестный спешивается, направляясь в сторону принца и почтительно опускается на колено, за что чуть не получает лошадиной мордой по голове. Никто ещё не знал, что лошадь Его Высочества имела прескверный характер и тягу вредить людям ради веселья. По толпе проходится волна смеха, но по большей степени люди остаются напуганными, пытаются отдышаться и продолжают смотреть на трупы зверей, будто готовые в любой момент подняться.       — Вы отлично справились, — кивает Вон, — и я лично благодарю Вас за ответ на нашу мольбу.       А Минхён с расстояния смотрит в лицо этого парня, и понять не может, точно ли парня. Ресницы такие длинные и чёрные, что глаз почти не видно, кожа чистая и светлая, голос мягкий. Не похож он на того, под чьим руководством удалось бы защитить такое множество людей и забить до смерти целую стаю враждебных зверей.       И на него в ответ смотрят с таким же интересом.       — Впервые живого вижу…       У гарпии после этой болезненной езды все перья из-под плаща выбились, и лишь сейчас он их скоро заправляет обратно, на все пуговицы дрожащими пальцами застёгиваясь. Отвратительный день.       Рука Юкхея тянется назад, и Минхён в ту вкладывает лук, что так и не пригодился.       — Держите свой взгляд при себе.       Так просто оказалось, что в силах Вона было отвести от друга всеобщее внимание, пусть до этого парень никогда подобно не поступал.       — До нападения мы пересеклись с жителями деревянного города, — опустив глаза в землю, заговорил парень неторопливо и чётко, достаточно громко, чтобы и Господин Чон, всё ещё полнящийся сомнениями, слышал, — они везут в столицу достаточно еды, чтобы обеспечить народ провизией до Вашей коронации, устроить пир во время её и до конца зимы держаться в сытости.       — Стало быть, камнями нас у ворот не закидают, — с добродушной улыбкой негромко отпустил Вон, чем вызвал сдержанный смех и незнакомца, и собственного отряда.       Было в этом смехе что-то нервное, будто и впрямь возможность существовала, что будущего Короля собственные люди на въезде в столицу убьют. Может, и впрямь надо было слушать премерзкие Донхёковы рассказы о людях, чтобы быть готовым ко всему, ведь Минхён всё больше понимал, что совсем этот народ не знал. Ему всё меньше хотелось в город, а ведь он убеждён был, что меньше уже некуда.       — Мы же ведём верных Вам людей, согласных на безвозмездную службу вдали от дома. Вам понадобятся слуги.       Вот, откуда целая куча женщин и безоружных мужчин. Это не солдаты, а будущие конюхи, прачки, поварихи и строители. Согласные бросить свои дома и, наверное, даже детей в поисках лучшей жизни или, может, высшей цели, которой видели служение во благо погибающего королевства.       — Поднимитесь, ради Бога, — негромко просит Юкхей, чтобы лишние уши не слышали, сколь мягким тоном оно было произнесено, — я от всего сердца Вам за эту помощь благодарен.       Всё это так мило, что понурое лицо Господина Чона, с ситуацией явно несогласного, вызывает у Минхёна неподдельный интерес. Что такого страшного мог сделать этот весьма обходительный молодой человек, чтобы иметь желающих его обезглавить?       — Надеюсь, ваши люди могут идти, — голос Юкхея льётся ровно, и спину он держит несгибаемо прямой, производя впечатление действительно властного и серьёзного правителя, — мы не можем рисковать, останавливаясь ради отдыха.       Как никогда нелюдь жалеет, что не может видеть лицо Вона, узнать, какое же у него сейчас выражение. С таким младший на него точно ни разу не смотрел, а без нового Минхён скучает. Ему вообще тяжело, когда за дни, подобные сегодняшнему, с Юкхеем не удаётся как следует поговорить. Весь отряд знатно подустал за время в пути, и всё чаще они ложились спать молча, лишь перекусив и повздыхав.       — Мы отдадим лошадей тем, кто больше не сможет двигаться. Надеюсь, доберёмся без потерь.       И Юкхей с ним соглашается, готовый и Кобылу отдать ради благого дела.       Минхён начинал волноваться тем сильнее, чем ближе подбирался к столице, и сейчас его неудобство, кажется, достигло пика. Следующую пару дней, пока не удастся достигнуть распахнутых ворот, придётся провести в окружении уже сотни людей, каждый из которых стремился заглянуть под капюшон, когда Его Высочество отворачивался.       При них нелюдь даже словом с принцем обмолвиться не посмеет, отчего буравит взглядом чужую спину. Юкхей на него не оборачивается, даже если лопатками чувствует тепло.