Турмалиновые скалы

      Не счесть, как много искренней надежды остаться в стороне от многолюдного хождения имел Минхëн, и не оценить, как болезненно воспринял очередной провал. Пока Его Высочество с новым знакомым раскидывались официозом под зубной скрежет уже знакомого отряда, парень думал лишь, как бы ему незаметно на одном месте постоять, чтобы в самый конец процессии попасть и ни у кого на виду не оказаться. Помнил прекрасно, что Юкхей имел привычку на него оборачиваться по поводу и без того, однако надеялся, что на сей раз младший будет достаточно увлечëн разговором, чтобы не обратить внимание на крепко держащегося за повод нелюдя, что продолжал стоять, даже когда вереница все ещë дрожащего в напряжении народа двинулась вон с поля.       Он даже стянул с головы Корнуса накидку, чтобы конь лишился последнего желания двигаться, но тот людей не боялся, отчего безмятежно подмахивал хвостом и разглядывал скопище, ожидая, когда тому разрешат идти. Как назло, Юкхей обернулся почти сразу, как взбеленивший их сопровождение парень прекратил говорить. Глядя в чужие глаза, что так и подгоняли продолжить путь, Минхëн как никогда желал указать, что может кое-что ценное для этих людей сделать — не идти с ними. Где-нибудь плестись подальше, даже сбоку можно, лишь бы не в толпе, где разговоры не утихали от насмешливых до испуганных. Слышал ведь многим лучше людей, глаза имел куда более зоркие, с какими прекрасно мог бы первым опасность заприметить, если б только шанс дали занять выгодное для того положение.       Не дозволил в отдалении находиться Господин Чон Джэхён, на своëм жеребце тут же подскочивший и потянувший за Корнусову узду с улыбкой впервые натянутой и неискренней от близости к человеку, чья голова по неизвестной причине стоила золота. Господину Чон Джэхёну то приказал Юкхей, чрезмерно разумно избежав спора, что между ним и Минхёном наверняка бы завязался, попытайся лишь парень напрямую тому сказать, что не стоит отходить далеко.       С Господином Чоном спорить не получалось — говорить тому более двух слов за раз было нестерпимо тяжело, ведь мужчину Минхён подозревал во многих смертных грехах, и излишней болтливостью нисколько не хотел даже намёка давать, будто во мнительности своей присмирел.       Сам себе парень пообещал, что Юкхею припомнит за этот недостойный поступок, как только сможет голову поднять и рот открыть. Тот казался собою довольным, когда в очередной раз голову еле заметно поворачивал и боковым зрением на Минхёна поглядывал, ставшего теперь куда угрюмее, чем был даже Джэхён.       Вне троп, среди близко растущих деревьев, люди шли друг к другу столь плотно, что задевали Корнуса и сидящего на его спине Минхёна, оказавшегося в самом центре шумной вереницы по воле не судьбы, но человека, которому он более всего доверял.       Всё было так: толпа растянулась на несколько сотен ярдов, что с одного её края другого и с усилием не увидеть. Спереди и сзади, на протяжении всей колонны на небольшом расстоянии шли всадники, рыскающие по сторонам и готовые дать сигнал в случае опасности, которой все они очень вряд ли бы избежали, имея такое множество людей, уже изрядно уставших и в своих непрекращающихся разговорах заметных.       Каждый мужчина, помимо солдат и представителей знати, кто имел под собою коня, уведённого из родных краёв и освобождённого от пашни ради службы Королю, отдавал своих животных тем, кто более не мог идти от изнеможения. За всю ночь так они не остановились, опасаясь преследования варгов и засад разбойников. На ходу и ели, и пили, а кто-то умудрялся ещё и спать.       У Минхёна не получалось. Он вёл Корнуса прямо позади лошадей Юкхея и Джэхёна, коим статус не позволил спешиться. Самому же Минхёну не позволила травма и слабость коня, неспособного нести на себе большой вес, однако выглядящего достаточно сильным, чтобы на спину уместить четверых и тащить в придачу за собою небольшую повозку.       От того странного и скрытного парня, пусть не для всех известного как злого и нечистого, уже обсуждали, как капризного и далёкого от понятия чести. Пользы не приносил никакой, но коня своего не отдал, ещё и шествуя в одном из самых защищённых мест колонны.       Всему этому люду было, с кем сравнивать, ведь человек, что вёл их, что лично говорил с будущим правителем и отбил нападение чудовищ, шёл пешком, делил с нуждающимися собственный хлеб и нисколько не обращал внимания на те нелестные слова, что изливал недавно присоединившийся к его народу отряд.       Однако шёл прямо между Юкхеем и Господином Чоном, переговариваясь с Его Высочеством негромко и уважительно. Минхён слышал всё.       У Сяоджуна, подобно не такому уж великому множеству безродных, не было даже фамилии. Похожий на девицу паренëк заявил об этом почти сразу, как в ночи огромное сборище, слишком заметное и шумное, двинулось дальше, прихватив с собою наследника престола и всë его немногочисленное, однако поголовно недовольное сопровождение. И читать он совсем не умел, о чëм нервно шепнул, при том добавив, что понятия не имел, точно ли той самой бумаженцией размахивал, когда пытался доказать, что он не какой-нибудь разбойник, а один из достойных людей, коим весточка дошла. Правда, смотрелся он при том на редкость неуверенно, и будто не до конца понимал, как именно себя вести должен.       Находясь позади, Минхён прекрасно мог видеть подрагивающие от легкого смеха Юкхеевы плечи и напряженную спину Господина Чона, что тихого веселья не разделял.       Они все втроём оборачивались, пусть нелюдь уверен был, что в темноте не видели ничего полезного. Никто в толпе даже не решался факелы поднимать, ориентируясь лишь на свет, что снег отражал от тусклого месяца, прячущегося за облаками.       Юкхей и Господин Чон, может, волновались, не пропал ли их нечеловеческий знакомый, а вот Сяоджун явно имел мотивы менее прозрачные. Когда его тёмная голова показывалась молодым лицом, Минхён тут же опускал собственную, однако всякий раз успевал увидеть эмоцию, отличную от предыдущей. То были и удивление, и интерес, от легкого до очень навязчивого и ощутимого кожей. Порой даже непонимание. Минхён этого парня тоже не понимал. Как же вышло, что безродный, по словам не только самого парня, но и приближённых Юкхея, мог получить то письмо и действительно привести на выручку такое скопление народа? Могло ли оно быть как-то связано с наградой, назначенной за его эту не по-мужски симпатичную голову? И как, в конце концов, тот сумел узнать о содержимом мятой бумажной ленточки, раз читать совсем не мог? Последнее Минхёна интересовало более остального.       Среди людей, что то и дело доставляли неудобства, задевая плечами покоящиеся в стременах ноги нелюдя, вздрагивающего и давящего в себе отвращение от каждого прикосновения, именно Сяоджун попортил парню кровь более всех остальных.       Минхён думал, что тот сломал его жизнь, разделив ту на «до» и «после», как не делил даже Вон. Совершил нечто, не стоящее рядом с отречением от собственного народа и многочисленными ранами, что за жизнь нелюдь получил. Открыл глаза на несправедливость, без знания о которой существовалось так славно.       Ничего не предвещало беды, когда парень вновь посмотрел на гарпию, а затем шепнул что-то наклонившемуся с Кобылы Юкхею, что тут же в свои мысли погрузился, обернувшись. В темноте Минхён всё равно распознал, до чего же этот взгляд был знакомым, но вместе с тем далёким. Именно так Юкхей смотрел, когда они едва познакомились — пытливо и заискивающе, однако с присущей ему скромностью. Подобное случалось, когда Вон его в чём-то подозревал, но не желал беспокоить бестактными вопросами, выпытывая правду, что нелюдь так тщательно скрывал и ревностно берëг.       Сяоджун долго ждал ответа, не сводя глаз с глубоко задумавшегося принца, пока тот не вздохнул, не пожал плечами и не выдал кивком головы короткое и молчаливое разрешение.       Очевидно, что обсуждали они именно Минхёна, но сам он похолодел, когда новый знакомый замедлился, чтобы поравняться с Корнусом. Думал о том, чего же такого парень мог сказать, чтобы ввести Юкхея в столь серьёзное замешательство.       Юкхей ведь знал о нём всё, секретов между ними не было, если только младший не хранил какие-то свои, в чём Минхён наивно сомневался. Не было в жизни гарпии вещи столь ужасной, чтобы Вон такое озадаченное лицо делал.       Пока Сяоджун подбирал слова и прокашливался, явно готовясь сказать нечто отвратительное, Минхён выдумал целый пантеон богов, которым мог бы молиться, чтобы у парня схватило сердце или скрутило живот. Чтобы тот ушёл и, если получится, своих людей восвояси забрал, не приносил больше проблем и не сеял раздор между ним и Его Высочеством.       — Правду про вас говорят, — начал тот тихо, задрав голову к недвижимому лесному жителю, что отвернулся даже в надежде, что этот жест достаточно ясно доносит о нежелании выслушивать всякую ересь, — что вы спину себе почесать не можете?       Минхёну тут же стало нехорошо. Он до сего момента даже не представлял, что людей ненавидит настолько люто и бескомпромиссно, потому что до этого же момента его спина ни разу не чесалась.       А теперь начала так нещадно, что тело его непроизвольно дёрнулось в сторону в попытке хоть о грубую ткань плаща потереться. Он думал, что слухи о гарпиях исключительно дурные, вроде кражи детей и страшных проклятий, что лесные твари якобы могли насылать. Не знал, что настолько ужасные и бесчеловечные, как этот.       Под своими одеждами парень даже потянуться к спине боится — вдруг действительно не получится из-за этих шуршащих перьев. Не готов столкнуться с очередной вопиющей несправедливостью, выяснить о самом себе новый незавидный факт, ведь и без того в нём всё не так было.       И этот разрушитель и без того беспокойной жизни продолжал рядом идти, в лицо заглянуть не пытаясь, однако ожидая ответа. Юкхей бесшумно обернулся, и на него Минхён смотрел с сокрушительной злостью, что и в темноте блестела достаточно сильно, чтобы младший пристыженно отвернулся обратно.       Ему Минхён за многое припомнит, как только они останутся наедине, ведь принц явно дал согласие на этот до неприличия жестокий вопрос. Оказался не меньше, чем настоящим соучастником причинения нелюдю страданий.       Чтобы отвадить злостного недоброжелателя, которого в Сяоджуне теперь видел Минхён, парень лишь схватился за рукоять кинжала и звонко вынул тот из ножен наполовину так, что даже Господин Чон повёл ухом, сжав ладонь вокруг своего меча. Всё ещё бдительный, а с их новым спутником и подавно.       Сяоджун же намёк понял сразу, кивнул мелко и тут же пошёл быстрее, занимая своё старое место меж двух всадников, но порой продолжая оборачиваться еле заметно, будто проверяя, не поутихла ли чужая ненависть.       Ненависть Минхёна была неугасаема, ведь спина его чесалась до самой столицы.       И до самой столицы Юкхей с ним не разговаривал, близко не подходил и лишь наблюдал издалека, пытался взглядами общаться или подсылал Джэхёна, вполне достоверно изображающего добродушие, но неизменно косящегося на Сяоджуна и его людей. Вон в основном смотрел тоскливо и по-щенячьи, будто кто-то очень ценный помер и требовал себя оплакать. Им словно запрещено было рядом находиться, но причин нелюдь не знал, лишь смирившись со своим положением. Он бы со всем желанием не решился открыть рта, пока был окружён количеством людей до того большим, что порой воздуха не хватало.       Дышали то они слишком громко и глазели слишком пристально, беспрестанно разговаривали, что в ушах жужжало, а голова болела. Минхён всю поездку до того напряжён был и насторожен, что не мог спать, однако притворялся иногда, что может. Иначе Юкхей подсылал Господина Чона, что с улыбкой подходил и беззастенчиво спрашивал, почему боец в ночи на мирный люд глазеет и изводит своим поведением Его Высочество, что места себе найти не может от волнения за несчастного пернатого.       Минхён думал, что так ему и надо. Им всем, если по справедливости. Душу грела лишь мысль, что не он один страдает, ведь к моменту, когда среди деревьев уже виднелись знакомые очертания замка, каждый из толпы был слишком измотан, чтобы ровно переставлять ноги.       Некоторые сюда не дошли. Приходилось наблюдать, как серые пятна одежды падали на землю, прямо в пушистый и нежный снег, до боли холодный и безразличный к телам, что в себя принимал. Как их обступала по первости толпа, что к каждому новому телу делалась равнодушнее. Всего погибли шестеро, и к шестому никто уже не подошёл. Оказалось, что гораздо проще не смотреть и не считать, сделать вид, будто не случилось ничего, не расстраивать и без того несчастных людей.       Минхён был прав, когда полагал, будто проблема, лишённая к себе внимания, становилась меньше и незначительнее, прекращала так терзать. Не пропадала совсем разве что.       Оседала во множестве взглядов, которые игнорировать было куда сложнее, давила на понурые плечи и бросалась под ноги, что о неё, бестелесную и невидимую, спотыкались. Тяжелее всех смотрели самые знакомые светлые глаза, что в толпе Минхён находил безошибочно. Никогда нельзя было с точностью предположить, сколь те опечалены, ведь даже рядом с улыбкой самой яркой они казались несущими в себе все мирские ужасы. Юкхей замолчал после первой смерти.       Тогда Сяоджун первым подскочил, чтобы помочь человеку подняться, однако тот, упавший навзничь, не поддался. Правильно говорили про твёрдую землю в эти месяцы — рыть могилы и не пытались, попросту оставляя почивших там же, куда их последний раз потянуло. Люди могли лишь помолиться за сохранность души, за лучший мир на той стороне, что каждый представлял по-разному.       Ничего из этого Минхён не понимал. Им ведь всем известно, что трупы по кускам растащат дикие звери, кости раскидают на многие мили, что те не собрать будет, не найти под соснами и среди высоких сугробов. Среди плоти, что можно было в руках удержать, и застывающей на морозе крови люди цеплялись за нечто, о существовании которого могли лишь предполагать. Минхён не предполагал.       И, как бы ни пытался, не мог в полной мере сопереживать. Каждый раз, как сталкивался взглядами с Воном, искренне желал понять, что тот чувствует, мечтал эту скорбь разделить, чтобы к парню в голову забраться, самого его ближе к себе сделать. Ближе, чем к Юкхею были все эти люди.       Они его совсем не знали, но на весь человеческий род делили одну и ту же боль. Боль роднила, и этого самого родства Минхёну никогда не постичь, не ощутить и не распробовать. Не сделать своей, а он такой жадный, что непременно хочет.       День стоял самый ясный, когда колонна подошла вплотную к воротам и остановилась. Увидеть те, обшарпанные и серые от старости и отсутствия ухода, в третий раз нелюдь не рассчитывал, но куда более удивился, что впервые те оказались закрыты. Как преступники и чужаки к столице подходили, так преград никаких не встречали, но едва подступившийся к городу принц вынужден был упереться носом в неприветливую древесину. Минхён опустил голову сильнее прежнего, чтобы в первую очередь самого себя оглядеть и убедиться — перьев под плащом не видно.       Обветренные ладони, намертво вцепившиеся в повод, он спрятал туда же, на лицо натянул капюшон, притих и незаметно от всех нервно потрясывался, пусть и чувствовал себя гораздо спокойнее, когда ничего, кроме края седла и чёрной ткани, не мог видеть.       Плохо, что продолжал всё слышать. Топот сотен ног, хруст снега, что на подъезде к столице сплошь был серым и неприглядным, звон обмундирования и порывистое дыхание лошадей, протяжный низкий скрип монструозно-больших петель столь же громоздких створок, понемногу отворяющихся изнутри. Так много голосов, что разобрать средь них хоть один не удавалось, ровно как и понять, о чём ходила молва. Как всегда о разном. О холоде и голоде, о будущем правителе и долгожданном отдыхе, коим каждого обязались обеспечить, о нерасторопности народа, что не поспешил озаботиться комфортом принца и его сопровождения, обеспечив беспрепятственный вход в город. Всё это бесполезное и незначительное - Минхён предпочёл бы, чтобы их вовсе не пустили.       Значение имел рыжий бок, что с чёрным поравнялся. Парень его, чуть кучерявый и поросший шерстью, узнаёт, ведь из-за такого же получил ценный жизненный урок и ножом вдоль бедра. Странно, что боль та почти забылась, пусть посещала часто, а вот звук так из головы не вышел, хоть более не звучал ни разу. Осознание, что в тот раз он мог умереть, а умирать явился именно под бок к Юкхею, так и не пришло. Сейчас Минхён, наверное, признавал, что существовали места, смерть в которых не была бы столь обидной, как в остальных.       Когда что-то тёплое забралось под его плащ, коснулось колена, прошлось по длинным маховым перьям и остановилось на холодных пальцах, парень дрожать перестал. Ему ни в коем случае не было страшно — так наружу просилось искреннее нежелание возвращаться в человеческий город. И так он его давил, ведь готов был остаток жизни провести не близ людей, но около одного из них, может.       — Как ты? — голос у Юкхея почти неслышный, но ладонь его мягко сдавливает бледную кисть.       Минхён не отвечает, ведь за какие-то короткие дни привык с принцем ни о чём не говорить, но голову опасливо поднимает. Вон ведь с ним тоже не разговаривает.       Все кони вернулись своим хозяевам, а отряд их, уже за эти недели знакомый, собрался в одну кучу, обступив со всех сторон плотно до того, что ни один лишний взгляд к двоим не просачивался. Они и сами не смотрели.       Однако Минхëн не глупый, его так легко не провести какой-то жалкой пародией на безопасность и уединение. Знает ведь, что за всеми этими лошадьми прячется шумный народ, нетерпеливый и спешащий поскорее за стены города проникнуть. При них нельзя, при отряде также нельзя, и неизвестно, почему именно нельзя.       Но парня обманывают чужие руки. Хоть что-то в Юкхее могло лгать, и ладонь его, большая и нежная, гладит с осторожностью, доверительно очень и мягко.       — Послушай…       Минхён так ничего не ответил, головы не поднял и пальцами не двинул. Искренне хотел хоть какой знак подать, однако слишком взбудоражен был. Его не так беспокоила необходимость войти в столицу, сколько невозможность в неё не входить. Отсутствие выбора, в которое парень загнал себя собственноручно.       — Нам придётся пройти по главной улице до самого замка, и весь народ там соберётся, как только мы окажемся за воротами, — Вон и без того близко находился, чтобы бесцеремонно под чужим плащом внимание привлекать, а теперь, воспользовавшись мгновением мнимого уединения, наклонился ближе до того, что Минхён почти мог чувствовать, как капюшон грелся от его дыхания, — будут кричать и бросаться под копыта лошадей. Пройти быстро не удастся.       Разве что кивнуть мелко получилось, но не от согласия, а лишь от обречённости. Ни одно Юкхеево слово старшего не утешило, а ещё больше жути нагнало, и парень не мог в толк взять, для чего только его, нервного и неспособного поднять взгляд, глубже закапывать.       — Люди стекутся со всего города в одно место, — и как никогда жаль, что лицо принца Минхёну не видно, потому что тон его серьёзен в той же мере, в какой и добр, — но окраины будут пустовать. Не обязательно тебе идти тем же путём, какой придётся преодолеть нам. Я мог бы отправить с тобой Господина Чона, чтобы он провёл окольными путями вдоль стены. С ним вас пропустят во дворец, а мы лишь нагоним.       Это было именно то, чего Минхён так желал, и в чём действительно нуждался. Тихая прогулка вдали от толпы, в сопровождении человека, не которому доверял он сам, но в котором ни на мгновение не сомневался Юкхей. Голова его едва дёрнулась, а затем и поднялась, чтобы исподлобья всё ещё молчаливо оглядеть Вона, что тут же заулыбался, но улыбку эту мигом спрятал, губы поджав.       Минхён снова в чужом лице искал ответов, которые внутри себя не находил. Ему будет лучше и впрямь обойти всё, что так сердцу ненавистно, избежать людей, что наверняка будут смотреть, раскусят и пустят слух. Принц притащил в город злые силы, держит их к себе слишком близко и трепетно, словно околдованный безумец. Слухи будут и так, ведь с десяток человек Сяоджуна и каждый из отряда Юкхея видели нелюдя. Им не избежать беды, если Минхён, слишком заметный в своём желании скрыться, пройдёт вместе со всеми.       Однако он покинул своего брата и свой лес, преодолел и переосмыслил многое, за что крепко держался и что считал истинным. Заставил себя привыкнуть к человеческой еде и спать по ночам, выучил тучу мерзопакостных слов, приноровился смотреть беззлобно и по-людски, избегать конфликтов и даже порой говорить с незнакомцами. Стольким уже пожертвовал. Почти всем, если учесть, что ничего в сущности не имел и иметь никогда не желал, чтобы случайно не лишиться. От всего, к чему всю жизнь тяготел, отвернулся, чтобы оказаться здесь.       Не в самой гуще событий и не среди людей, что в нетерпении топтали и шептались, а подле Вона.       Минхён в этом городе уже был, когда Юкхея искал бездумно, и сейчас, будучи с тем рядом, не собирался отступать. Ему самому, может, и хотелось затаиться, чтобы в порядке быть, но кое-что было важнее.       Этот город — Юкхеев дом. Кажущийся построенным из одного хрупкого песка, густо пахнущий солнцем и теплом летом, но серый и исхудавший, теряющийся в холодном голубом воздухе зимой. Эти близко ютящиеся, ищущие друг у друга опоры дома, потерявшие по паре стесанных камней в кладке, Юкхею дороги. И люди эти, несчастные и умирающие, теряющие близких из-за своих правителей и их безразличия — Юкхеевы люди. Те самые, которых Минхëн ненавидел за чудовищный образ, малодушно выдуманный, чтобы запереться от тех вдали. Те, чьи общность и порядки презирал всею душой и частью чьего мира становиться отказывался.       Среди Юкхеевых ценностей Минхëн более всего на свете хотел те разделять. Через непринятие и порой боль, сквозь осуждение и топтание закладываемых одинокими десятилетиями принципов, низведения тех до пережитков прошлого. Минхëну как никогда нужно двигаться дальше, даже если ради этого придется собственные ценности ломать. Он убегать не будет ни от собственного выбора, ни тем более от людей.       — Я с тобой пойду.       В нëм решимость всегда из ниоткуда бралась, жила внутри тихо и незаметно, словно в чужой совсем дом проникла и боялась стать обнаруженной истинными хозяевами. Дом Минхëна был годами пустующей лачугой, пока эта самая решимость укрывалась в углу сторожевым псом. Она больше не была гостем и уж точно не могла считаться незванной.       Юкхей улыбается. Странно так, но почти каждая его улыбка после воссоединения была странной. Не предвещающей беду да и не такой уж неискренней, но сквозящей тяжестью и неуверенностью.       — Пойдëшь?       Проверял ли он так чужие нервы на прочность, давал ли шанс передумать — Минхëну всë равно.       — Пойду.       — Я рад, — и радость его такая же неуверенная, — позволишь?       Не говорил, что именно, но Минхён кивнул, позволив, и стойко вынес, когда Юкхей обе ладони осторожно под капюшон его запустил. Приподнял его и расправил, открыв бледное, на фоне чёрной ткани почти гипсовое, лицо — самое человеческое из всего, что старший только имел.       — Они будут смотреть на каждого, пускать слухи, — голос Вона был тих и тороплив, когда тот выуживал из-за пояса перчатки и разворачивал вырезами к нелюдю, чтобы тот мог в них ладони сунуть, — можешь прятаться, но не лишай их удовольствия видеть хоть малое. Решат, будто тебе есть, что скрывать.       Показывать что-то одно, чтобы скрыть нечто другое, не казалось Минхёну достаточно здравым решением, но Юкхею он искренне доверял, ведь сам людей не знал даже вполовину так же хорошо. Признание, что здесь Его Высочество может быть правее, давалось уже не так тяжело, а стало следствием очевидного преимущества младшего. После всех поражений Минхёну необходимо было научиться трезво оценивать собственные знания и возможности, чтобы не попасть в очередную беду.       Необходимость войти в людской город с лицом напоказ казалась самой страшной бедой.       — Запоминай дорогу.       Тогда Юкхей совершил нечто неожиданное, чем вновь Минхёна в молчаливое смятение погрузил. Коснулся его носа костяшкой указательного пальца, чтобы лицо приподнять.       И они пошли. Первые шаги Корнуса, самые тяжелые и ощутимые, всегда для Минхëна были особенно болезненными, что до самого затылка пробирало, но парень терпел. За путешествие он в целом осознал, что от этого коня готов многое вытерпеть, раз выяснилось, что он один может быть тому наездником. И уж точно этот чернющий здоровяк был лучше Кобылы, что даже в вошедшем за ворота строю беззастенчиво пыталась кусать рядом шагающих лошадей за шеи, тянула их гривы и мотала головою так, чтобы Юкхею по ноге попасть. Занятно, что не скидывала, пусть делала то мастерски и именно с Воном проворачивала не один раз — явно цену себе набивала, на реакцию какую выводила, потешалась по-своему.       А Юкхею еë попытки по боку. Тот немного впереди ступал, но Минхëн знал его достаточно, чтобы по дыханию, по вздымающимся плечам и неподвижной голове понимать — он взволнован, но вовсе не лошадью.       Город зимой уродлив. Тот и летом не казался роскошным, но определëнно смотрелся тëплым и светлым. Оставалось лишь гадать, какими улицы были бы, не покинь королевская семья эти стены, не позволь народу жить в бедности и не оставь родной дом на потеху времени и человеческим порокам. Даже самое крепкое, сотворëнное из камня и железа, имело свойство разрушаться, если лишалось заботы.       Их встретили новые люди. Те самые, о которых Сяоджун упоминал, когда отчитывался о помощи, что лорды оказывали Королевству. Они же мигом разнесли вести о появлении Его Высочества, и нисколько колонне не удалось пройти в спокойствии — их обступили почти сразу, и лишь один всадник умчался звонко по улице в направлении замка, избежав внимания. Господин Чон Джэхëн тому нашептал заговорчески перед тем, как отпустить, и гарпии это основательно не нравилось. Будто мужчина что-то нехорошее задумал и специально человека вперëд отправил.       Это, возможно, было самым лучшим моментом, чтобы выведать побольше, уличить и без того допустившего уйму ошибок, ослушавшегося приказа Чона во лжи, в недобрых намерениях, но у нелюдя дыхание перехватывало.       Сотни измученных лиц, лишь изуродованных улыбками, выглядели обтянутыми серой кожей, что будто надрывалась на острых скулах и подбородках. Они выплывали из каждого проулка, из каждой щели появлялись и двери, утопая в грязном истоптанном снегу, скользком и мокром. Собирались вдоль дороги, за спинами солдат, что готовы были сдерживать толпу, когда та сойдëт с ума, а она непременно сойдëт.       Погибшую десятилетие назад Королеву народ потерял лишь жалкие недели назад. Обманутый, оставленный в неведении и без надзора, он едва ли теплил в себе надежду на лучшую жизнь, жуткую злобу таил на господ, что пытались выторговать расположение, подослав повозки с провизией.       Если б не эти повозки, в толпе наверняка не слышался бы детский надрывный плач, ведь слабых костлявая забирала первыми не из жестокости, но из милосердия.       От высоких и осипших, но от того не менее громогласных голосов детей Минхëн пытался спрятаться, изо всех сил стараясь голову не опускать, но уши к той прижав, пусть ему это никогда не помогало. Слишком хорошо он слышал, слишком болезненно с непривычки воспринимал, не знал, куда взгляд кинуть, ведь оказывался всеми этими звуками перегружен, не в силах найти источник. Столица полнилась смешением голосов и криков, шорохов и грохота, скрипучего топота.       Мозолистые, тонкие и покрытые непроходящими синяками руки голодающих бедняков шарили по одеждам тех, кого привели в услужение Королю, повисали на них и будто намеревались свалить на землю. Никто не доставал ни до Юкхея, ни до Минхëна, что шли в самом центре поблизости к отряду, который защищал наследника ревностно и со всей отдачей.       Одна лишь вероятность случайно взглядом столкнуться с кем-то из сотен незнакомцев заставляла Минхëна тяжело дышать и слышать, помимо неутихающего гомона, забравшееся высоко сердце, сейчас бьющееся так остервенело, что будто готово было на части разорваться. Люди боялись ему в глаза смотреть, но на сей раз парень знал, что смотрит каждый, ведь сам он слишком бел и ошарашен, чтобы пугать и отвращать.       Впереди, куда только взор доставал, где мог мощеной дороги касаться, все было заполнено рябящей толпою, движущейся и рыхлой, грязно-разноцветной.       Минхëн видел в странствии с Юкхеем огромную плотоядную осу. Ярко-желтую, усеянную полосами и узорами, злющую и будто готовую даже от человека кусок оттяпать. Та жужжала громче всех, пролетая поблизости, в лицо лезла, на волосы садилась, чем Вона заставляла на месте замирать, лишь бы не спровоцировать. Он тогда улыбался нервно, когда на Минхëна поглядывал, готового вот-вот парня по голове хлопнуть, чтобы заразу прибить.       И так неудачно оса та приземлилась на муравейник. Там еë со всех сторон облепили мелкие и на вид слабые создания, тысячами укусов одарили, оторвали прозрачные крылья. Озлобленная и неистовствующая, она ещë отбивалась, когда ту тащили к одному из многочисленных входов. Боролась, когда еë на части рвали, ведь целиком она ни в один из муравьиных ходов не лезла.       Сейчас, будучи в мельтешащей толпе, Минхëн очень не хотел быть озлобленной осой. Думал, не виднеется ли где тëмно-серого пера, за которое любой готов ухватиться и вот так начать рвать на куски. Проверить не решался. Вообще двинуться не мог, чтобы ещë больше внимания не привлечь, ведь осу ту забрали, потому что она барахталась и отбивалась.       Хуже ему делалось от понимания, что Юкхей видит всех этих людей совсем не такими, словно глаза у них двоих разные. По приподнятым плечам, по чуть выступающей щеке, что виднелась всякий раз, как младший еле заметно поворачивал голову, Минхëн видел — тот улыбался. Улыбался этим безобразным и ободранным, едва ли похожим на живых, сжимающих со всех сторон их колонну.       Минхëн очень вряд ли выглядел лучше в их первую встречу. Но этим людям? Не морщась, не пытаясь взгляда отвести, Вон приветствовал молчаливо всех, кто на него смотрел. Каждого, кто в благоговении и обожании тянул руки, кто громко кричал от радости возвращения хоть кого-то из Вонов, пусть то и был не тот мальчишка, которого все помнили. Его неизменно узнавали по лицу, в которое глядели с обескураженным недоверием, ведь в мягких чертах проглядывался совсем другой человек, пусть столь же глазастый и улыбчивый, такой же неупокоенный.       Юкхей с теплотой обращал взор даже на тех, кто заносил над головою камень.       Первый угодил в Господина Чона. Никто здесь не был абсолютно счастлив, и несчастье меньшинства ударило болезненно, потекло струйкой алой крови от виска по щеке, обогнуло челюсть и каплей повисло на подбородке, так и не сорвавшись. Мужчина оставался спокоен, не поморщился даже и ухом не повëл, усталых глаз не опустил от их единственно-верной цели — дворцовых башен, что будто не становились ни на дюйм ближе.       Этот стук Минхëн услышал. Почти сам ощутил, насколько больно оно было, и до чего же унизительно. Господин Чон — не последний человек, высокородный и честный, достойнейший из всех, кому нелюдь не доверял. Он более остальных старался, думал там, где другие ошалело бросались вперëд, оставался спокоен, пока остальные теряли терпение. С него всë началось, но не на нëм окончилось.       Куски тряпья, палки и мелкие булыжники полетели, словно каждый ждал, когда безмолвно хоть кто-то назовется безгрешным, чтобы первым бросить камень. Одного единственного хватило, чтобы толпа заразилась пошедшим волной безумием, примкнула к обозлëнным и поддержала их.       Люди эти, потерявшие близких из-за восстания и голода, не имевшие пахотной земли вне серых стен и вынужденные работать в столице, где металл обесценился годы назад, лишились рассудка, сменив усталое воодушевление не на злость вовсе. На жгучую обиду, что снедала каждого, на неверие в безрассудную отчуждëнность королевской семьи, что когда-то ставила в приоритет именно их благополучие, а теперь даже не трудилась копившиеся целую декаду страхи развеять, объявить наследника официально или даже просто пообещать, что всë будет в порядке.       Их страх перед туманностью будущего вылился в насилие, среди которого Минхëна неистово зажимали всадники, обступившие плотно его и принца, чтобы защитить от нападения. Люди теперь казались знакомыми, эмоции их — понятными и вязкими настолько, что Корнус застревал в тех копытами, иначе почему так медленно шëл.       До того медленно, что у парня не осталось выбора, кроме как искать причину в перекошенных лицах и пустых глазах, что смотрели ненавистно. Даже если смотрели не на него, лесную тварь в том не видели, Минхëн принимал всë на свой счет, себя винил в очередном провале, в нелепой маскировке и слишком зверином взгляде. Думал, что раскрыли, узнали, поняли и догадались, и не мог сердце в этом разуверить, пусть головой осознавал — это неправда. Он просто так привык чувствовать, что под плащом за собой таскает всюду не шелестящий тусклыми перьями хвост, а ворох неудач и проклятий, что непременно падут на ближних и любого дорогого, свалятся с неба ураганом или выбегут из леса разъярëнным варгом, болезнью заполнят тело или зажмут со всех сторон стенающим людом.       Так началась давка. Поначалу неясно было, отчего всюду посыпались болезненные крики, но полотно голов подданных становилось всë гуще, пока в его массе не потерялась возможность разглядеть даже человечьи шеи. Кони, приученные к битвам, натасканные на беспрекословное подчинение и непоколебимое спокойствие, задышали громче, и топот их копыт по мокрому месиву снега стал оглушительнее.       Нападение не прекратилось, став лишь менее яростным от того, что люди падать начали, утягивая за собою друг друга, цепляясь за небогатые одежды, что скрипели и рвались, воротниками душили и оставляли синюшные пятна под красными от холода подбородками. В гуще беспорядка в глаза более всего бросались те, кто не осознавал происходящее. Редкие люди, уже ощущающие удушье и давление, остервенело мотали головами, шевелили губами в непонимании и рассыпались в неслышных просьбах, не замечая совершенно, что их невольным обидчикам отходить некуда, чтобы пространство дать.       Лишь теперь Юкхей улыбку свою, пусть лëгкую и по большей части натянутую, растерял. Парню, плотно обставленному бойцами, принимающими все удары, пришедшими лишь для того чтобы доблестно свою жизнь положить во имя величайшей цели, ничто не могло представлять угрозы. Однако в момент, когда Вон обернулся и лихорадочно глазами кого-то искал, тот казался до смерти напуганным. Движения его дëрганые настораживали, а взгляд бегающий, на Минхëне задержавшийся, в ступор вгонял.       Минхëн не знал, что в давках люди гибнут, словно хрупкие цветы под покровом вьющихся колючих сорняков, и не мог разделить Юкхеева волнения. Думал, что возгласы эти и хрипы лишь боли сопутствуют, но не влекут за собою ни травм, ни увечий. Он волновался за себя, ведь всë это скопище с их цепкими пальцами и грязными камнями, с неуëмным желанием негодование выразить через побоище, заставляли его находиться близко к неприятному народу. Еще ближе, чем удавалось предположить в пути, пока ещë время дозволяло представлять, а не наяву проживать. Он знал, что несколько раз даже столкнуться придется с недругами, касаться их ненароком с отвращением, но не мог ожидать, что со всех сторон будет до боли стиснут закованными в холодное железо плечами, что его просто-напросто недвижимым сделают, пригвоздив к плотной Корнусовой спине, прижмут ноги боками коней, что шли по обе стороны, чтобы прикрыть от летящих со свистом камней. Что опять придëтся скрип нитей слышать и кожей чувствовать, снова тепло и даже жар испытывать такой же, как когда рана расходилась и кровь брюки, и без того тëмные, окрашивала в чëрный. Ткань тогда ворсом влипала намертво в обнажëнную до мяса влажную плоть. Лишь бы не до кости, чтобы хоть та не смела звуки издавать — Минхëн как никогда хорошо слышал собственное тело, и звуки эти его отвращали так глубоко, что тошнота к горлу подступала, застревая на полпути, перекрывая и без того стеснённое дыхание.              Не чувствовал он себя в безопасности, даже натолкнувшись на испуганный взгляд Юкхея, что будто нелюдя искал. Тот не стал спокойнее, как обыкновенно случалось, и тем самым наводил на мысли, будто дела их многим хуже, чем казалось. Хуже плетения человеческих тел, мученических вскриков и откровенного плача тех, кто располагался по краям толпы и больше испугался, чем действительно в опасности пребывал.       Вон смотрел широко раскрытыми глазами, обернувшись через плечо, а Минхён глядел в ответ, ища подсказки, но каждый раз их молчаливый диалог закольцовывался, в узел крепкий завязывался, что с какой стороны ни схватись - в том же месте окажешься. Всё сводилось к зачинающейся тряске, что старший в собственной груди до поры не ощущал от укоренившейся привычки быть готовым ко всему в окружении людей.       Для него, не живущего никогда на узких улочках, ни разу не ходившего мимо бакалеи, по-соседски не обменивающегося новостями и не надламывающего хлеб с ближними, люди казались непредсказуемыми до той же степени, в которой действительно был непредсказуем он сам даже для себя.       В здешнем воздухе угроза витала густая, насыщенная металлическим запахом и холодом, от которого нос и лёгкие жгло. Минхён не умел на угрозы не реагировать, имел непреодолимую, глубокую тягу обороняться, что от него едва ли зависела, существуя отдельно, обладая силой куда большей, чем когда-либо могло иметь так быстро исцеляющееся тело. Он живой был лишь благодаря ей, необузданной и дикой, по-настоящему жестокой и не допускающей контроля, ведь в лесу, в окружении голых хрупких ветвей и захаживающих временами охотников, каждая опасность могла стать конечной не только для самого Минхёна, но и для брата его.       Страх Вона Минхён понял. Чёрная гарпия в центре города, взбудораженная и раскалённая, к людям настроенная со всей искренностью враждебно, даже вне слухов и предрассудков, была истинным бедствием. Нелюдь для этих людей не лучше, не милосерднее и не человечнее варгов, от которых страдающая столица пыталась оградиться. Вон Юкхей, кровный наследник великодушной Королевы, будущий Король, пришедший вернуть жизнь в благополучное русло, привёл чудовище в город, держал того к себе ближе, чем любое доверенное лицо. В глазах любого виноватым окажется Его Высочество.       Но эта мысль лишь доливает невзгод в и без того переполненную чашу Минхёна, в которой плескался дискомфорт ещё в замке, нарастая с каждой каплей воды, что с каменного потолка опускалась на подушку с глухим стуком. Господин Чон, расположившийся сбоку, напирал ещё сильнее, заметивший метание и готовый вступиться за честь принца, которую Минхён, казалось, готов был неосознанно растоптать.       Тот говорил что-то, но любые слова в гомоне терялись, увядали, так и не достигнув того Минхёнова нутра, что ещё могло здраво мыслить, пока всё остальное уже занялось мыслями о глазах, что смотрели на нелюдя неотрывно. Юкхей всё знает, и оттого сомневается - в его лице то читается безо всяких букв. Юкхей такой же человек, как и все остальные, наверняка видит опасность, которой не сможет противостоять, не в силах даже рукою дотянуться, чтобы ещё больший беспорядок предотвратить.       Минхён тоже кое-что знает. У Господина Чона прямо сейчас ладонь сжимает рукоять меча. Господин Чон ему, Минхёну, не друг и не товарищ, не хороший знакомый даже, как бы ни называл бойцом, ни пытался подбодрить и помочь приобщиться к развлечениям отряда, что также не был близок гарпии. Этот мужчина здесь затем, чтобы защищать Юкхея, пусть даже от парня, к которому принц всегда с теплотою относился и бережностью.       Господин Чон - страшный человек. Действительно честный и доблестный, правом делу преданный и на своём пути холодный, чрезмерно здравомыслящий. Именно поэтому страшный до невозможности. Он на Минхёна тоже смотрит, и кровь, яркая на фоне блёклых цветов одеяний толпы и грязи, всё ещё течёт алыми дорогами по его виску и веку, застилая один глаз, когда на том всего единожды смыкаются ресницы.       Но не только кровь его так внимание привлекает. Поверх множества беспокойных голов подхваченным ветром листом несётся нечто маленькое и белое, незапятнанное местным упадком, в очертаниях своих бесформенное и почти магическое, не имеющее даже телесного воплощения.       Минхён на это пятно, стремительно бегущее по поверхности заполненной людьми улицы, взгляд не враждебный, а уже заинтересованный переводит, и Джэхён его примеру следует, отворачиваясь и подставляя спину, словно в нелюде на деле не было никакой повисшей над благополучием и репутацией принца проблемы. То платочек небольшой, что народ из рук в руки передавал в их направлении, отчего ещё яростнее давил тех, кто в центре находился.       И так оно невероятно, волшебно почти, ведь рук-то, хватающихся за кусок тряпицы, не видно даже, и та словно сама по воздуху парит, ища крепкую ладонь, способную удержать.       Удержала самая нежная в толпе, светлая и болезненно-тощая, женская рука, что оказалась последней перед солдатом, что весь этот человеческий оползень удерживал. Солдат тот платочек не принял, да и не ему он предназначался - измученная девушка, одной рукою обнимая себя, второй протягивала вещицу Господину Чону, но потоком людей уносилась назад медленно, а всё-таки неминуемо.       Господин Чон своего коня остановил резко, потянулся к платку изо всех сил, завалившись на бок и готовясь даже упасть, лишь бы подарок принять, не оставить милый жест народа без внимания, не забрать надежду на человечность.       Люди вовсе не пугающие – жестокие, может, нелепые от недостатка на них перьев или, на худой конец, шерсти, но больше всё-таки глупые. Даже Господин Чон, что равновесием своим пожертвовал ради какого-то платка, желания кому-то что-то доказать или ещё чего глубокого и для Минхёна непонятного, не остался исключением. Здравым умом и не пахло, когда тело его накренилось в сторону так сильно, что едва ли даже кому-то нечеловечески сильному и гибкому удалось обернуть ситуацию в свою сторону.       Собственным здравым смыслом Минхён ни разу не гордился, иначе не стал бы, придерживая плащ, тянуть руку, чтобы ухватиться за чужой рукав и вытянуть Джэхёна, едва успевшего забрать платочек, обратно в седло.       Тот нисколько не смутился, поправил только упавшие на глаза волосы и испачкал-таки расползающимся багровым пятном до этого белоснежную ткань. Кровь с его лица не оттиралась, частично присохнув, и теперь в нос куда отчётливее бил запах ржавчины, давно знакомый, но так и не ставший привычным. Человеческая кровь пахла в самых незначительных, но и самых тошнотворных деталях иначе – менее железисто, однако более навязчиво в сладости, что тут же на языке появлялась, стоило лишь уловить запах.       За этим безрассудством, что стало очередным, парень многое забыл и отпустил. Его сердце всё ещё было неспокойным, а дыхание столь же тяжелым, что и голова, но в груди тряска унялась, так и не став слышимой, не превратившись в волны и оставшись лёгкой рябью на поверхности водной глади. Юкхей более не оглядывался.       Улица, наконец, расширялась, и не так далеко показалось обширное пространство главной площади, которую Минхён хорошо запомнил, пусть и рисковал не узнать без того не слишком богатого количества развёрнутых повозок с дешёвым хламом и краденой утварью. Колонна приближалась ко дворцу медленно до боли, но сквозь толщу воздуха, через освободившийся между невысокими домами коридор, его башни можно было разглядеть столь же чётко, что и летом. Всё-таки бесполезная, излишне вычурная постройка, слишком большая для всего одной семьи и её слуг, сколько бы тех ни было. Слишком острые шпили, сейчас совершенно серые и холодные, а в окнах всё равно отблески гуляют, пусть солнце не кажет.       Запах крови здесь, на подходе к площади, мешался с чем-то приятным, отдалённо известным, но всё-таки новым. Подобно пахло в трактире, где они с Юкхеем впервые повстречали солдат со злополучной золотой ветвью. Теперь это воспоминание стало хуже, ведь арбалет, из которого парню целились прямо в голову, украшен был той же символикой.       Хлебная лавка открылась вновь, но металлы более не принимала. Людям, что ввезли в город муку, не хватало дворцовых печей, чтобы сготовить хлеба достаточно для целой столицы и каждого её обитателя, но тот уже раздавали у шаткой и выцветшей двери, что в давний летний день была плотно закрыта.       Толпа становилась реже, люди отвлекались на аромат и позволяли лошадям идти быстрее, расступаясь, но всё-таки оставаясь поблизости, чтобы поглазеть на принца с уже меньшей ненавистью, но с тем же недовольством и разочарованием. Предательство не сгладить булкой хлеба, негодующий народ не усмирить никаким благом. Камни летели до сих пор, но ни один из них более не угождал в цель, сталкиваясь лишь с доспехами да путаясь в плащах.       О недавнем восстании напоминали только глубоко опечаленные лица тех, кто не нашел в себе силы ни для радости, ни для ненависти — потери выжимали человеческое естество досуха.       Сквозь примятый следами ног снег все ещë проглядывалось пятно черной сажи, оставшейся от шатра несправедливо отвергнутого менестреля. Не мог ведь Доëн, так рассчитывающий на помощь Минхëна, взять и не прийти встречать принца, возвратить которого просил?       А жив ли Доëн? Минхëн не смел с уверенностью говорить, но ему правда казалось, будто парень врал, уверенно и гордо заявляя, что не умирает. И что вся эта весëлость, шутливость и даже злость были напускными, показательными очень, мол "гляди, я не позволю тебе оказаться правым". И, более того, вся тирада про некую "любовь" к людям уж точно не могла быть чем-то иным, кроме как бредом облезлого и доживающего последние одинокие дни пернатого ополоумевшего музыканта. Ведь как вообще можно...       Но общими усилиями именно людей тот платочек, что сейчас Господин Чон прятал у себя за поясом, донесли нуждающемуся. Минхëн уверяет себя, что это ничегошеньки не значит по крайней мере для него, ведь одно дело постараться для такого же человека, но совсем другое — оказать доброжелательный жест кому-то совершенно непохожему. Парень точно знает, что к нему с той же чуткостью никто бы не отнëсся, значит, и на ответную чуткость никто не должен рассчитывать. План по сбережению рассудка состоял в том, чтобы быть злым в той же степени, в которой злы люди, а они определëнно негодяи. Никогда еще Минхëн не был таким жестким и неприветливым, пока не оказался подбит, искалечен и из дома украден.       И ни разу не чувствовал себя таким мягким и уступчивым, пока Юкхей не появился, судорожно ищущий лекаря для нового друга, искренне радующийся его успехам и терпящий все обиды, что Минхëн в себе нëс. Он ведь и на Вона тоже заведомо обижен был, на его человечность, которой каждый из людского рода так хвалился. Но Юкхей был с ним не просто человечен: он был боязлив и добр, болезненно нежен и обходителен, мелочи подмечал и никогда с расспросами больше нужного не лез, пусть смотрел порою так, словно точно подозревал неладное и боролся с желанием выудить ответы. Нашëл мягкую рубашку, когда перья болезненно из-под кожи проклëвывались, и резал еë, когда те уже не помещались в широких рукавах. Юкхей его, сильного и достаточно жестокого, чтобы себя отстоять, защищал смело и самоотверженно, терпеливо читать учил и нисколько не расстроился, когда у Минхëна ничего не получилось. Минхëн все еще хотел научиться, но лишь чтобы прийти однажды к Вону и сказать, что усилия его не были напрасны. Не собирался нелюдь применять будущее знание на практике, ведь как-то младший проговорился, что в книгах картинок обычно нет. Книги без картинок в ту же секунду были наречены мусором для розжига.       А Доëн про "любовь" все равно глупость какую-то сморозил.       И этого дурака Минхëн искал глазами, устремляя взгляд в каждый закуток, каждую расщелину в каменных строениях, на дно фонтана даже, где тот мог прятаться в самых странных догадках. Но знакомый не находился.       Не от тоски по сородичу он всматривался в каждую тень, подозрительно на расстоянии держащуюся, а потому что Доëну ведь хотелось поприсутствовать, иначе с чего он очередную балладу напишет, полную украшательств и вранья во благо? Быть может, тот спел бы о том, как тепло народ принял явившегося принца, как среди зимы бросал в того цветочные венцы и колени преклонял. Будь так, через столетие каждый бы расценил, будто Юкхея здесь ждали и встретили с почестями, а не пытались его сопровождение с коней скинуть, не забрасывали мусором и не топтали друг друга.       Было бы славно. Возможно, и Господин Чон не стал бы тогда за оружие хвататься — Минхëн видел напряженное лицо мужчины и знал, кому меч мог предназначаться. Его спас случай, но не самоконтроль.       Как бы ни пытался он телодвижения свои делать незаметными, все равно не смог избежать внимания человека, самого обеспокоенного им. Юкхей тихо похлопал Кобылу по боку, чего старался в привычной жизни избегать, ведь любое неуважительное покусительство на эту лошадь было чревато самыми ужасающими последствиями.       Парень на старшего смотрит настолько из-за плеча, что сам Минхён сомневается, видит ли вообще – скорее пытается создать некое подобие настоящего зрительного контакта. А затем, не поднимая руки, показывает пальцем лениво и почти незаметно куда-то наверх и в сторону.       Взгляд гарпии невольно туда обращается, на крыши, с одной из которых удалось неловко навернуться в прошлый раз, но сегодня там будто лишнее что. Вроде, две невысокие кучи мусора или обломанные доски, сложенные друг на друга. А вроде и две фигуры, пригнувшиеся или даже сидящие, затаившиеся в силуэте домов и наблюдающие.       Точно две фигуры – Минхён хорошо видел очертания капюшонов и приподнятых плеч. Хорошо видел, но сперва поверить не хотел, ведь искал всего одну. Там Доён, вот только откуда Юкхею вообще знать, что Минхён именно менестреля искал? И, помимо Доёна, очень узнаваемого в его бирюзовых одеждах, что виднелись под тканью тёмного плаща, была действительно ещё и куча мусора.       От вида которой, пусть издалека и не слишком разборчиво, кровь холодела. Минхён мог ощутить достаточно явственно, как у него под перьями, под тонкой кожей и нервами ледышка настоящая курсирует от низа спины к самой голове. Маленькая, но острая и цапающая изнутри, тающая по дороге и охлаждающая всё его тело до ощущения, что не испытать, даже зарывшись в сугроб по самые уши.       Его уши болели. Почти такие же, как и прошлые, выросшие одним лишь чудом, не совсем полноценные и не слишком уж длинные, не такие чуткие. Болели у самого основания остро и тягуче, будто те снова то резали, то надрывали. У него страшно чесалась спина, но это чувство навязчиво взбиралось на плечи и ползло вниз по рукам.       Второй силуэт исчез, и всклокоченный Минхён упустил момент, когда это произошло. Думал теперь, что изначально ему лишь показалось - задвоилось, может, в глазах на фоне последних потрясений, что, само собой, нисколько нелюдя не выбивали из колеи. Он всего лишь зашел в человечий город снова, растолкал Корнусом галдящую толпу, почти натравил на себя Господина Чона, почти выставил Юкхея недальновидным идиотом, и много чего почти. Наверное, он даже не отошёл от момента, когда почти умер. Конечно, ему всякое мерещилось, пусть даже «всяким» не был Тэён.       Такой белый, что почти светился даже в тёмных одеждах, без капли крови на себе, однако с глазищами издалека почти красными. Непохожий на себя, но всё-таки тот самый. Минхён ошибался крайне редко, когда дело касалось личного, но в особенности – личных обид. Он ни в коем случае не искал мести, а лишь изо всех сил старался избежать воспоминаний о прошлом, уйти от них как можно дальше. Знал, что встань лицом к лицу с этим существом, не повторил бы прошлую ошибку, не позволил себя ранить и уж тем более изувечить. Сделал бы то, чего более всего на свете стыдился и не позволял себе до самого конца.       Минхён готов мириться с людьми, готов жить как человек и даже думать подобно, но гордость не позволяет ему убегать. А того ужаса, что пришлось испытать после похищения, он сумел бы избежать только этим самым бегством.       Ему нельзя видеть Тэёна, чтобы не совершить множество поступков, за которые себя придётся ненавидеть куда больше, чем уже приходилось.       Минхён не мог дать слабину перед трудностями, через которые не сумел бы пройти, отчего рьяно тех опасался.       А Доён ему с крыши рукою мелко машет, чтобы никто лишний не заметил, и улыбается, кажется. Его ведь ничего не беспокоило в странном союзе с головорезом, что жил убийствами своих же. Парню трудно было решить, кто из них в таком случае хуже. Юкхей бы рассудил, ведь его моральному компасу Минхён доверял куда сильнее, чем собственному. Вон ведь точно мог отделить одно от другого, разоблачить зло и поддержать добро, пусть у нелюдя никаких доказательств тому не было — он просто верил Юкхею больше, чем самому себе.       Ведь сам считал, будто холодное безразличие определённо делало Доёна соучастником тех зверств, что совершал его белопёрый сожитель. Может, менестрель даже потворствовал злодеяниям, принимал в тех участие, поддерживал всячески. Проблема состояла в том, что Минхëну не нравилось так считать, ведь хмуро он снизу вверх смотрел на вполне обычную беззаботную гарпию, что никак не могла быть причастной к жестокости. Неоднозначности ему по вкусу не приходились, и нередко приходилось думать, что злодеи обязательно должны выглядеть по-злодейски, в каждом своëм жесте сквозить злом, каждое слово изрекать исключительно злое. Доëн под описание совсем не подходил, пусть наверняка известно — некоторые из его песен имели определëнно до злого неприличное содержание.       И Минхëн был рад того видеть. Не выказав, разумеется, своей радости, парень глаз не сводил с сородича. Не рассмотреть пытался, не напитаться чужою радостью от возвращения принца, к появлению которого Минхëн, как от него просили, приложил руку. Ждал, что вновь покажется тот, второй. Неприятный. Ждал, а все-таки надеялся не увидеть больше никогда. Слишком насторожен был, до последнего готовился к худшему, пусть никакая готовность ни разу не помогла предугадать те исходы, с которыми приходилось из раза в раз сталкиваться. Словно Минхëна преследовали вещи, что сам парень мог бы расценить как "хуже, чем худшие".       Он бы не удивился, появись Тэëн сейчас где-нибудь поблизости, может, даже прямо позади. Корнус без проблем вместил бы на свою спину двоих гарпий.       С Доёном следовало бы поздороваться в ответ, хоть как выразить ответную радость, но у Минхёна радоваться упорно не выходило. Оставалось надеяться лишь, что долгий и пристальный взгляд из-под опущенного капюшона будет красноречивее любых жестов, а сам менестрель окажется достаточно догадлив. У нелюдя так и не вышло понять, каким именно образом Доён при самой первой встрече его в толпе взглядом выцепил и тут же за своего принял, поэтому справедливым он счёл предположить, что у музыканта было нечто полезнее и ценнее, чем пристрастие к эльфийским мальчишкам, кровожадным убийцам и дешёвому пойлу.       Мысль о кровожадных убийцах не отпускала, и утешения, хоть какого-то спокойствия среди шума и сотен пар беззастенчивых глаз Минхён искал у Юкхея, который всегда безошибочно определял, когда именно нужен, пусть не каждый раз умел оказаться рядом.       Тот смотрел недолго, меньше мгновения, улыбался мягко, а затем головою тряхнул в сторону дворца, что стал ещё больше, возвышеннее и чётче. Ещё ближе.       Они подошли едва ли не вплотную, почти закончили прилюдное мучение, но для Минхёна это не было так очевидно. Огороженный стеной даже более высокой, чем та, что обвивала саму столицу, дворец был неизведанной территорией. Гарпии оставалось лишь гадать, сколько ещё там раздражающих Кунханов, мелких комнатушек с тошнотворно-кривыми стенами, заглядывающих в открытые дверные проёмы служанок.       Внутренне убранство представлялось по-разному: лабиринты со множеством лестниц, одна половина которых всякий раз ведёт в новую башню, пока вторая – вникуда или даже в небесную высь; бесконечная тьма по углам, переливчатые стекляшки в причудливых окнах, лишённых ржавых решёток. Либо это было одно огромное помещение, в котором вся прислуга ютилась на голом каменном полу прямо под рукою своих господ. Минхён никогда не видел дворцов изнутри, поэтому придумать чего-то изощрённого не мог, как и предположить даже, что на самом деле скрывалось за всем этим изяществом и, без сомнения, отлично состарившимся лоском.       Но не мог перестать беспокоиться от ощущения, что ничего хорошего. Иначе и быть не могло.