Турмалиновые скалы

      Из одной толпы отряд всего-навсего перекочевал в другую. Люди Сяоджуна никуда не делись, ввалившись на территорию наружного двора вслед за принцем и его сворой, но и сам двор изначально не пустовал, хоть и имел достаточно места, чтобы каждый мог, наконец, выдохнуть. Заросший голыми деревьями и невысокими кустарниками, явно умышленно высаженными в ровные ряды, тот был полон снега непримятого, белого, совсем не похожего на грязную кашу, растёртую по улицам столицы. И снег этот подле укрытых корней окрашивался в багровый из-за ягод боярышника, что пёстрые птицы расточительно бросали, поживившись лишь самыми сладкими.       Снежный настил, высокий до того, что мог бы достать Минхёну и до пояса, лишь реши он спешиться, резали идеально вычищенные дорожки, мощеные сухим камнем — те словно не просто подмели, но и полноценно помыли, каждый гнилой листок, оставшийся с осени, убрали, всякий жухлый сорняк с корнем вырвали.       Минхён, так и оставшись на Корнусе, что массивными копытами ступал по дорожкам чуть глуше и тише остальных лошадей, склонился совсем немного, посмотрел вниз внимательно в попытке убедиться, что ему не показалось нечто рукотворное. Это не просто камни, выложенные как придётся, а нечто не лишённое выверенной идеи, воплощённой в кругах и с трудом угадывающихся вблизи узорах, сложенных кропотливо и скрупулезно. Как бы он ни вглядывался, а полной картины оценить не мог, ведь не умел охватить всю еë целиком, либо же имел неудачное для того положение. Решил, что нужно как-нибудь отойти подальше или, может… Повыше?       Башни здесь высоченные. Они, если дотошно не сравнивать, все разной высоты, совершенно случайной, однако имели свой точно выверенный ритм, смотрелись до нельзя гармонично в этом нарочитом хаосе. Минхёна от их высоты не тошнило, и он даже плохого нисколько к тем не испытывал, не желал им обвалиться на эти чудные дорожки или, например, рассыпаться пылью с первым порывом ветра. Парень оставался лишь внутренне возмущён, что кому-то пришло в голову нечто столь далёкое от природы возвести. Это место, вне всяких сомнений, могло вместить в себя всю ту ораву, что зашла в город, и добрую половину самого города. Того, что осталось. Трудно было понять, как кто-то однажды решил, что хочет теряться в собственном доме каждый день, чтобы каждую ночь спать в новой комнате. Здесь Минхён тоже считал себя сообразительнее и практичнее людей — в родном лесу спал всегда на одной и той же ветви, пусть свободное от отдыха время проводил на других.       Это здание просто не было похоже на замок консорта. Тот, тяжелый и громоздкий, Минхëн уверен, и в лучшие времена, когда ещë не кренился в сторону, давил своими брутальными формами и габаритами, холодной отрешенностью и чрезмерной серьезностью. Ничего в нëм не имелось мягкого, чтобы многочисленные углы сгладить, а от одного взгляда на маленькие, редко расположенные оконца дыхание спирало вовсе не от восхищения. Окруженный шумными волнами, наполненный до краëв свистом ветра и плеском капающей воды, замок казался до заложенных ушей молчаливым.       Дворец, уносясь шпилями ввысь, будто живо извивался, пусть имел в себе углов ничуть не меньше. Он не был олицетворением нежности или ещë чего, противоположного нелицеприятным описаниям каменного дома на утесе, но выглядел почти дышащим, чуть не говорящим или хоть немного шепчущим. Его вид не угрожал, не вселял чувство преследующей опасности, а только немного будоражил. Минхён не мог перестать представлять себя там, на самом верху, держащимся за до боли острую вершину самой выдающейся башни и почти готовым сорваться. Это щекотное чувство в животе всегда заставляло кривить лицо, но ни разу ещё не возникало от одного вида вершин, на которые даже взбираться ещё не приходилось.       Юкхей упоминал, что здесь уже не должно быть так славно, как в былые времена. Из-за мародёрства и заброшенности, ведь дворец оставался без хозяев долгие годы, нелюдь предполагал, что увидит те же чёрные дыры в фасаде, выбитые окна, осквернённый и вытоптанный сад, запустение и бедность, однако ни на что подобное не натыкался. Двор чистый, светло-серые стены, пусть и явно многое повидавшие, облепленные разросшимся промëрзшим плющом, ничем не измазаны, а люди, вышедшие принца встречать, опрятно одеты. Словно никто и не уходил.       На деле же кое-кто попросту пришёл раньше, и Сяоджун о тех как раз упоминал. Видно, эти чистота и порядок были следствием упорного труда очередных чужаков, призванных не то птицей, не то гонцом, чтобы оказать поддержку правящей семье. Кунхан, кажется, был на удивление убедительным молодым человеком, раз сумел привлечь к проблеме такое множество людей какой-то бумаженцией с каракулями, привязанной к кривой голубиной лапке. А в глазах Минхёна оставался идиотом, потому как показался недостаточно вежливым.       Их встретили с почетом, освободили от лишних людей, тут же уведя тех с глаз долой, чтобы найти им временные жилища в многочисленных пристройках и даже отдельно стоящих, не бросающихся в глаза зданиях, служивших некогда складами, хлевами или даже мастерскими для приближенных к семье ремесленников. Тучный, побогаче одетый мужчина, явно чей-то лорд, прибывший издалека и взявший на себя нелегкий труд по восстановлению уюта во дворце, с прискорбием сообщил спрыгнувшему с лошади Юкхею, что они не успели навести порядок в крыле для слуг, а также посочувствовал утрате Вона. По лицу Его Высочества видно было, что тот растерялся поначалу, не сразу домыслив, о какой утрате речь. Матушка его умерла давно, и он не всегда помнил, что десять лет это было секретом. Почти не тосковал.       Минхëн не подслушивал — просто всë слышал. Ему казалось, что о неудавшейся уборке и кончине правительницы незнакомец говорил с примерно одинаковой отчуждëнностью, словно эти два события имели равную силу и влекли за собою одинаково-плачевные последствия. Этот человек пускал пыль в глаза своею показной участливостью, но Юкхей тоже не слепой — оставался на расстоянии, серьезным лицо держал и признательность выдавал очень тихую, спокойную. Он вообще не должен лбом местные каменные тропы разбивать, рассыпаясь в благодарностях, ведь меньшее, чего следовало ожидать от мелких лордишек — исполнение некогда принесëнной короне клятвы. Откликнувшиеся на зов не считались особенными добряками, соизволившими оказать поддержку в трудный час по велению бескорыстных сердец.       Просто те, кто остался в стороне, считались предателями.       Только вот Сяоджуну тот был искренне признателен, улыбался ему куда больше, даже поклон незаметный отвесил, очень не-королевский, пусть и одним лишь подбородком. С их новым человеком не всë было однозначно, раз Юкхей к тому куда больше расположения испытывал, и Минхëн, лишь о том вспомнив, обернулся на странного парня, чтобы вновь попытаться узнать, в чëм же заключалось отличие.       И чуть не подавился воздухом, потому что Сяоджун — деревенщина, каких поискать. Каким даже сам Минхëн никогда не являлся, ведь не позволял себе с открытым ртом тыкать пальцем в силуэты башен.       Он так думал, пока не остался почти один. Почти, ведь вокруг люди исчислялись десятками, но уже не сотнями — стандарты комфорта для Минхёна падали стремительно. Теперь почти получалось не обращать на них внимания, отводить Корнуса подальше, насколько позволял вездесущий Господин Чон, то и дело очерчивающий границы, за которые заступать ни в коем случае нельзя. Во дворе по-прежнему народу было много, и всякий новоприбывший, особенно находящийся подле принца, становился объектом обсуждений и заинтересованных разглядываний. Минхён очень рисковал, когда даже двигался, ведь движения неминуемо привлекали внимание.       — Церковь, — коротко пожал плечами Джэхён, когда нелюдь отошёл достаточно далеко, чтобы за дворцом разглядеть одно наистраннейшее строение.       Каменно-серое, почти столь же громадное, как дом королей, но всё это время прячущееся в тени величия большого брата, оно было даже более вычурным. Многочисленные рельефы под крышами и в утопленных арках выглядели покрытыми не то грязью, не то пылью, слоем настоящей старости, запавшей в щели и ставшей неотъемлемой частью огромного рисунка, застилающего каждый дюйм стен и отвесов. Не было и единого маленького местечка, не изувеченного искусно высеченными украшательствами, отчего взгляд не мог задержаться на чём-то одном, цепляясь то за выбитые из камня вьющиеся ростки, то за далёкие от реальности фигуры, опоясывающие высокие окна, полные причудливых витражей, чуть затёртых от старости, но всё ещё разноцветных.       Это здание выглядело куда более древним, чем даже разваливающийся замок консорта, ведь у людей не принято было лепить всё подряд к одному месту. Они любили что-то своё — личное, чего до них никто не делал, до чего не додумался. Присваивали мотивы самые разные, имели собственные символы, что стремились увековечить на всём, до чего только могли дотянуться. Это роскошное недоразумение словно изначально было лишь халупой, а затем поколение сменилось, принеся новое, попытавшись то гармонично вписать к уже имеющемуся. А затем ещё одно и ещё, пока камень за камнем не выстроилось величие, за десятки лет претерпевшее множество внешних изменений, но не утратившее сути.       — Зачем? — тихо спросил Минхён, впервые проявив инициативу в обычно односторонних диалогах с Господином Чоном.       Господин Чон не понял, лишь еле нахмурившись.       — Зачем на месте растений ставить камень, чтобы потом на нём выбивать растения?       Люди любили природу, но как-то очень по-своему. Что ни ткань, ни одежда, ни рисунок на стене, ни вышивка на гобелене — трава да деревья. А леса вырубали, чтобы свои эти холодные глыбы на освободившемся месте до небес возводить и жить в них чуть ни по одиночке.       Повисшая в воздухе тишина затянулась. Минхён мог слышать, как за стеною не утихали голоса, как обрюзгший лорд продолжал бубнить про обстоятельства молчаливому Юкхею. Не слышал только ответа задумавшегося Чона.       — Хороший вопрос, боец.       А у Минхёна от этого обращения каждый раз ощущения какие-то странные — он понять не мог, насмехался ли над ним мужчина, либо же не имел никакой цели оскорбить. По тону спокоен и строг, доброжелателен, как и всегда, а по восприятию Минхёна… Ему ведь Джэхён до сих пор не нравился и, наверное, поэтому подвохи сами собою находились.       — Спросишь у Его Высочества. Он наверняка много в себе скопил, пока молчал дорогой.       Господин Чон, наконец, вымотался. Теперь прекрасно видно стало, что мужчина, обычно собранный и готовый помогать, не находил в себе сил даже на простые разговоры. Юкхей, кажется, взвалил на того работу, обычно не входящую в обязанности будущего рыцаря.       Так и не удалось выяснить, почему им с Воном нельзя разговаривать. Они просто не разговаривали, разве что сквозь толпу иногда пытались установить молчаливый контакт, но Минхён часто отвлекался, не чувствуя себя и мгновения расслабленным. Он вообще сам решил, что нельзя, и, возможно, не всё было так категорично.       Однако любое неотложное дело из всего множества тех, что обычно приходили в голову Юкхею, приходилось выполнять именно Господину Чону, не знавшему ни сна, ни отдыха. Его Высочество наблюдал издалека, видел прекрасно, как тяжело даётся поход его дорогому другу, но сам отчего-то не желал подходить, подсылая всякий раз Джэхёна, услужливо спешащего на помощь.       Порой Минхён в знак протеста отказывался есть, и тот приходил. Иногда просто от беспокойства не мог и куска в рот взять, и тот приходил. Не мог спать, не мог уняться и перестать оглядываться, не умел сделать взгляд мягче, чтобы никого не испугать, и тот приходил. Наверное, Минхён и сам себя бы возненавидел, если б оказался на месте Господина Чона и был вынужден по пятам идти за чем-то таким… Минхён, в своëм недоверии ко всему неизвестному, сговорчивым и четным людям, вроде Джэхëна, мог казаться невыносимым до невозможности.       Но Господин Чон выглядел просто уставшим, не обозлённым или сытым нелюдем по горло. Даже раздражённым не выглядел.       — И кто живёт там?       И, пусть будучи уставшим, тот низко посмеялся, что нисколько не обидело Минхёна.       — Слуги Божьи, хотя «жить» — неверное слово, — и даже это не казалось указанием на глупость или откровенную ошибку, — вся их жизнь — служение и молитвы. Там новые короли и королевы оказываются в первый день жизни, там же впервые примеряют на себя корону, — мужчине этот вид нравился. Он почти пытался улыбаться даже, когда смотрел на Божий дом, — и туда попадают после смерти.       А Минхёну всё это нравиться перестало от внезапно пришедшего, но не до конца осмысленного туманного осознания. Они потеряли в пути шестерых, неожиданно и быстро, мимолётно и в реакции окружающих холодно, а парень даже не приблизился к пониманию того, сколь хрупкими люди являлись.       Потому что Юкхей, единственный значимый, не умирал, пусть был не раз ранен. Он даже не считался человеком, ведь не казался и капли злым или уродливым, при всех его странностях не был недалëким или безумным. Просто не попадал под то описание людей, какими Минхён тех представлял на протяжении всей своей жизни.       Но Юкхея ждала корона, и он определённо собирался стать королём. Господин Чон сказал, что короли умирают.       Минхёну захотелось лишь убедиться, что Юкхей не собирался умирать. По крайней мере сейчас, и, чтобы убедиться, нелюдь обернулся.       Юкхей на него не смотрел, но шёл прямо навстречу уже пешком, пока отбрыкивающую копытами Кобылу уводили к шумным конюшням. Озадаченный и понурый, сжимающий ладони в плотные кулаки, он был не один — рядом семенил мальчишка, явно не из местных, и тот уже почти бежал, чтобы схватиться за узду как никогда спокойного Корнуса. Минхён постарался отойти подальше, думал, что незнакомец пробежит мимо, но потерпел поражение.       Видел только эти облезлые, красные от холода ручонки, что за ремешок схватились, и тут же поймал себя на мысли, что хочет те скинуть любой ценой, пусть даже придëтся отрезать прилюдно. А всë равно замер и во все глаза вытаращился на молодого парня, что, голову запрокинув, стоял с открытым ртом, будто говорить хотел, но так и не решился. Разглядел недоброе. И тут же ладони свои отнял, будто раскаленного металла ненарочно коснулся, склонился и в извинениях рассыпался, тепло одетый, а всë равно дрожащий.       Господин Чон того бесцеремонно перебил, почти грубо впихнув мальчишке собственного коня. Как и положено, тот держался холодно, не смотрел даже на бедолагу, слова не говорил, не благодарил и мгновения — больно выше по статусу. А тот все равно рад был, воссиял почти и низко поклонился, пусть тем же ему отвечать не собирались.       Обманный манëвр сработал на ура, ведь Джэхëн производил на окружающих невероятно сильное впечатление, будучи на вид довольно грозным в этом своëм спокойствии. Он, наверное, единственный из всей завалившейся в столицу толпы выглядел не как уставший путник, а как ратный воин, возвратившийся из длительного похода. Невооруженным глазом улавливались те мудрость и знание дела, что мужчина вытаскивал из своих закромов в моменты нужды. Они были почти написаны на его серьезном лице.       Но верхом Минхëну не позволят по дворцу шататься — оно и глупому понятно, ведь Корнус может не пролезть попросту в коридорчики и дверные проëмы, если те, конечно, в этом огромном сооружении имелись. Нелюдь осознавал, что рано или поздно ему придëтся спешиться, опять хромать на людях, расставаться с конëм, к которому он ничуть не привязался. Корнус ведь животное просто, за неимением лучшего отданное нелюдю. Кого не жалко. Никто всерьез и не рассчитывал, что зашуганный конь и его обескровленный всадник доберутся в целости, но они оказались здесь оба. Минхëн был почти здоров, а Корнус, кажется, смелел всë сильнее, пусть и оставался смирным и на редкость скромным.       Это Кобыла виновата. Из-за неë, Минхëн уверен, он растерял неприязнь к лошадям, ведь каждый не кусачий конь после этой оторвы казался весьма приличным и покладистым, а Корнус и вовсе — золотым. И это невзирая на почти отнявшиеся ноги, ведь спина у здоровяка была широкая и неудобная, а шаг тяжелый и болезненный. Глубоко внутри парень беспокоился, что развалится на отдельные косточки, если внезапно окажется на своих двоих после дней, когда отказывался покидать седло, привыкнув к немоте в конечностях и рези в мышцах.       Как никогда ему хотелось с Юкхеем поторговаться, чтобы войти во дворец на коне, а тот каждого встречного убеждал, что друг его не дурной, а просто своенравный, но сам Вон явно имел собственные планы, расположившись поодаль и наблюдая за тем, как незнакомый молодой человек услужливо ждал второй повод, склонив голову и не пытаясь более так неуважительно в лицо нелюдя смотреть.       Юкхей чего-то ждал, а ближе не подходил, так и не расслабив ладоней в явно нервозном и недовольном жесте. Смотрел всë равно мягко, открыто очень и почти любопытно, словно интересовался, как же Минхëн собирается поступить.       Если б не этот взгляд, старший бы просидел так до следующего утра, а то и дольше, пока все лишние люди не уйдут и не позволят в одиночестве через трудности проходить, но не заставлять ведь Вона также до следующего утра стоять рядом.       Те немногие, что оставались во дворе, приставленные встречать новоприбывших, держались на расстоянии, но глаз не сводили с Его Высочества, а раз тот занял положение до крайности странное, то и на причину замешательств смотрели.       Минхён привлекал внимание одним фактом своего существования, ведь Юкхей, для каждого такой интересный, за ним приглядывал вместо того, чтобы раздать слугам соответствующие указания и избавиться уже от ответственности.       Также во дворе оставались Сяоджун и Господин Чон, тот лорд, услужливо выжидающий у входа во дворец, будто был хозяином, встречающим гостей. Самые важные, самые к короне близкие, хотя Сяоджун… Вызывал вопросы, разумеется. Минхён того терпеть не мог, и не понимал, почему его вместе со всеми простолюдинами не увели нагружать непосильным трудом. Их ждал приём совершенно особый, и сам нелюдь даже паршивее новообретённого знакомого вписывался в и без того разношёрстную компанию, ведь никакой помощи королевству не оказывал, не вёл за собою ни армии, ни свободных рук, не предоставлял пропитания, так ещё и проблемы с завидной регулярностью приносил, верностью этим землям и обычаям не отличался. Спасало, что немногие знали о нечеловеческом происхождении, но слухи имели свойство распространяться по ветру, и лишь вопросом времени было скорое раскрытие правды.       Поправив капюшон и натянув тот вновь на лицо, Минхён крепко вцепился в седло, чтобы перекинуть через то здоровую ногу. Ему пришлось спрыгивать на почти зажившую, чтобы оказаться с той стороны Корнуса, около которой не стояло незнакомых людей. Едва пошатнувшись, тот оказался на каменной дороге, и мгновенно ощутил, сколь отвык стоять на своих двоих, и до чего больно менять положение после неподвижного сидения верхом. Последние недели он особенно активен совсем не был, ведь поначалу не мог подняться с кровати, а затем, так и не оправившись от травм, отправился в путь. Даже сейчас невозможным казалось оценить, пришёл ли он в норму, ведь болело всё, и не сказать, чтобы от ран.       Теперь с непривычки Минхён ходил ещё потешнее и страннее, переставлял ноги слишком широко, но и хромать не перестал. Всё его тело страшно затекло, желудок прилип к скрюченному позвоночнику, а голова раскалывалась. Наверное, сними он прямо сейчас с себя плащ, в нём бы никого из обычно элегантных и роскошных в оперении своём гарпий не узнал, а принял скорее за бродягу, наспех из птичьих туш сшившего себе рукава и едва вышедшего из леса. Парень начинал даже думать, будто ничем не рисковал.       Глядя на мальчишку, уводящего двух коней прочь, он гадал, знают ли местные, что на Корнуса нельзя людям садиться. Беспокоился, будут ли они достаточно терпеливы к его болезненно-пугливому характеру, не запрут ли снова в тёмных и тесных конюшнях, не избавятся ли от него из-за явного отсутствия пользы и тех объёмов затрат, что уходили на содержание столь большого и уже немолодого животного. Минхён испытывал к нему явную жалость и за время пути немало привязался, ведь именно с его спины забирался на деревья и именно с ним делился сухарями.       Оставалось лишь рассчитывать, что милость принца, под которой конь всю свою несчастную жизнь находился, продолжала действовать.       Важных людей нельзя было селить подле простого люда, и в знак благодарности каждому приближённому полагалось место за королевским столом, богатые покои, одежды из лучших тканей и, пусть небольшое, но время покоя, такого желанного после изнурительного похода. Минхён среди привилегированных оказался по счастливой случайности, и из-за неё же вошёл во дворец вслед за Юкхеем, оказавшись в числе достойнейших, но едва ли бывшим хотя бы просто достойным.       Днём убранство светлого зала, в который с улицы вели украшенные ворота, не нуждалось в свечах. Здесь, в отличие от замка консорта, окна были достаточно большие, чтобы всё огромное помещение от пола до высокого потолка осветить. Намытый и вычищенный до блеска каменный пол отражал в себе их силуэты до того подробно, что с некоторого ракурса можно было углядеть ветки деревьев, те же, что за стёклами от ветра покачивались.       Сверху на длинной массивной цепи висела огромная посеребренная люстра с белоснежными, не начатыми даже свечами. Ни пыли, ни грязи, ни погнутых элементов Минхён в этой величественной вещи не заметил, что посчитал неправдоподобным. Будь он грабителем или ещё каким человеком, что по слухам проникали во дворец в отсутствие правителей, то первым же делом утащил эту чудную блестящую громадину. Это наводило на мысль, что всё ценное до уезда снесли в укромное место и только сейчас достали, чтобы по местам расставить, вернув жилищу былой вид. Оно вполне могло и объяснить запустение, ведь Минхён ожидал чуть большего — какой-никакой мебели, золотишка в углах, украшений.       А увидел целых шесть ходов, ведущих в неизвестных направлениях только отсюда. Даже Юкхей выглядел малость растерянным, будто не до конца узнавал родной дом и с надеждой искал хоть что-то, напоминающее о не слишком безоблачном детстве.       Рот Сяоджуна, ни разу не видевшего подобных богатств, так и не закрывался, но Минхён был рад, что тот хотя бы вслух своего восторга не выказывал.       Сам он ничего подобного не испытывал. Как никогда нуждался в пространстве и покое, в одиночестве и возможности выспаться без посторонних глаз, хотел ещё сухарей и тишины, но ещё больше — ответов. До сих пор Вон казался напряжённым, так и не разжимал ладоней, не оборачивался, но оставался настороженным, словно пытался спиною за каждым движением позади себя следить. Всё сводилось к тому, что незнакомый мужчина имел при себе неприятные вести, которыми уже успел с Его Высочеством поделиться.       По пути, что у нелюдя не удалось запомнить из-за огромного количества поворотов и похожих друг на друга коридоров, им на каждом шагу встречались закованные в доспехи стражники. Понемногу на полах начали появляться ковры, а на стенах — картины в резных рамах, росписи и потертые рельефы, возвещающие о приближении к королевскому крылу, где более всего необходимо было навести порядок к прибытию господ, ведь негоже великим людям находиться в бедных интерьерах и окружать себя чем-то, даже малость не дотягивающим до роскоши.       Первым исчез Сяоджун, оставленный в одной из заранее подготовленных комнат. Он не был из тех, к кому Юкхей питал безусловное доверие, поэтому и держался чуть дальше, не имел приглашения в тот коридор, что на входе охранялся тщательнее всего, и где обычно обитала королевская семья. Тут же Вон попросил остаться и лорда, сказав, что хотел бы самостоятельно оценить оказанную помощь, а также до ужина обдумать дела королевства в отдалении от всех. Джэхён нужен ему для защиты, а про Минхёна никто не спросил. Господа, подобно остальным людям, имели свои секреты от подданных, и, кажется, не было слишком удивительным, что будущий король желал иметь под рукою кого-то странного и загадочного, так слова и не обронившего.       Неизвестный мужчина стоял долго на месте, не спешил уходить, будто не до конца расслышал слова принца, либо попросту посчитал те несерьёзными. Видно, знатным людям не пристало даже по собственным владениям расхаживать без сопровождения. Однако Юкхей молчаливо на него смотрел с высоты своей стати, не двигался и несокрушимо-решительным видом показывал непреклонность, попросту подавляя любую волю к сопротивлению. Он, всё-таки, страшно внушительного вида юноша, имеющий положение наивысшее — его нельзя ослушаться без последствий, а даже малейшее промедление с легкостью сходило за неподчинение.       Напоследок лорд осмотрел Господина Чона, человека весьма именитого и в королевстве многим известного, а затем задержал взгляд на Минхёне. И выражение его сделалось очень странным, заинтересованным и пытливым — глаза сузились, собирая морщины по углам, а рот чуть напрягся.       Минхён, хмурый до невозможности, ощутил дискомфорт кожей и сжал челюсти крепко, что желваки заходили. У него что-то на лице? Грязь? Возможно. Но могла ли грязь вызвать именно такую реакцию? Его не осуждали, не ровняли с землей, а не меньше, чем оценивали, как какую-нибудь безделушку. Нелюдя давно незнакомые люди так близко не рассматривали, и сам он только гадать мог, что именно мужчина сумел разглядеть, а всё-таки поспешил задвинуться за Господина Чона, что также сделал шаг в его сторону в поддерживающем жесте, почти спрятав за своею спиной.       Когда у мужчины хватило смелости наклониться, чтобы продолжать беззастенчивым взглядом изучать новоприбывшего парня, Юкхей несдержанно хмыкнул, но эхо сделало этот звук громким и осуждающим, почти угрожающим, каким был разве что звериный рык. Он заставил вздрогнуть всех, и, наконец, человек, слишком полный для этих голодных лет, согнулся так глубоко, что спина его щелкнула. А затем почти убежал прочь, лишь обернувшись перед тем, как скрыться за поворотом.       Это событие оставило у Минхёна во рту гнилостное послевкусие.       В королевском крыле было свежо и пусто. Ни стражи, ни слуг, ни лишних звуков, кроме отдалëнного скрежета доспехов тех, кто стоял на входе. Это был очередной коридор, заканчивающийся аркой, ведущей в такой же очередной зал. Широкий и светлый, имеющий на одной стороне окна, а на другой — сплошь запертые двери и редкие ходы, заканчивающиеся витыми лестницами, ведущими и вверх, и вниз. Отсюда можно было попасть практически куда угодно, если только знать, в какую сторону идти, но Минхëна это только нервировало. Он не знал. И уже предвкушал, как просто не сможет никуда уйти из-за опасений где-нибудь потеряться и умереть в одиночестве от голода под очередной лестницей, что уже успели осточертеть. Ему и по ровным местным полам тяжело было передвигаться, пусть виду парень не подавал, а ступени и вовсе понижали качество и без того последнее время несчастной жизни до предела.       Юкхей позвенел связкой ключей, что держал в одной руке, и её же пальцами ловко снял один ключ с кольца, повернулся к Минхёну с Господином Чоном и, вскинув подбородок, запустил вещицу прямо в удачно вытянувшуюся ладонь второго. А затем кивнул на ту дверь, рядом с которой стоял. Столь же безмолвно Джэхён коротко поклонился, а затем развернулся на каблуках и уверенным шагом направился прочь, словно не был до смерти уставшим человеком, получившим, наконец, отличные покои и достаточно времени на отдых. Всё это смотрелось так, будто Юкхей каким-то образом умудрился выдать мужчине неотложное задание, отчего Минхён стоял совершенно запутавшимся, но слишком замученным, чтобы разбираться.       Во всём коридоре они остались только вдвоём и, когда удаляющиеся шаги прекратились хотя бы для Вона, тот лишь тяжело вздохнул и опустил плечи, став незначительно ниже. А всё равно молчал, глядел на Минхёна так хмуро, что старший мог лишь тем же отвечать. Он всё равно немало расстроен был последним поведением принца, и сам нисколько не желал разговаривать. Всё-таки, тот ни разу не подошёл с тех пор, как к отряду присоединился этот Сяоджун, более того — Юкхей позволил странному красавчику задать тот злополучный вопрос, из-за которого нелюдь только и ждал момента, когда смотреть перестанут, и он найдёт времени выяснить, могут ли гарпии сами себе спину чесать, потому что его чесалась.       А злиться на него, пусть рассказавшего о трагедии своей семьи, но всё-таки многое утаившего, последнее время отстранённого и неприветливого, нестерпимо тяжело. Теперь Минхён мог заметить, сколь плохо выглядел принц после похода. Он тоже устал. Под обычно печальными глазами полупрозрачная кожа отдавала фиолетовым, и само лицо его, чуть похудевшее и вытянувшееся, будто бледнее стало. Без задора, без привычной зубастой улыбки Юкхей словно выглядел взрослее, чуточку мудрее и в самом отвратительно смысле человечнее. Выглядел тем, кто действительно прошёл через ужасы, о которых рассказывал всегда с лёгкостью, как если бы они не имели значения. Минхён не хотел его ещё сильнее волновать своими капризами, но считал, что его личные беды также имели значение.       Потому и игнорировал Вона в ответ, пока тот не выдохнул и не покачал головою, отвернувшись от нелюдя и пройдя почти до самого конца коридора, чтобы остановиться перед дверью самой большой, с двумя резными створками и тяжеленным замком меж ними.       Ни одна дверь здесь, ни один проход не были низкими, что также дворец отличало от замка на утесе. Юкхею там приходилось унизительно склоняться и сгибать спину, чтобы беспрепятственно передвигаться по каменному пространству, а тут словно всё было сделано под него, высокого и величавого. Но дворец этот явно старше какого-то благородного мальчишки, отчего ясно становилось — выдающийся рост был отличительной чертой всего рода Вонов с самого их зарождения.       Послышался оглушительный грохот затвора, когда Вон, всё ещё орудуя лишь одной рукою, снял замок. Опёрся о дверь плечом и толкнул одну из скрипучих створок, пропуская Минхёна вперёд.       Тот же зашёл не сразу, поначалу хромой походкой обойдя парня по дуге, а затем с недоверием глянув в его беспристрастное лицо. Он лишь голову просунул в проём перед тем, как уже целиком оказался в покоях, почти мгновенно возжелав те покинуть. Но дверь тут же закрылась, заперев двоих внутри.       Здесь было слишком чисто. Большой синий ковёр с симметричным цветочным мотивом не имел на себе ни пылинки, вся деревянная мебель блестела, натёртая и приведённая в надлежащий вид, плотные бархатные шторы свисали до пола без единого залома, тщательно выглаженные. Даже кессонный потолок из красного, слишком красного дерева сиял.       Поистине гигантская кровать, высокая до того, что Минхён забрался бы на ту разве что с прыжка, имела четыре резных столба — по каждому на угол. На этих столбах четыре не менее вычурные балки образовывали прямоугольник, с краёв которого свисали расшитые полотна, аккуратно привязанные лентами к деревянным опорам. И покрывало то на кровати этой застелено безукоризненно, подушек самых разных огромное множество. На такую ложиться жалко.       Тумба на изящных ножках стояла с одной стороны ложе, пока с другой покоился массивный добротный сундук, густо покрытый камнями и позолотой. Стены украшали картины с лесным зверьём и растениями, но только не с людьми. Низкий столик, обшитые кресла, ещё одна дверь в углу, очень простая и никак не выделяющаяся, узкая, но высокая.       Страннее всего нечто, спрятанное под широким отрезом ткани, силуэтом своим не напоминающее ничего, виденное Минхёном ранее. Будь он чуточку глупее и впечатлительнее, решил бы, что там прячется какой-нибудь очень внушительный по размерам, внушительнее даже Юкхея, широкоплечий человек. Только вот люди не умели стоять неподвижно, не могли задерживать дыхание надолго, а любой живой звук Минхён бы с лёгкостью уловил.       Тут слишком роскошно, слишком богато, слишком вычурно. Слишком излишне. Минхён в этой обстановке чувствовал себя грязным, потрёпанным и недостойным, не хотел пачкать ковры и даже взглядом своим осквернять убранство покоев.       Юкхей, оставшийся подпирать створки, словно испытывал то же самое, негромко прокашлялся, привлекая к себе внимание.       С расцветшей надеждой, что теперь им удастся поговорить и друг пред другом объясниться, нелюдь обернулся, во все глаза уставившись на принца, который лишь рукою поманил его к себе, так и оставшись безмолвным.       Минхён на Вона злился, но тот, устало сгорбленный и мягко глядящий, казался расслабленным, очень спокойным и пришедшим в себя. А старшему ведь очень интересно было, что тот мог предложить в столь скрытной манере. И он приблизился медленно, с опаской, будто Юкхей вообще способен окружающим вредить, смотрел внимательно на протянутую руку, сжатую в кулак с самой улицы.       И, когда Вон расслабил пальцы, Минхён осознал, что юноша вовсе не был напряженным, а в ладони своей прятал ягоды боярышника, которые неизвестно как сорвал, никому на глаза не попавшись и не посрамив своё светлое имя столь ребяческим поступком. Юкхей — круглый дурачок.       — Совесть, — первым начал человеческий разговор нелюдь.       Юкхей молчал. Хмурился, думал долго, а затем глаза, светлые и наивные, направил прямо на друга.       — Что?       — Видишь, — кивнул второй победно, пусть и каплей довольства не обзавёлся, — ты такую не знаешь.       И тишина продолжилась. Тягучая, неприятная, но очень короткая перед тем, как Вон расплылся в улыбке, а потом и вовсе засмеялся, запрокинув голову. Он, может, в этот миг ударился сильно о твёрдую поверхность, но колени у того согнулись, а там и весь парень на пол сполз, сгорбленный и обмякший, переставший держаться не только прямо, но и на ногах в целом. Их он комично по сторонам вытянул, так и продолжив держать подрагивающую от смеха руку на весу. Так легко оказалось Юкхея подловить, но более его рассмешило, что сделал это именно лесной житель, обычно редко использующий слова столь искусно.       Но Минхён не заразился этим настроением, остался непреклонным, теперь уже над принцем возвышаясь с лицом до крайности недовольным.       — Ну же, — попросил Вон с улыбкой, — они мороженые, и мои пальцы уже онемели. Прошу, избавь меня от них.       И это так шутливо, что нелюдь не верил, будто этот же парень мог быть отстранённым и холодным, когда на то имелась острая необходимость. Ни о какой острой необходимости Минхёна по-прежнему не осведомляли.       — Так тебе и надо, — прошептал он.       Прошептал, потому что на самом деле так не считал. Они оба устали, что едва в сознании находились, оба страшно хотели есть и спать. И у них точно была причина не разговаривать, пусть Юкхей той не раскрыл. Минхёну б только выяснить.       — Позволь мне тебя задобрить, — Вон почти умолял и смотрел так пронзительно, что ему хотелось поддаться.       Но Минхён не мог, позывы уступить гнал от себя подальше. Он даже не знал, ради чего собирался продать свою гордость, поэтому всего шаг вперёд сделал и на пол присел напротив юноши. Находясь всё ещё на приличном, чтобы Вон не расслаблялся, расстоянии, он вытянул шею, подобно дикому коту, желающему понюхать, что ему предлагают, опасливо и недоверчиво. Он не опасался, Юкхею вполне доверял, вот только младшему это знать вовсе не обязательно. Минхён рассматривал внимательно, пусть заранее осуждающе, содержимое его ладони. И не мог больше делать вид, что эта затея ему не по вкусу, ведь ягоды в ней — одна к одной, ровные и красивые, нисколько не помятые, не лопнувшие и даже сок не пустившие. Оттаявшие до того, что почти выглядели свежими. А ведь рука Юкхея весь путь выглядела плотно сжатой, точно способной их в кашу перемолоть.       Юкхей не просто незаметно ото всех изловчился и нарвал во дворе этого злополучного боярышника, но и умудрился среди поеденных птицами плодов выбрать самые целые и симпатичные, лучше всех сохранившиеся с осени. И это всё просто для того, чтобы, сидя на полу самой роскошной в королевстве комнаты, гарпию пытаться к себе расположить.       А тот давно уверился, что не железный, но против Юкхея, совершающего самые невинные и чистосердечные, самые добродушные дела, — особенно слабый.       Он подполз поближе, с осторожностью, не глядя на Юкхея, отсчитал ровно половину плодов и когтем указательного пальца перекатил на собственную ладонь, чтобы тут же в рот себе закинуть. Это не меньше, чем жест примирения, но негодование Минхёна отпустило разве что самую малость.       — Нет-нет, — тут же пролепетал Вон, — это всё тебе.       — Нет.       И снова Вон измученно улыбнулся. Его дорогой друг, всё-таки, поспорить любил до ужаса, пусть даже себе в убыток.       — Нет? — а не переспросить юноша не мог.       — Нет.       — Вкусные?       — Нет.       А они явно вкусные, ведь Юкхей ещё с детства помнил, как срывал те морозными зимами и носил в карманах, неминуемо после получая по шее за пятна на штанах. Да и лицо у нелюдя, пусть всё ещё недовольное, чуть посветлело и расслабилось, став менее омрачённым обидой.       — Сказали, что на стол накроют к закату, — и парень окончательно осел, почти ударившись затылком о резную поверхность двери. Его клонило в сон, — также к вечеру пообещали нагреть воду в купальне, а я с трудом верю, что они сумели её хотя бы наполнить…       Всё-таки, эти люди явились лишь немногим раньше их отряда, а столько сделали на совесть. Королевская семья, уезжая, велела забаррикадировать все двери, а ценности, что не вышло увезти с собою на утёс, попрятать в подземелье и скрытых закутках, растолкать по самым тайным и далёким комнатам. И всё это они нашли, расставили почти как было, привели в надлежащий вид, действительно как следует подготовились к прибытию принца. На такую помощь Юкхей и рассчитывать не мог.       — В знак дружбы я собирался пригласить туда Джэхёна и Сяоджуна, а также Господина Има.       Всё ещё не слишком приветливый парень кинул на Вона вопросительный взгляд, который второй тут же понял.       — Того лорда, что мы видели.       — Почему он так смотрел? — а Минхёна это страшно интересовало. Так сильно, что он даже не подумал, когда Юкхея практически перебил.       И совершенно неожиданно, будто услышал что-то плохое, Вон потупил взгляд, опустив голову и прикусив губу. Снова что-то, что хотелось бы утаить, а Минхён взял и спросил в лоб, так ещё и смотрел внимательно, явно выказывая намерение выведать правду любой ценой.       Взгляд его был неспокоен. Парень слова подбирал долго, то поднимая глаза на Минхёна, то вновь те отводя, будто и впрямь искал причину не рассказывать. А затем вздохнул.       — Ты, вроде как, — и плечами пожал, делая паузу, вновь растеряв все подходящие фразы, — не человек.       Теперь губы поджимал уже хмурый до невозможности Минхён. Они старались эту тему не затрагивать, игнорировать непохожести и больше внимания уделять тому, что имели общего. Юкхей по-прежнему на его перья не смотрел, не касался тех больше, чем когда-либо удавалось коснуться кожи, не делал акцента на происхождении. А тут внезапно заговорил.       — Он меня узнал?       — Нет, вовсе нет, — прозвучало быстро и тихо, будто Вон спешил успокоить, — просто лицо у тебя такое, знаешь… Видно, что не так что-то, а что именно — не сказать. Люди ведь редко так симпатичны, а если симпатичны, то непременно знатных кровей. Только вот манеры у тебя не те, оттуда и интерес.       — И?       Минхёна не отпускало чувство, что Юкхей утаивал детали, ведь во время разговора тот в глаза почти не смотрел, пусть обычно того не боялся. Юкхей только вздохнул обречённо, с потрохами себя выдав и подтвердив Минхёновы догадки.       — Его, должно быть, интересовало, не из-за этого ли лица я тебя рядом держу.       Прозвучало уклончиво. Минхён решил, что уклончиво, ведь ничего толком не понял. В его мировоззрении лицо не могло быть причиной держать кого-то рядом с собой, ведь в сущности особенного назначения не имело. Просто кожа, чтобы черепушка не мёрзла, причём весьма бесполезная, ведь его собственная периодически от холода страдала, а щёки ветром кололо.       — И?       Вот теперь Юкхей уже вполне нарочно ударился затылком о дверь, ведь ещё прямее высказаться не мог. Минхён не был особым добряком, не следовал нормам морали, однако и человеческой подгнившей сердцевины не имел, чтобы понять намёки, что даже дети с легкостью считывали, взрослея в среде, полнящейся корысти. Шибко симпатичных всегда берегли от незнакомцев сильнее тех, что лицом не вышли, и на то была веская причина. Та же, по которой их дороже продавали чужим семьям в годы несчастий.       — Он думал про тебя плохо, — и тут Вон стал серьёзнее, уже не стесняясь устанавливать с гарпией зрительный контакт, — я не хочу, чтобы ты принимал это близко к сердцу.       — Я бы не принял.       Он бы принял. Минхён, при всей своей жесткости и часто несправедливому отношению к окружающим, становился до крайности тоскливым, когда несправедливо относились к нему. Был склонен думать о себе в ключе самом незавидном, ведь именно этим и занимался, когда жил с Донхёком, таким хорошим и страшно мягкосердечным. Совсем на него не похожим. И очень не любил убеждаться, что он именно настолько плох, насколько подозревал. Ему, разумеется, хотелось знать, что именно предполагал Юкхей, но также парень был ему благодарен за отказ говорить прямо. Лучше уж действительно не знать, о чём там незнакомый лысеющий человек думал, ведь что Минхёну до его мнения, которое он точно не воспримет слишком остро.       Поток вопросов, кажется, на этом исчерпался, нелюдь замолк и только вздыхал, так и оставаясь на расстоянии достаточном, чтобы Юкхей не мог подумать о примирении. Они, вроде, не ссорились даже.       — Как нога? — перевод темы оказался очень кстати, — и сними уже, наконец, капюшон.       И Минхëн решил подыграть. Не по доброте душевной, как он сам себя убедил, а из жалости, ведь Юкхей продолжал держать руку с остатками ягод сиротливо вытянутой, словно просил милостыню. Это выглядело просто смешно, и порой парню приходилось сдерживаться, чтобы не улыбаться. Чтобы Его Высочество не решил, будто обида ушла.       — Почти не болит, но двигается странно, — и голос его холодный, ровный, — нитки мешают.       — Уберëм, когда пойдëм в купальни.       — Я не пойду с дедом.       — Да ему ж лет тридцать пять или что-то вроде…       — Не пойду с дедом.       Что-то не сходилось. Да, Господина Има полнота ничуть не красила, лоб у того почти до самой макушки простирался от недостатка волос, морщины явные имелись, взгляд рассеянный чаще отсутствовал, на вид делая мужчину ещё старше. Только вот Юкхей помнил, как им с нелюдем, явно взрослеющим отлично от людского рода, приходилось считать луны, что оба прожили. Юкхей ведь в тот раз отлично справился, все цифры прикинул, не упустил слов старшего о том, что он озвучил лишь те светила, которые помнил. Предполагал, что…       — Вы почти ровесники, Минхëн.       При всей экспрессивности нелюдя, при его живой мимике и высоких округлых бровях, Вон ни разу не видел настолько недовольного лица, полного глубочайшего омерзения и почти отчаянного непринятия. Теперь тот даже слов не находил, чтобы негодование выразить, а только рот открывал-закрывал, пока сам не прыснул несдержанно, заразившись чужим настроением. Не выдал случайно, что к Юкхею всë равно с большой симпатией относился, беззлобно и по-дружески. Что обижаться мог лишь с огромным усилием.       — А почему нам говорить нельзя?       И все-таки мог.       — Я думаю, тебе будет лучше прийти туда ночью. Когда все разойдутся, я пошлю за тобою Господина Чона, а сам подожду в купальне. Ни тебе не придётся на раздетых людей смотреть, ни самому перья показывать. Как тебе?       И опять Минхëн чернее тучи, пока Юкхей — улыбчив и мил. Его нужно было просто подальше от семьи расположить, чтобы вернуть прежнего, хотя прежний, вроде, не так часто неудобных вопросов избегал.       — Юкхей.       Теперь чернее тучи оба, ведь Минхëн отказывался в неведении оставаться, а Юкхей не желал того своими тайнами расстраивать.       Тишины между ними со временем становилось слишком много, та приходила всё чаще и длилась дольше, трепала нервы, заставляла друг в друге сомневаться. Испытывала привязанности и доверие на прочность, заставляла гадать, что же ещё они оба скрывают.       — Я хочу защитить тебя.       Тут же пришлось вспомнить, как сильно оба они устали, лишь бы на злость времени не оставалось. Минхëн был твердо убеждëн, что не нуждается в защите, и оттого его тяготила мысль, будто Вон считал иначе. Это делало нелюдя каким-то слабаком, неспособным за себя постоять, но ведь то неправда. Он ещë как мог, а теперь, почти восстановившись, и подавно.       — Не стоит, — но ответил, несмотря на негодование, отнюдь не грубо. Попросил лишь негромко, так взгляда и не подняв.       — Дело не в этом, — парень тем временем ягоды на ладони перекатывал, лишь бы не выдать, что разговор серьёзнее некуда, — ты не представляешь, как многое могут сделать люди, желающие мне зла, а такие обязательно найдутся. До меня добраться трудно, и я бы не стал так осторожничать, будь дело лишь в этом, — а получается из рук вон плохо. Минхёну достаточно было услышать, что Юкхею зла желали, чтобы начать внимать, задумываться и предполагать худшее, — если кто поймëт, что ты мне близок… Тебя никто не охраняет, толп и свидетелей ты избегаешь. Любой решит, что это лёгкая добыча.       А Минхëн смотрел так, будто готов вот-вот возразить в своей привычной манере, да вот только младший продолжил до того, как он рот открыл.       — Они не будут нападать на тебя в лоб, а ты навряд ли с иным сталкивался. Будут рушить твою репутацию, пускать слухи, отравлять еду и воду, портить жизнь до тех пор, пока из всех грехов, что они не совершили, не останутся самые гнусные. Либо пока я не решу вмешаться, — выпалил на одном дыхании и тут же обессиленно поник плечами, прикусив щëку изнутри и вглядевшись чужие глаза так пристально, — а я вмешаюсь. Мне вовсе не нужно, чтобы ты пострадал из-за чьего-то желания навредить мне.       Юкхей снова смотрел так. Это невозможно описать — парень будто злился, но не на Минхëна совсем, потому что на него нельзя. Но тут не только злость, но и вина, и нежности с лихвою в этом взгляде из-под опущенных бровей. Шрам над одной из них почти незаметен на фоне побледневшей, не такой уже яркой и загорелой кожи.       Ни согласия, ни обратного нелюдь не выказал. Глядел в ответ, будто ждал, когда уже наконец подсказки на чужом лице вырисовываться начнут и поведают, как верно отреагировать. Только бы не буквами, но и иных символов не видать — Минхëну самому решать придëтся, как именно поступить, когда Вон честно признаëтся в очевидной опасности. При всей своей безрассудной смелости, при нежелании и неумении достойно проигрывать, нелюдь вынужден признать, что эта опасность и впрямь имеет место быть. Если Юкхей так сказал, она настигнет рано или поздно, а Его Высочество ведь так прав — Минхëн не распознает того, что намеренно попытаются скрыть. Рискует и друга подставить из-за одного лишь неумения смотреть, как Юкхей со всеми безбоязненно говорит, а на него лишь украдкой взгляды кидает, будто они чужие. Он просто так мнителен, так привязан и именно к этому парню доверчив, что всерьëз воспринимает его притворства, считает, будто оплошал, раз младший открыто всякий раз мимо ходит, а поблизости не останавливается.       Минхëну трудно понимать тонкости человеческой натуры, считывать скрытые смыслы, а тех становилось больше, когда их с Юкхеем окружали другие люди. Чужие.       Но он смягчился, позволив взять усталости верх и заменить собою злость. Зашуршал плащом и перьями под ним, капюшон снял и упëрся ладонями в ковëр, взгляд туда же опустив и замешкавшись. Тяжело совершать первые шаги, пусть на словах это уже сделал Юкхей. Это неважно — Минхëн все равно не мастер слов, поэтому не в счëт.       Вон смотрел неотрывно, как тот понемногу подбирался ближе, так и не поднявшись на ноги. Как вновь огибал по дуге недоверчиво, но явно делал то намеренно, почти наказывая. И как пристроился в итоге рядом с ним у той же двери, но другой створки. Боком, чтобы хвост не мешал. И осторожно щекою расположился на плече задержавшего дыхание парня, что словно боялся нечаянно друга спугнуть каким лишним звуком или движением.       — Я приду ночью, хорошо? — пробормотал он негромко, пощекотав Юкхеево лицо волнами волос.       — Конечно, — и сам Юкхей на его голове устроил подбородок.       Это определëнно было принятием ситуации, полным еë пониманием и большим шагом на пути к согласию с предосторожностями Его Высочества. Минхëн точно в чужих словах сумел разглядеть рациональное зерно и отпустил мысли о том, что человек был молчалив по нехорошим причинам. Больше не думал, будто Вон замолчал от того, что лесной житель ему не мил сделался.       Как он мог быть не мил, если Юкхей свободной рукой, пусть даже той, которой неудобнее всего, под его плащ забрался, чтобы ладонь тëплую найти своей и под неë подлезть, пальцы меж чужих пропустить и удержать, ощутив ответное лёгкое давление.       Юкхею сейчас более всего хотелось сказать, что Господин Им был неправ, потому что Минхëн — больше, чем его бледное и не по-человечески складное лицо. Больше даже, чем переливчатые в свете пещерных кристаллов перья, молчать о которых огромного труда стоило. И, черт с ними, намного значимее, чем эти глубокие глаза, черные в тени и тëмно-древесные у пламени, очень сияющие и неприлично живые.       Минхëн искренний, даже когда врëт нарочито в лоб, чтобы его легко было раскусить. Ненамеренно смешной и намеренно вредный, утрированно каждое недовольство выказывающий, лишь бы его Юкхей понимал. Под своею колючей скорлупой мягкий и уступчивый, очень старающийся также понять и привыкнуть, ищущий тепла очень тайно и стыдливо, но для Юкхея прозрачно. Минхëн злится, потому что привык, обижается — потому что не знает, как себя вести, когда не выходит злиться.       И он добрее Юкхея, потому что в тех редких порывах поступить по совести совершенно искренен и самоотвержен. Минхëну оно тяжело даëтся, со скрипом порой и отвращением, ведь назначения положительных поступков у него в голове не сложилось. В его редких попытках чем-то поделиться, помочь и быть полезным никогда не было эгоизма и желания получить ответную услугу. Он всегда совершал над собою немыслимое усилие, когда вынужден был относиться хоть к кому-то по-человечески. Юкхею же это ничего не стоило. Младший всегда знал, когда и как поступить, чтобы произвести наилучшее впечатление, подать себя со стороны самой положительной, и это не до конца честно было. Минхён, в отличие от него, очень честный.       Треск из камина успокаивает, а в королевском крыле тишина. Минхён под боком очень тёплый, такой, что до кровати добираться не хочется, чтобы, наконец, как следует выспаться. Но нечто доставляет ощутимый дискомфорт.       — Мне что-то в бедро упирается…       — Это ворона.       Ворона — смешное слово, потому что Минхëн произносит то очень грубо, резко и не столь мелодично, ведь буквами владеет не до конца. А всё-таки шероховатым полушепотом, напоминающем мурчание кота, пусть и до смерти больного, охрипшего. У него получается всë лучше, но согласные все равно чеканные очень и рычащие.       Под своим плащом он шевелится незначительно, кряхтит, когда вынужден привставать, чтобы в карман себе залезть, нащупать там злополучную фигурку и вытащить на воздух, Юкхею показать.       — Ворона.       А Юкхей смеется тихо, потрясываясь, и мозги Минхëна от этой тряски, кажется, внутри черепа в разные стороны елозят, о стенки ударяясь.       — И ты еë таскаешь? — парень удивлëн очень искренне, да так, что даже ягоды осторожно на пол подле себя кладëт, освобождая руку, чтобы ладонью ту в выпрашивающем жесте протянуть.       — Конечно, — для Минхëна этот вопрос глупым кажется, отчего он недовольно брови к переносице сводит, отдавая деревяшку. Не считает нужным даже пояснить, отчего именно ту с собой повсюду носит.       А Юкхей и не спрашивает. Рассматривает внимательно потёртую вещицу, что успела обзавестись несколькими царапинами, пока ту по всему королевству носили. Её купили не ради вороны, а чтобы деньги, отданные Воном в добром жесте, не посчитали за милостыню, способную достоинство уязвить. И Минхёну в итоге всучили, чтобы не занимать место в собственной сумке.       Никто не мог ожидать, что это станет важным для нелюдя. Он оказался крайне привязчив к вещам, что доставались от других. Сапоги эти, Бруной отданные, плащ, что пришлось перешить в совершенно иную вещь, жук, камни, редкие ветки в сумке. Всё это парень отдавал с огромной неохотой, защищал ревностно и искренне тосковал, когда лишался. Кажется, новый свой плащ он так до конца и не принял, пусть портные в замке и старались изо всех сил сохранить как можно больше старой ткани.       Минхён обладал совсем иными ценностями, что каждый человек посчитал бы не заслуживающими внимания, и Вона это влекло. Влекло, ведь сам Юкхей никогда раньше не знал, что можно дорожить мусором, а теперь всецело это бережное отношение разделял, видел дороговизну вещей, доставшихся бесплатно, но по чьей-то доброте или эмоциональному порыву.       Он ведь и сам в навершие меча вставил тот камушек, что Минхён дал, и ни разу не пожалел, даже когда Кунхан заметил и посмеялся над нелепого вида минералом.       Нисколько он не нелепый.       И до того Юкхей выглядел увлеченным разглядыванием этой безделушки, что Минхëн не рискнул ему мешать ни вопросами, ни упрëками, коих немало скопилось. Понемногу осознание приходило о существовании вещей, не зависящих от них обоих, но способных попортить жизнь, если с ними не считаться. А считаться с ними Минхëну трудно было.       И за размышлениями парень не заметил, как чужая рука, в пальцах осторожно держащая деревянную фигурку, медленно опустилась на ковëр рядом с алыми пятнами ягод.       — Ты мне ворону-то отдай, — Минхëн шепчет, чтобы тишину не разрушать, и пальцами тянется, однако не достаëт.       А в ответ ничего. И дыхание у Юкхея спокойное, глубокое, грудь под слоями одежды вздымается мерно, голова тяжелая, что собственную, под нею покоящуюся, не поднять.       — Юкхей?       Значит, остаëтся чуть поелозить, чтобы спину о дверь резную почесать, и спать.       И просыпаться со стиснутыми болью висками, звоном в ушах и рябью перед глазами, мокрым, как сточная крыса, ведь в уличной одежде до одури жарко, а в покоях — тепло.       Минхëн, лишь веки слипшиеся продрав, не осознает, где находится, каждый силуэт и цвет видит незнакомым, почти ругается на клятый красный потолок, подрываясь, чтобы рывком сесть на свой многострадальный хвост, прижатый столь же натерпевшимся за дни в седле задом. Он навряд ли понимает, кем сам является — больно отвратительно спал.       Здесь темно, камин прогорел до серых углей, душно и как-то слишком мягко, что тело не ощущается, а эта здоровенная человеческая фигура в самом углу просто ужасает до мурашек, заставляет отскочить подальше, услышав лëгкий звон. Он на кровати, всë ещë одетый до самого плаща, на все пуговицы застëгнутого, разве что без сапог, что остались на полу — те видно боковым зрением, если чуть наклониться в сторону. Но только боковым, ведь отвести взгляд от фигуры не получается, и Минхëн весь напрягается, перья, под одеяниями незаметные, распушает, уши к голове жмëт недобро.       А силуэт не колышется даже. Очень плохо спал парень, что принял неизвестную штуку, накрытую тряпкой, за человека, от вида которого едва бешеное сердце в груди смог удержать. Не знал даже, что возможно настолько неудачно прилечь на часок, а затем проснуться и имени своего не помнить, от каждой тени отскакивать и потом обливаться. Ещë и звон этот.       Звенела ложка, сложенная на краю тарелки, что на деревянном подносе стояла, полная всякой всячины. А сам поднос неосмотрительно на кровати оставлен, будто не существовало вероятности, в которой Минхëн тот неосторожно скидывал на пол со всем содержимым.       И ведь правда не существовало — жизнь научила спать быстро и неподвижно, чтобы за тень на ветке сходить, и некто, оставивший еду, это хорошо знал.       Юкхея в покоях не оказалось — пришлось даже под кровать заглянуть, чтобы удостовериться. Под кроватью вообще никакого пространства не было, и Минхëн носом о деревянную стенку ударился, когда слишком быстро наклонился. Ночь становилась всë хуже.       Зато на тарелке той несколько кусков разноцветного мяса, что пахли очень по-разному, словно принадлежали разным животным и изначально были частью разных блюд. Какие-то незнакомые овощи, орехи, сушеные пахучие травинки, целых четыре куска хлеба, тоже разноцветного, но, к сожалению, свежего. Минхëну бы чëрствый сейчас пригодился. А рядом с блюдом чашка глубокая, до краëв наполненная чем-то белым, подобно свежему снегу.       Жажда его, несомненно, мучила до саднящего горла, но к новому парень был настроен со скепсисом, чаще даже с настороженностью. Пахло это нечто вполне сносно, выглядело прилично и опасностью не отдавало, а все равно через себя переступать тяжело.       Оттого Минхëн, схватив ломоть хлеба, ступает по ковру через всë тëмное пространство, на себя тянет створку двери и в столь же тëмный коридор голову суëт — никого. Один лишь сквозняк босыми ногами шлепает и в окна постукивает, светлые стены шорохом щекочет. Гадко, когда местность незнакома и запутана, но в разы гаже, если рядом никого, способного в этих лабиринтах разбираться.       Откусив хлеба, кривит лицо парень очень даже заметно, дальше не идëт, а только дверью раздраженно хлопает в надежде, что так она крепче закроется. Не хватало ещë, чтобы по этим ночным коридорам кто-то шастал и случайно гарпию нашëл, решив, что это злые намерения ту привели в королевские покои. Минхëн в жизни своё нахождение здесь никому объяснить не сумеет.       А ещë он в упор не помнит, когда успел на кровать перелезть, да и знает, что в здравом уме не стал бы в жизни на человечье ложе устраиваться. Ему и на полу хорошо было, не жарко и не холодно, а на Юкхеевом плече и вовсе почти идеально, пусть тот его и зажал немало своею тяжелой головой.       Привычка Юкхея уходить внезапно, оставляя просыпаться наедине с собой в наиотвратительнейших местах, стала для нелюдя неприятной неожиданностью. Хуже от осознания, что всë это — лишь начало.       Еда еле в глотку лезет от сухости, а Минхëн все с тем же недоверием на чашку косится, боком к ней стоит, будто не хочет, чтобы бездушная емкость заметила его взгляд. Никто, кроме Вона, не был осведомлен о пристрастии гарпии к хлебу, и это было веской причиной полагать, что за ужин ответственен именно юный принц, так заботливо положивший всего и много. Юкхей уж точно не стал бы дорогого друга травить, ещë и так неосмотрительно. Столь топорный план Минхëн бы мигом раскусил.       Но белая жижа, лишь войдя в милость, умудрилась порадовать, оказавшись нежной и жирной, очень насыщенной и обволакивающей, чуть отдающей звериной шерстью.       Так он стоит посреди покоев, подобно столбу, и понемногу отпивает, силясь понять, что именно такое ему подсунули. И хлеб то мягкий в середине и хрустящий по краям, и мясо легко жуëтся — всë это странную радость вызывает и приводит в чувства.       Сам для себя Минхëн решил, что ему не понравилось. Не могла еда быть такой никакой, не имела ценности, если ради неë не приходилось зубы ломать в попытке откусить. Все ещë, кажется, жил прошлым, где все съедобное изначально ползало или покоилось под землей так глубоко, что рыть приходилось часами. Всë, что доставалось легко, оказывалось ядовитым, но в этот раз парень чувствовал себя в безопасности большей, чем когда-либо.       Он даже позволил себе ходить, в темноте рассматривать картины на стенах, держа в одной руке чашу, а в другой — то кусочек мяса, то краюшку хлеба. Возвращался порой к кровати, чтобы чего нового с тарелки взять, а затем вновь изучал.       Все-таки, излишне. У каждого рисунка даже рамы разные, все резные и посеребрённые, но в рельефах отличные. Вся мебель гладкая, без единой зазубринки или царапины, словно новая, ковëр без даже одной выбивающейся шерстинки. А тумбы пустые, как и сундук, на который, к несчастью, камни разноцветные крепились намертво. Минхëн вовсе не пытался один отколупать, чтобы прикарманить — просто проверил, сколь плотно сидит, разумеется. И расстроился, ведь на совесть мастер, изготовивший эту роскошь, каждый элемент инкрустировал.       Он старался ничего особенно не трогать, чтобы случайно не испачкать. В основном круги наматывал по довольно большому помещению, разглядывал всякое, у камина погасшего сидел и дул на угли, чтобы те очень тускло остатками оранжевого светились. Дул, пока голова не закружилась. Но кое-где не мог противостоять порывам исследовать наощупь. Так он сперва облапал сундук в поисках какого скверно закрепленного камушка, потом по всем горизонтальным поверхностям поводил, так ни пылинки не отыскав.       Неужели Юкхей в таком месте жил? Он никак не создавал впечатление педантичного человека, способного не то, чтобы наводить порядок, но и просто поддерживать его. Вечно был себе на уме, в перекошенной рубахе и с волосами, что в глаза лезли, к губам липли. Мог и на земле спокойно спать, и в грязь падать, нисколько к той отвращения не испытывая, зашивать раны конским волосом — много чего по-людским меркам противного делать.       А здесь будто не по-его всë. Не покидала голову мысль, что не просто так Юкхей решил развалиться прямо у двери, пусть до постели всего дюжина шагов оставалась — юноше также непривычно было после многих лун странствий возвращаться в богато обставленный дворец.       Пугала ли Вона эта фигура, ютящаяся у стены и изрядно потрепавшая нервы Минхëна? Нелюдь ведь к той не подходил, а все равно наблюдал, ожидал, что та вот-вот зашевелится, скинет тяжелую ткань и бесчинствовать начнëт.       Раз не желает та раскрывать свои секреты, то Минхëн лично заслон снимет и выяснит, что именно там прячется.       Он долго ходит вокруг да около, головою качает, чтобы под разными углами смотреть, и даже одну руку освобождает, решая чашу отставить, но кусок хлеба продолжить жевать. Не двигается. Ждëт, когда нечто под тканью первым себя проявит, пусть где-то в душе и догадывается — инициативы не будет.       А затем пальцы разминает, сжимает и разжимает кулак, оставляя на ладони белые полосы от когтей, набирает полную грудь воздуха. Он не боится, ведь страх всю жизнь отвергал, но испытывает легкое покалывание на загривке, странный мандраж и щекотку там, где перья вне его воли движутся. На особенном, подсознательном уровне чувствует опасность, исходящую от этой вещи, но защищаться не торопиться, чтобы местным стенам и кроликам с картин глупым не показаться.       Прикасается к ткани, плотной и прочной, шершавой с крупным плетением, столь же шершавыми обветренными кончиками пальцев, что издаëт неприятный уху сухой звук. Отодвигает неторопливо полотно совсем немного, чтобы лишь кисть под него просунуть, и видит теперь их две. Две когтистые идентичные друг другу ладони, прикосновение которых друг к другу обжигает мертвым холодом.       Минхëн видел достаточно — ему эта вещь не нужна. Отняв руку, он прячет ту под плащ, заводит себе за бедро, будто из-под покрывала может вылезти точно такая же и утянуть внутрь, схватившись ледяными, твëрдыми пальцами. И снова хлеб кусает, взгляда не сводя с высокой тени. Пятится спиною к кровати, осторожно и бесшумно ноги передвигая, а затем подпрыгивает, чтобы на мягкой перине оказаться. На ощупь находит новый кусок, свободную руку занимает чашкой.       Кусает и пьет, а взгляда отвести не может от едва колышущейся ткани. Он еë случайно побеспокоил, и та качается еле заметно. Так он с неë глаз не сводит, даже когда движение прекращается.       И он намерен съесть всë, даже не моргая, ведь привык подолгу смотреть на беспокоящие его вещи в попытке запугать или успеть вовремя среагировать, если те поведут себя ненормально. Так ему приходилось следить за редкими птицами, неподвижно и тихо выжидая, когда те бдительность ослабят, позволив накормить себя и брата. И так же по ночам неотрывно удавалось наблюдать за точками факелов на дальней дороге, где люди изредка проходили не то мимо, не то со злой целью — заиметь золотую гарпию.       На блюде остаëтся последний кусок мяса, когда за дверью, столь далеко, что, наверное, в самом начале коридора, звучат шаги. Тяжелые и уставшие, неровные, они стремительно приближаются, не будучи знакомыми ни по мотиву, ни по ритму. В королевском крыле никого, кроме самого Минхëна и, если пожаловал не местный обитатель, то пришли за ним самим, притаившимся в тëмных покоях и враждующим с накрытой тряпкой махиной.       Даже оказавшись опасно близко, шаги эти знакомыми не становятся, а все равно парень не оборачивается. Человека он победит. Думает, что победит, как думал про западного бастарда, но это ведь совсем другое. Нелюдь тогда не был готов к стычке, растерялся из-за невиданного ранее оружия, а теперь знал наверняка, что в темноте ему равных не будет даже без кинжала, что оттягивал пояс.       С тем, что под тканью, Минхëн не справится — оно опаснее, поэтому заслуживает внимания больше, непрерывного наблюдения, полной готовности к беде. Он этой штуке не доверяет сильнее даже, чем любому из человечьего народа.       Стучат. Всего три раза негромко, а эхо по полупустому коридору все равно разносится оглушительное.       — Боец?       Господина Чон Джэхëна парень узнает лишь по голосу, но скорее по обращению, лишь этому человеку свойственному. И тут же оборачивается, силясь быстро запихать в рот последний кусок еды с тарелки, раз уж дали.       Господин Чон вздрагивает, что для него вовсе не было обычно, а затем головою качает в сторону, откуда и пришëл.       — Меня предупредили, что ты в темноте будешь сидеть.       И правда — у людей не принято трапезничать во мраке, да и тут на тумбе свеча стоит не начатая, будто специально оставленная, чтобы от камина ту осторожно поджечь. Минхëну ничего из этого не надо, ведь он ощупал в этих покоях почти всë, а восковой столбик лишь сейчас заметил, совершенно упустив тот изначально из виду. Хорошо видел в любое время, неплохо ориентировался на ощупь при необходимости, считал, что есть лучше в темноте на случай, если еда не слишком привлекательная. Только вот и ворону деревянную, подле свечи на самом видном месте оставленную, он также лишь сейчас заприметил.       А Господин Чон зашëл, увидев на королевской постели из-за скрытых под плащом перьев неестественно крупное существо, тут же на него голову обернувшее и сверкнувшее глазами. С набитыми щеками Минхëн, должно быть, не внушал страху, сколько хотел бы при лучших обстоятельствах, но в темноте, все-таки, имел куда больше звериных черт.       Либо проблема краткого замешательства была вовсе не в нëм. Как-то странно и неустойчиво располагался Джэхëн, в одной руке держащий факел, а второю опершийся на створку двери, что оставалась закрытой. И взгляд-то у него чуть затуманен, и походка незнакомая. Минхëн изначально грешил на короткое общение, пришедшее всецело на поход к столице, в котором приходилось через снег пробираться верхом. Не представилось как-то момента услышать, как мужчина по ровным полам ступает. А теперь нелюдь думал, что дело в явном дурмане и отчетливом запахе вина, что едва ловил чуткий нюх.       — Юкхей просил тебя, — но звучал тот на удивление трезво, неотличимо от обычного, — идешь?       Глаза заслезились. Минхëн так привык не моргать, пока следил за тканным покровом, под который так опрометчиво полез, позабыв, как больно смотреть на свет, что в ладони сжимал Господин Чон. Так парень недолго посидел молча, с усилием и болью в горле проглотил ставшую до странного сухой еду, а затем осушил чашку, чтобы моментом сытости воспользоваться на полную.       Поднялся, скрипнув периной, недолго на месте постоял, вглядываясь в услужливо ожидающего человека, ворону свою в карман опустил, где ей место, и капюшон накинул. Все-таки, Чон теперь другим малость казался, пусть и говорил знакомым голосом, а это уже было причиной достаточной для настороженности. Вот только Джэхëн оставался собою, крайне понимающим и знающим ко всякому подход, отчего отошëл чуть от порога, оставляя места достаточно, чтобы лесной житель мог пройти, не столкнувшись с ним плечами.       От мужчины не только вином пахло, но также травой. Не просто травой, но названий всяких ростков и цветов Минхён попросту не знал, чтобы даже предположить, какой именно. Ещё по осени, когда они с Юкхеем путешествовали, преодолевая огромные расстояние и пересекая обширные луга, приходилось чувствовать подобное. Парень точно знал, что нежная нотка принадлежала продолговатым фиолетовым цветам, растущим обычно вдоль песчаных дорог, пока свежая — похожим на крапиву низким кустам. Крапиву он знал, потому что прикосновение к той было весьма запоминающимся. Каждое из множества.       Господин Чон хотел было позволить Минхёну идти впереди, но, поскольку нелюдь дороги не знал, безмолвно они договорились, что Джэхён будет путь прокладывать, а второй ему след в след ступать. Они не пошли тем же путем, которым сюда прибыли, а завернули к витой лестнице, даже не столкнувшись со стражей. И тут же Минхён пожалел, что вообще решил согласиться на эту авантюру.       Он думал, будто во дворце более лестниц ничто не сможет возненавидеть, но их винтовые родственники оказались многим хуже. Узкие, с крутыми ступенями, они заставляли и без того болезненную после сна голову кружиться. Ноги не удавалось передвигать быстро, приходилось опираться на стену, чтобы не утратить равновесие, и глядеть только в пол. В мыслях никак не могла укорениться мысль, что плоскость, по которой удалось пройти минуту назад, сейчас находилась уже над головой — такого попросту быть не могло.       Верно было предположить, что они с Джэхёном находились в одной из башен, служащей лишь для того, чтобы иметь в себе сотню-другую этих ломающих правила мироздания лестниц. Осталось выяснить, что же такого имелось наверху.       Зато внизу ничего нового. Здесь они уже прошли мимо пары охранников, что напоминали более всего неподвижные статуи, не разменивающиеся даже на приветствия и поклоны. Такие не должны были Господ беспокоить ни единым звуком, ни шевелением даже, притворяясь лишь элементом декора, способным в нужное время преградить дорогу. И на тех внимания никто не обращал. Вот, кем Минхёну понравилось бы быть.       До него так всецело и не дошло, что в этом дворце придётся жить, но одно уже не давало покоя — ни одной каменной, укрытой коврами тропы запомнить не удавалось. С каждым поворотом, с каждой новой развилкой Минхён терял надежду ещё хоть раз пройти тем же путём. С трудом даже представлял, как любой дорогою самостоятельно доберётся из одного знакомого помещения в другое. Господин Чон Джэхён не сможет быть рядом всегда, и это вызывало смешанные эмоции, ведь одной своею половиной Минхён был рад, что подозрительный человек рано или поздно отвяжется, а с другой — рисковал умереть под лестницей без чужого назидания. Всё в его мыслях теперь сводилось к смерти под лестницей.       Радовало, что подвыпивший Господин Чон шёл примерно с той же скоростью, которую мог себе позволить раненый нелюдь, а это значило, что Минхён по здоровью уже нагнал весьма выдающегося представителя людского народа, пусть тот и пребывал в сомнительном состоянии рассудка.       По пути им встретилось ещё четыре пары стражников, несколько более щадящих лестничных пролётов, а также Господин Им, вальяжной походкой проплывший мимо с тем же заинтересованным взглядом. Видно, никто не мог одёрнуть этого мужчину вне присутствия Его Высочества, но на сей раз Минхён не спрятался, исподлобья всматриваясь в чужие заискивающие глаза до тех пор, пока лорду не стал этот контакт причинять явное неудобство.       — Меня беспокоит твоя левая рука, — неожиданно начал Джэхён вполголоса, — у вас ведь это рукою зовут?       А Минхён думал, что, наверное, зря рискнул. Люди всегда подсознательно взгляд отводили, и это удобно, вот только отводили оттого, что чувствовали нечто неладное. Подобное могло отвадить нежелательных наблюдателей, но также приближало Минхёна к разоблачению. Господин Им его уже в чем-то подозревал.       — Рука, — пожал он плечами, — крыло. Мне не важно.       — Пусть будет рука, — а тот, всё-таки, пошатывался, пусть говорил складно, — болтается левая. Почему ты попытался остановить ею меч тогда?       На сей раз Минхён промолчал не из вредности, а потому что не знал ответа. То был порыв, попытка защититься ценой всего, смешавшаяся с не до конца оформившимся пониманием опасности. Он ведь никогда не умел верно рассчитывать риски, то заведомо опасаясь безобидных на деле вещей, то кидаясь на явно непреодолимую угрозу так, словно действительно верил в благоприятный исход.       — Ты ведь и на вид не глупый, — а вино, которым пах мужчина, явно язык развязывало, — да и вообще… Я просто вижу, что ты слишком сообразительный, чтобы так необдуманно действовать.       Оказалось, Господин Чон явно был мнения о Минхёне лучшего, чем думалось поначалу. Возможно, лучшего даже, чем сам нелюдь о себе имел. Подобными вещами его было до ужаса легко пристыдить, ведь про Джэхёна парень думал почти гнусные вещи, рассчитывая, что это взаимно. Хорошее, почти дружеское отношение Чона делало Минхёна, настроенного беспричинно подозрительно, последней скотиной.       — Один раз предложу, пока в настроении, — тот замедлился, почти остановившись, чтобы второй смог его нагнать и поравняться, будто без взгляда глаза в глаза разговор был обречён, — могу научить обращаться с оружием. Тебе это понадобится, если хочешь остаться, а Его Высочество тебя натаскать в этом деле не сможет.       — Отчего же? — вполголоса кашлянул Минхëн, умудрившись, пусть даже очень тихо, выразить все свое негодование.       У него ведь имелся большой расчёт на помощь именно Вона, потому что с ним легко. Юкхей хороший боец, пусть по слухам и трусливый, где-то даже жалкий. Он многое знал и умел, точно мог поделиться опытом и верно тот подать, терпеть всяческие неудачи и с улыбкой разжëвывать одно и то же. А ещë Юкхей очень сильный — противника достойнее не сыскать.       — Он ведь тебя жалеть будет.       Господин Чон был прав. Такое Минхëну не подходило, и по поводу руки своей левой он думал даже, что едва ли научится держать ту в безопасности, пока не совершит роковую ошибку, способную научить уму-разуму. Только вот учиться на ошибках не слишком эффективно, если ценою всего одной будет целая конечность.       — А что взамен?       Так они дошли до торга, что уже означал серьезность Минхëновых намерений и неподдельное желание учиться.       Факел еле слышно потрескивал, а эхо глухих шагов отскакивало от стен, пока Господин Чон недолго молчал, будто о чëм-то думал или, может, в уме считал золотые монеты, способные сойти за достойную цену. Те самые, которых Минхëн нисколько не имел.       А затем мужчина голову повернул и посмотрел на нелюдя долгим, очень хмурым и серьезным взглядом, недоверчивым и почти раздраженным. Все равно одурманенным.       — С ума не сходи, боец. Мне с тебя брать нечего.       Это было правдой, но Господин Чон по незнанию задел внутри Минхëна нечто болезненное, переживающее от нехватки «своего» и «личного». Хоть чего-то, чем нелюдь мог бы располагать, кроме самого себя — сильного, но бесполезного, покрытого перьями дешевыми, что воздух.       Предложение Господина Чона из услуги превратилось для парня в подачку, кинутую почти с отвращением и жалостью, ведь парень в том бою, видно, показал себя отвратительно. Юкхей после этого лишь неумело его успокоил, восхитившись стойкостью, но, должно быть, наврал, чтобы Минхëн, и без того нервный, не расстраивался пуще прежнего. Это уже куда более на правду походило, а значит — он все-таки проиграл в очередной раз. Ни разу в жизни не победил.       Сжав челюсти, Минхëн глядел себе под ноги, хмурый до невозможности. Он желал учиться, чтобы уметь стоять против людей с оружием, но гордость не позволяла согласиться на столь топорное предложение. На сей раз нелюдь не готов был ею поступиться.       — Настолько плохим человеком ты меня видишь? — в звуки топота вмешался бархатистый смех, — я просто думаю, что твоя воля к жизни растратится зря, если ты умрëшь от какого-нибудь слабака с ножом лишь потому, что сам не умеешь с ним обращаться.       И снова. Это было справедливым, потому что до последнего слова правда, но Минхëн, внешне спокойный, воспринимал всё в упрëк. Он ведь действительно не умел, но слышать об этом от кого-то, кто не был Юкхеем, не желал нисколько. Достаточно, что сам про себя всë знал, но подтверждений от окружающих ни в коем случае не ждал, чтобы лишний раз в собственной несостоятельности не убеждаться.       Всё упиралось в человеческое оружие. Не существуй его, не носи каждый с собою в это тяжелое время что-то острое или в ином ключе смертоносное, Минхён мог бы опасаться лишь толп и скоплений, имея сил и выносливости достаточно, чтобы в безоружных схватках победу одерживать.       — Ещё в настроении? — несмело спросил он.       — Уже в чуть меньшем, — прозвучало уже тише.       Им навстречу шёл Сяоджун, так по неизвестным причинам ненавидимый Господином Чоном да и Минхёном тоже. Тот неловко оттягивал украшенный воротник подальше от шеи, словно не был привыкшим к хорошему, шёл по самому краешку длинного, на весь коридор, ковра, будто испачкать тот боялся. Обычный парень, весьма скромный и на первый взгляд добродушный — казалось, с Джэхёном они уж должны были поладить, однако второй смотрел на Сяо так, словно знал что-то большее.       Минхён не стал ничего говорить, пока существовала даже малая вероятность, что не жалуемый ими человек мог услышать. От него пахло лишь травами, но не алкоголем, когда удалось, наконец, пройти мимо. Тогда Сяоджун выказал удивительную услужливость, не взглянув никому из двоих в глаза, даже головы не подняв, уже осведомлённый о не слишком хорошем отношении к себе и, возможно, чуть этому огорчённый.       И вновь нелюдь ощутил, будто делает нечто неправильное. Этот парень выглядел очень искренним, когда общался с Его Высочеством, также и к Господину Чону не выказывая неприязни, как бы сам Джэхён ни был настроен к нему. Да и к гарпии, о чьём происхождении точно знал, относился разве что с тихим интересом, спросив даже у Вона перед тем, как заговорить с Минхёном непосредственно.       Но вопрос тот задал неприятный и жестокий — об этом нелюдь вспомнил, когда обернулся на юношу и увидел, как тот обернулся в ответ, будто спиною чувствовал взгляд. И смотрел Сяоджун жалобно, пока Минхён, отринув недовольство, разве что растерянно. Хотел знать, что именно с этим человеком не так.       Впереди виднелся тупик, оканчивающийся воротами даже более крупными и роскошными, чем встречающие на входе в королевские покои. По обе стороны от тех неподвижными статуями располагались двое стражей, закованных в латы и вооруженных пиками, служащими скорее для устрашения и не слишком полезными в узких ходах. Настоящим оружием, способным защитить нечто, спрятанное в следующем помещении, служили мечи, также имевшиеся при этих людях.       — Решил? — во весь голос поинтересовался Господин Чон.       Минхён никак не мог привыкнуть, что во дворце есть люди, присутствия которых можно и нужно не замечать, продолжая близ тех вести обычную жизнь. Поэтому вслух отвечать не стал, остановившись у ворот и кивнув мужчине, вставшему на месте даже раньше и этим самым выказав намерение не идти дальше.       — Я за тобой приду.       Подписал ли он себе смертный приговор, согласившись на очередную глупость, парень не понимал пока. Знал только, что это хорошая возможность овладеть человеческим боевым искусством через одного из самых уважаемых Юкхеем людей. Возможность выведать, что именно Джэхён скрывал и от чего казался подозрительным.       Затем мужчина ушел всё тем же неторопливым, но уже более ровным шагом, будто прогулка по обширным территориям дворца того отрезвила. Оставшись напротив плотно закрытых ворот, меж двух недвижимых дозорных, Минхён ощутил себя беспомощным и, более того, преданным. Бросить его среди людей, в тупике коридора, который парень совершенно не запомнил — поступок жестокий, но, кажется, вполне осознанный. Господин Чон словно знал, в какой ступор вгонит нелюдя, поступив подобным образом.       Собравшись с силами и всё-таки приняв правило, согласно которому стражу нужно игнорировать, Минхён потянулся ладонью к двери, почти упёрся в ту, но тут же руку одёрнул, заметив вовремя, как эти двое ему уже открывают. На сей раз парень не надел перчаток, и любое неосторожное движение кистями вне плаща могло навлечь беду.       В лицо тут же ударил тёплый, почти горячий и душный воздух. Всё помещение было заволочено лёгкой полупрозрачной дымкой, густо пахнущей травами и мокрым камнем, сладким вином и совсем немного деревом, гниющим десятилетие в топком болоте.       Лишь оказавшись внутри, услышав, как ворота за спиною захлопнулись, Минхён ощутил небывалую усталость и тяжесть, словно вся его одежда мгновенно промокла до нитки и стала весить не меньше сотни фунтов. Здесь жарко, сложно дышать и видеть настолько, что глаза хочется протереть, лишь бы внимательнее рассмотреть четырехгранные колонны, выложенный большими мраморными плитами пол и сферический потолок, покрытый мелкой мозаикой всех оттенков синего и голубого, от самого глубокого до почти белого, подражающего облакам. Вот опять — люди закрыли небо каменным сводом, чтобы на том уже изобразить фальшивое небо.       — Будешь стоять? — голос Юкхея мягок и впервые за долгие дни расслаблен, — нравится потолок?       — Нет, — а Минхёну, на самом деле, нравится. Что-то имелось влекущее в разнице и искусственности цветов, в упорядоченности оттенков, какой в природе не встречалось. Разумеется, со стороны людей глупо нарочно лишать себя одного, чтобы пытаться затем это воссоздать вручную, но выглядело это волшебно. Тут, должно быть, и дождя никогда не бывает, туч и слепящего глаза солнца, ночи не наступает, пусть и всегда мрачно из-за небольшого количества свеч и полного отсутствия окон.       Окна куда-то пропали ещё пару развилок назад, и Минхён никак понять не мог, на какой высоте находился. Склонялся к мысли, что где-то под землей, ведь в противном случае не видел причин сделать хоть одно малюсенькое окошко, чтобы было, чем дышать.       Юкхей негромко посмеялся, точно углядев несостыковку в ответе и том взгляде, что нелюдь устремлял наверх, не в силах перестать разглядывать человеческое творение.       — Жарко, — пожаловался Минхён на очевидное, опустив, наконец, голову, чтобы найти глазами Вона.       Тот расположился в широкой купели, что находилась прямо в полу и по форме напоминала очень скруглённый цветок. Занимая почти треть всего зала, она и была эпицентром пряного запаха и началом клубов пара, полнивших всё помещение. Юкхей виднелся на самом её краю, погруженный в зеленоватую воду по плечи и локтями упёршийся в борт.       Как-то Минхён из-за этого потолка упустил, что главным объектом в зале была именно купель, вмещающая в себя столько воды, что весьма высокий Вон мог в той почти плавать. И какими только силами ту умудрились нагревать столь сильно, что она выглядела не тёплой даже — горячей.       С осторожностью парень подошёл к бассейну, остановившись рядом с другом, что тут же голову задрал, чтобы смотреть в чужое лицо. Минхёна интересовало другое, и он глядел в мутно-зеленую воду, из которой дно не казалось. Видел только широкую, чтобы сидеть, ступеньку, на глубине достаточно большой.       — Прыгай, — с улыбкой произнёс Юкхей, обращая на себя внимание.       С другой стороны от него стояло большое округлое блюдо из натёртого дерева, а на том располагались уже изрядно подъеденные куски сыра, соленья и вяленое мясо, которого, как старшему думалось, им и в дороге хватило, чтобы больше никогда в жизни не желать не то, чтобы пробовать, но и видеть. Казалось, в странствии столь сухая и насыщенная солью еда должна была осточертеть достаточно, чтобы Юкхей той в рот не брал.       Всё объяснил находящийся примерно там же изящный кувшин с узким горлышком, наполовину заполненный вином, что ярко пахло на всë помещение. А также опустошённый серебряный кубок с покрасневшими от жидкости внутренними стенками. С разных сторон купели виднелись ещё три таких же — из тех точно пили Сяоджун, Господин Чон и Господин Им. И этим людям наверняка страшно весело было, раз Господин Чон позволил себе напиться.       Проследив внимательно за чужим заинтересованным взглядом, Юкхей расценил тот неверно, но это вовсе не помешало ему вынырнуть из воды до лопаток, в одну руку взять кубок, а другой налить ярко-багровой жидкости из кувшина. Движения его были до странно плавными, а все-таки не особо ловкими — Минхëну даже показалось, что парень на короткое мгновение забыл, за чем именно тянулся, или просто случайно промахнулся мимо сосуда. Лил он медленно, пока до половины кубок не наполнил, но затем остановился, подумал немного со взглядом отсутствующим, и продолжил. Так по итогу вино это достигло краëв и за те перелилось, окрасив чужие пальцы багровым. Юкхей определëнно был столь же опьянённым, что и Господин Чон, а может, и даже сильнее, что странно, ведь вина в сосуде отсутствовала лишь половина, а второй навряд ли можно было так напоить четверых человек.       Так Минхён думал, пока не прошёл по краю купели до небольшого бочонка, не пихнул тот ногой и не нашёл совершенно пустым. У людей имелось странное понятие развлечений, но у самого Минхёна не было никаких.       — Не много для четверых? — тихо спросил Минхён, с интересом обернувшись на Вона, что громко отхлебнул из чаши, чтобы жидкость перестала литься по локтю на пол, а затем, не упустив момента, языком беззастенчиво провëл по всей длине предплечья, собирая красную дорожку. Признаться, нелюдь впервые видел человека, способного лизнуть собственный локоть.       — Много? — а тот смотрел снизу-вверх, и глаза его, очень светлые и большие, сияющие из-за дурмана, выглядели виновато, будто парень был пойман на чем-то неприличном. Лицо чуть покраснело, а выражение его казалось расслабленным и даже отчасти блаженным, — Сяо не пил. Для троих не так уж много, — затем он лишь плечами пожал, вытянув руку с кубком в предложении присоединиться. Это было крайне наивно, учитывая Минхëнов настрой к алкоголю.       — Не пил?       Нелюдю вообще думалось, что люди все поголовно — выпивохи, потому новость про нового знакомого так всполошила.       — Представляешь? — рассмеялся принц, положившись щекою на предплечье, — он сперва опоздал, оправдавшись, что ходил в церковь молиться, а затем от вина отказался… Причём очень зря.       До того мягким и довольным, согретым до самых костей смотрелся Юкхей, что даже Минхён задумался, не стоит ли ему переступить через очередную свою неприязнь ради него, так невинно предлагающего выпить с этим самым взглядом снизу-вверх. Подошел поближе и неловко присел, вытянув больную ногу в сторону — до конца она не сгибалась даже при всём усилии. Специально подальше от воды устроился, чтобы в ту не угодить ненароком, и также специально не слишком близко к Юкхею. Он ведь еще не решил, будет ли пробовать.       Может, и впрямь в этом кубке что-то имелось, раз Вон выглядел совсем иначе? Куда здоровее, чем в последнюю встречу, безмятежнее и свежее. Волосы его, убранные назад, были чуть влажные и от воды тёмные, кожа отражала свет свечных огоньков, а глаза смотрели пристально, выжидающе и полусонно. Минхён никак не мог понять, насколько тот был пьян, но парень языком ворочал вполне складно, а что вино на себя пролил — так он всегда неряхой был.       И Минхён высвободил из-под плаща одну ладонь, потянулся, чтобы забрать у Юкхея кубок, и поднёс тот к лицу. Пахло и впрямь славно, без лишней кислоты, присущей винам, что доводилось видеть раньше, без гнилой нотки. И по цвету такое оно насыщенное, немного уходящее в фиолетовый, густое, что к переливчатым стенкам прилипало, тёплое.       — Очень крепкое, — с улыбкой проговорил Вон, чуть прикрыв глаза, но продолжив наблюдать, одновременно с этим взяв между пальцев два кусочка рыхлого бледного сыра, один из них отправив в рот.       С трудом нелюдь верил, что и впрямь собирался попробовать человеческое вино, к которому всегда с неприязнью относился из-за специфического привкуса испорченных ягод и фруктов. Только вот Юкхея, кажется, ничто более не волновало, а Минхёну бы тоже жутко хотелось от отягощающих его разум мыслей избавиться и отдохнуть, не задумываясь о возможных бедах, явно готовящихся нагрянуть.       И, к удивлению, это и впрямь оказалось вкусно, когда попало в рот впервые. До того вкусно, что Минхён не глотал, пока обе щеки не наполнил. А затем разочаровался, ведь это была целая половина кубка, которая проглатывалась из-за густоты своей тяжело и обжигала горло болью, драла в груди и до самого желудка. Юкхей ему очередную дрянь подсунул, а парень повёлся, и сейчас сидел, сморщенный и недовольный, сжимающий когтистой ладонью плащ на груди и жадно вдыхающий тяжелый душный воздух. Чувство отвратительное — ему не нравилось ощущение горящего пламени, разливающееся по всему телу.       — И ты это пьёшь?! — несдержанно гаркнул Минхён, закашлявшись, чем вызвал у Юкхея порыв весёлого смеха.       — О, да, — довольно закивал тот, поспешив забрать обратно кубок и также отпить вина, покачав головою и облизнув губы, специально приукрашивая удовольствие, что этот алкоголь доставлял, — Господин Им привёз из своего края. У нас такого днём с огнём не сыскать.       — Больно надо, — не унимался второй. Оно, может, на вкус и ничего, но слишком крепкое, что казалось кипящим внутри.       И это было похоже на привычную Минхёну жизнь. Он возмущался, а Юкхей посмеивался, отводя взгляд и прикрывая рот ладонью, снова непосредственный и милый, не слишком озабоченный взваленной на него ответственностью.       — Сыр? — сквозь улыбку спросил он, протянув второй кусочек, что всё это время держал осторожно в руке, готовый в любой момент предложить.       Минхён принял и закинул в рот, намереваясь как можно быстрее горечь перебить, но только сильнее поморщился. Солёный до ужаса.       — Велить принести тебе сухарей и воды? — обратил на старшего Юкхей свой весёлый взгляд, — как в темнице?       Минхён поначалу кивнул, а затем замер, ненадолго задумавшись. Он не был и капли голоден.       — Не нужно.       — Пришёл рядом посидеть или присоединишься?       Оттягивать момент больше нельзя было. Они неоднократно купались вместе, пока путешествовали, но сейчас к Минхёну вернулось чувство скованности. Он в основном по-человечески выглядел, когда позволял себе при Воне оголяться, а после одного-единственного раза, когда перья свои показал, Юкхей его оставил, пусть в моменте никакого отвращения не показал. Добрым был просто.       Теперь известно стало, что оставил не из-за перьев, но это немало на нелюдя повлияло, ведь недели, проведённые в поисках принца, он вполне справедливо полагал, что виной всему и впрямь может быть его происхождение. Он мог бы отпустить эту ситуацию, если б Юкхей не продолжал вести себя странно.       В замке консорта тот о нелюде заботился, подкидывал дрова в камин и приносил еду, помогал одеваться и перевязывал рану — тоже всякого повидал, ведь Минхёну не удавалось ни крылья, ни хвост прятать. Юкхей просто на них не взглянул ни разу, как если бы те не существовали вовсе. Нисколько своего отношения не выразил. И прикасался всегда исключительно к коже, лишь по случаю задевая перья, но внимания тем не уделяя.       — Снова за своё? — хоть кто-то из окружения считал, что у Минхёна было что-то своё.       — За какое?       — Копаешься.       Минхён промолчал, лишь тяжело вздохнув, а Юкхей к тому поближе подобрался, под водой передвинувшись с тихим плеском. Кубок за собою двинул, но специально держал тот поближе к старшему на случай, если тому, вдруг, ещё немного вина захочется. И смотрел так пристально, пока не приподнялся и не стащил капюшон с чужой головы, тут же следом на место возвратившись.       — Что не так?       Юкхей глядел проницательно, пусть и немного опьянённо, ответа ждал терпеливо и почти не шевелился, лишь еле слышно дыша.       — Ты же знаешь, кто я?       — Отчего же не знаю?       И не нашёл в себе смелости Минхён выразить догадку, что и ему самому горло пережимала. У него сложилось стойкое впечатление, что Юкхей попросту не желал знать, предпочитая обращаться всякий раз к исключительно человеческой части друга. Минхён же был уверен, что в нём нет человеческих частей.       — Я думал, мы это преодолели, — Вон раздосадованно покачал головой, опираясь обеими руками о край бассейна и рывком из того выныривая.       Он поднял небольшие волны, расплескал по полу воду, что почти дотекла до Минхёна, чуть не намочив его плащ, и вытянулся в полный рост, чтобы зайти второму за спину.       А тот лишь вперился взглядом в подбегающую к нему прозрачную лужицу, подчеркивающую мелкие шероховатости камня. Не хотел смотреть на Юкхея, потому как и без взглядов ощущал его присутствие и постоянно слышал дыхание. По шагам мог отличить, какой из них был твёрдым, а на котором юноша пошатывался.       — Стыда ты тоже не знаешь, — лишь хватило нервов пробубнить. Юкхей его нисколько не стеснялся, всякий раз наготу свою выставляя первым, чтобы и Минхёну впоследствии так гадко от этого не было.       — Странно, что его знаешь ты, — парировал Вон, — рассказал кто? Или в лесу у тебя была одежда из листьев?       — В лесу у меня не было листьев, — и это Юкхей должен был помнить, ведь они оба были там.       И он помнил, но нарочно игрался, пытался шутить безобидно, лишь бы напряжение это изгнать. Минхён всегда представал зажатым и до крайности в себе неуверенным, потому что многое утаивал, однако теперь, когда секретов меж ними оставалось катастрофически мало, Юкхей более не видел причин для подобной скрытности.       — В замке ведь всё было хорошо, — вспомнил он.       — В замке всё было плохо.       Юкхей хихикнул. И правда — как он мог ляпнуть такую глупость? Минхён был тяжело ранен и находился при смерти, Кунхан нёс чушь и впоследствии отказался Юкхею верить, король-консорт умудрился из себя не единожды вывести. Вот только нелюдь там почти не обращал внимания на их различия, более всего думая о выживании.       Когда перед лицом, обогнув голову, показались большие ладони, Минхён вздрогнул. Юкхей присел позади него и, будто намереваясь приобнять, положил пальцы на костяную пуговицу плаща, тут же высвободив ту из петли. Нелюдь не сопротивлялся, но и помогать отказался, предпочитая смотреть на лёгкую рябь воды и нервно перебирать пальцами, звонко щелкая когтями друг о друга.       — Сидишь на моём хвосте, — единственное, что удалось произнести твёрдо.       — Неправда, — с легкостью отпустил Вон.       Он ведь точно устроился так, чтобы не доставить никаких неудобств, специально коленями упёрся по обе стороны от пернатого хвоста, самым концом торчащего из-под чёрной ткани. У Минхёна просто страшно тянуло низ спины.       — Джэхён не рассказал тебе, каких приключений ему стоило найти для тебя одежду здесь? — и вновь юноша пытался отвлечь на бесполезные разговоры. Такая тактика Минхёну была по вкусу.       — А он искал?       — Куда, ты думаешь, он ушёл, как только получил ключи от своих временных покоев? — пальцы его спускались всё ниже по мере того, как приходилось тянуться за новой пуговицей, — мы не могли поручить это никому из слуг, чтобы не выдать, кого именно привели во дворец, пусть я и думаю, что все уже знают…       Это Минхёна уже беспокоило. Беспокоило так сильно, что он голову повернул, наткнувшись на чужой взгляд, вполне довольный и нисколько не взволнованный. Кажется, Юкхей мало переживал о конспирации друга, но тот скорее принимал неизбежность раскрытия.       — Ни я, ни кто-либо другой не знал, осталось ли у нас что-нибудь для твоего народа, а он доблестно отправился на поиски и весь дворец с ног до головы исследовал, лишь бы хоть что-то для тебя найти.       — И как?       Они всё ещё друг на друга смотрели, и взгляд Минхёна также безвольно смягчился.       — Что-то нашёл в дальнем крыле, — со стороны младшего донесся не слишком-то добродушный вздох, и после паузы тот продолжил, — это выглядело так, будто кто-то из гарпий в день, когда их перебили, спрятал лучшую из своих рубашек в надежде после за нею вернуться.       Минхён ничего не ответил. Ему видно было, что тема эта и для Вона тяжелая, а кормить горе, когда выдался хоть один радостный и спокойный день, он никак не желал.       С последней высвобожденной пуговицей плащ опустился на пол под дрожащий Минхёнов вздох, а плечи его защекотали лёгкие прикосновения.       — Могу я задать вопрос? — тихо послышалось за спиною, и тут же чужие кончики пальцев, пробравшись через толщу мягких перьев, тронули кожу, заставив нелюдя отвернуться.       — Конечно.       — Ты правда спину себе почесать не можешь?       Приехали.       Что-то внутри парня вскипело от негодования — они с Сяоджуном сговорились, чтобы коллективно ему жизнь испортить. Он ведь так и не проверил, может ли.       Однако на сей раз сумел свою злость подавить, пусть в глазах ту не погасил, когда вновь обернулся и пальцем к себе поманил. Юкхей тоже любил соответствовать чужим ожиданиям, потому заинтересованно наклонился, почти устроив подбородок на плече Минхёна, готовый услышать, что там ему старший собирался прошептать.       Только вот Минхён, вместо всяких слов, набрал в ладонь воды, а затем резким движением плеснул в наглое лицо, по щекам растёр, волосы пальцами растрепал и, наконец, стал довольнее сытого кота.       А Юкхей не отпрянул, с честью приняв свою участь и стерпев, будто осознавал заслуженность этого поступка. Даже когда экзекуция прекратилась, тот не убрал своей головы, смотрел немного огорошенно, вновь свои глаза выпучив и сплюнув попавшие в рот волосы. В его взгляде нисколько озлобленности не находилось.       Наверное, именно поэтому Минхён не ожидал мести. Не ожидал, что младший обхватит его руками, сдавит крепко и начнёт понемногу двигать в сторону воды, намереваясь в ту опрокинуть. Но запаниковал он не сразу. Юкхей — на редкость прелестный юноша, ни разу не поступивший с ним несправедливо. Он просто не мог в действительности Минхёна, не умеющего плавать, отправить в купель, до краёв заполненную горячей водой.       Но тот не остановился, даже когда нелюдь оказался на самом краю и зашевелился в попытке выбраться. На редкость жалкой попытке с дёрганием ногами и бесполезными рывками оперённых рук, что не удавалось высвободить, как ни старайся.       — Это нечестно! — заворчал он, пускай и хотел бы кричать, лишь бы до принца достучаться, пока тот самой весёлой своею улыбкой светил.       На сей раз было и впрямь нечестно, ведь Минхён всего-то малость намочил и без того мокрого Юкхея, а тот собирался его всего окунуть прямо в одежде, притом делал это со всеми старанием и отдачей, какие только имел.       По мере того, как парня насильно приближали к воде, он терял надежду на освобождение, не имел ни единой мысли о том, как из ситуации выпутаться, и мог лишь головой из стороны в сторону вертеть, выражая острое несогласие с происходящим.       С трудом он верил, что Юкхей действительно на подобную подлость способен, но в отчаянии всё-таки вскрикнул отдавшееся эхом «Я не знаю!»       И в прекратившейся мгновенно борьбе нашёл один единственный миг, когда почувствовал себя сильнее Юкхея, в его хватке брешь нашёл, из которой не без труда, но выпутался, воспользовавшись замешательством. И тут же в сторону отклонился, заведя руку за чужую спину и хорошенько на неё надавив, пока плеск не раздался, брызги не полетели и из-под ладони ощущение теплой кожи не пропало. Юкхей скрылся под водой на какие-то доли секунды, оставив за собою скопище пузырьков.       А затем вынырнул, похожий больше на водяного с этими прилипшими к лицу волосами, за которыми и глаз особенно видно не было, руками по зеленоватой глади провёл и приблизился, заставив Минхёна тут же отскочить.       Но лишь немного. Как-то слишком легко он Вона в воду скинул, почти не встретив ответной борьбы, да и парень вполне мог его в падении за рубаху ухватить, за собою бы безо всякого труда утащил, если бы желал возмездия. А расслабляться всё равно нельзя, пусть тот и откинул волосы назад, прокашливаясь от попавшей в нос жидкости, смотрел влажно из-под еле покрасневших век, вновь оказавшись ниже.       — Я бы так с тобою в жизни не поступил, — с улыбкой вкрадчиво произнёс он, а Минхён только уши к голове прижал с опаской, очень навязчиво и понятно недоверие выразив. Очень здорово, что он умел это делать, чего бы на самом деле ни испытывал, ведь прямо сейчас в нём из искреннего было лишь тихое веселье, успешно скрываемое за жестами. Всё-таки, Юкхей очень хорошо полетел.       — Но ты хотел.       — Вовсе нет, — и головою качнул играючи.       Минхён не понял, зачем его примеру последовал, когда то же движение повторил без задней мысли, провалившись в своей попытке казаться грозным. Что уж, он не осознавал даже, что улыбался совершенно беззастенчиво и хитро — так его порадовала пакость.       Наверное, в купель за тем и ходили, чтобы расслабиться. Для того же целый бочонок вина был выпит всего тремя людьми, и этот запах трав успокаивающий витал, свет приглушенный среди стен селился, что лишь ориентироваться позволял, но глаза не резал. И тепло бесконечное делало слабым и ленивым, тянуло прилечь и во вторящий небесным узорам потолок смотреть.       Тишина более не давила, не просила вслушаться в ту повнимательнее, чтобы уловить далëкие шаги или человеческие голоса. Здесь только Юкхей, клубы горячего пара, бокал крепкого вина под бод боком и щекотка где-то в области спины. Зря Вон напомнил.       — Я не пытался даже до спины достать, — честно признался Минхëн, прямо в глаза Юкхею глядя, нисколько не боясь показаться дураком.       Вону ведь можно знать и о хорошем, и о плохом, о волнениях нелюдя и его несчастьях, о вероятности действительно не дотянуться даже кончиками когтей туда, где чешется. Минхëн набрал в грудь больше воздуха, а затем задумался, отчего вообще этим озабочен. И внезапно засмеялся, уперевшись лицом в сложенные бледные ладони. Его один единственный вопрос Сяоджуна так подкосил, действительно заставив гадать и голову ломать над чем-то совершенно безобидным и будничным, житейским почти. Ничья жизнь от этого не зависела, никакой тайны в том не присутствовало. Вопрос этот вообще никакой проблемой не был, но Минхëн до того привык во всëм видеть злобный умысел, что решил, будто ему желают испортить и без того омерзительное последнее время существование. Это ведь сущий пустяк, а парню действительно дурно было всякий раз, как он этим же задавался, стесняясь на людях все-таки попробовать.       А сейчас осознал внезапно, что переживал не о том. Да, его спина чесалась всякий раз, как он об этом думал, а думал он часто. Да, это доставляло определëнный дискомфорт, особенно, если приходилось терпеть неудобство на людях. Но это всë легко и просто, совершенно безболезненно решалось путëм обычного познания.       При Юкхее можно и попробовать, если тот…       — Ты только не смейся, ладно?       А Вон уже смеялся, но тут же ладонью рот прикрыл, будто спрятать спешил собственный прокол. И закивал активно, схватившись за борт и на руку эту устроив подбородок, готовясь внимать и наблюдать, помочь в этом непростом деле.       Минхён же приподнялся, но лишь затем, чтобы спиной к парню отвернуться, чуть того хвостом по лицу не хлестнув. Через плечо обернулся, будто искал не то поддержки, не то свидетеля, чтобы точно понять, насколько оправданным вообще был вопрос. Может, то очередная байка, вроде воровства детей? Эту хотя бы можно было поверить на месте, прямо в купальне, пока Юкхей следил и с энтузиазмом выказывал готовность подсобить в непростом деле. В похищении человечьих детёнышей тот бы очень навряд ли согласился помогать.       Перья в самом деле мешались. Росли от самых плеч, опускаясь над лопатками и не дозволяя носить вещи с хоть сколько-нибудь прикрытой спиной — в ином случае Минхёну подходила бы всякая людская рубашонка с отпоротыми рукавами. Пояс же гарпиевых одеяний мог быть почти любой толщины, но кожа от выпирающего позвонка в основании шеи, ведущая на восемь дюймов вниз, неизменно оставалась обнажённой, чтобы хоть как-то позволять двигаться.       Приличному обществу это никак не соответствовало, даже если в расчёт не брались также специально скроенные под хвост штаны, в которых позорно проглядывался кусок поясницы, оскверняющий взор каждого, не туда взглянувшего.       Юкхеев взор ничто не оскверняло — ему определенно по вкусу приходился вид на основание оперённого хвоста и мягкий рельеф спины, украшенный редкими шрамами от стрел. Минхён в короткие сроки мог исцелить на себе любую несмертельную рану, сколь бы та ни была тяжелой, однако оставленные от них отметины носил всю жизнь. И все эти рубцы получены недавно.       Прожив не одно десятилетие в мертвом лесу, нелюдь ни одной травмы не получил, пускай находился в месте гиблом, всяким человеком избегаемым. А как в людской мир попал, где, как Вон полагал, всяко безопаснее, так страдать начал как от чужих, так и от своих.       — Мог и поскромнее глазеть, — со спокойствием протянул Минхён, оборачиваясь через плечо и одну руку заводя себе за спину. Так он смог дотянуться до основания хвоста, вполне успешно пальцами ощупав от одного бока до другого. Похоже, Сяоджуну наврали про ограниченные возможности лесного народа.       — Да? — на большее Юкхея не хватило.       Так увлечён был зрелищем, даже отступив немного, ведь взглядом не мог вблизи охватить широкий размах серых крыльев, изгибающихся из стороны в сторону и играющих светом на перьях с каждым движением чужих рук. Он помнил габариты придворных нелюдей смутно. Знал, что Ренджун был на редкость мелким от плохой жизни, имел удивительно бесшумное оперение, особенно тому не мешавшее двигаться весьма скромными размерами.       В сравнении с бывшим гувернёром Минхён казался почти огромным. Тот словно и в росте своём превосходил тех гарпий, что обитали раньше во дворце, и весом, пускай малым, но к человеческому весьма близким. Те, что со скал спустились, согласно слухам и впрямь должны быть чуть более крупными, но иных Юкхею видеть не доводилось, чтобы предположить, сколь нормальными были эти до неудобного длинные и широкие маховые перья.       А Минхёну точно было неудобно. Все нечеловеческое в том цеплялось друг за друга, загибалось от давления, когда касалось каменного пола, нарочито громко шелестело и откровенно мешало полноценно заводить руки за спину. Старший умудрился полноценно дотронуться почти до всей спины, зайдя и сверху, от головы, и из-под бочины. И даже обернулся с победной улыбкой, искренне убеждённый, что Сяоджун просто напугать его пытался нелепыми выдумками.       В свою очередь, Юкхей точно запомнил место, которого чужие когти не достигли. И протянул руку, указательным пальцем коснувшись маленькой области, что покоилась между лопаток, тут же вознамерившихся соединиться друг с другом и зажать нарушителя спокойствия.       — Чувствуешь, где трогаю? — и парень смотрел внимательно в озадаченное лицо. Минхён на это лишь нахмурился, пошевелился немного и утвердительно кивнул, — попробуй меня там коснуться.       И, как бы нелюдь ни изворачивался, ни крутился и ни тянулся, что младший мог слышать ход его суставов под кожей и мышцами, тот не достал Юкхеев палец, тут же переменившись в выражении.       — Не-ет, — протянул он, всё также выглядывая из-за собственного плеча, но выглядел не огорчённым или раздосадованным, а скорее недоверчивым, — быть такого не может!       Юкхей обещал не смеяться, но чужие округлившиеся глаза, поднятые высоко брови и озадаченно открытый рот смотрелись на его дорогом друге всегда до невероятного забавно. А раз парень пообещал, то очень старался это обещание сдержать, прикусив обе губы и как следует нахмурившись. Теперь они оба жутко друг друга смешили, но при этом считали смех неуместным, так в тишине и переглядываясь неловко.       Первым отмер Вон, поспешив спрятать натужно-сдержанную физиономию за бокалом вина, проглотить которое не подавившись стоило невероятно дорого.       Но не ему одному хотелось спрятаться, поэтому Минхён вернулся к привычному своему положению, теперь разрешая принцу смотреть разве что в белую спину.       — Это тебя расстраивает? — голос Юкхея тише плеска воды, что тот издавал всякий раз, как решал двинуться.       Долгое молчание означало лишь, что Минхён снова задумался, зарылся в себя или, что вероятнее, проигнорировал нарочно. Пока ухо его не двинулось.       — Меня это бесит, — весьма доходчиво, — как с этим жить?       Ничто не раздражало парня сильнее неудач, а эта была вопиющей в своих глупости и нелепости. Не суметь дотянуться до собственной спины — стыд и позор! Каждый на свете человек мог это сделать, что делало Минхёнов проигрыш ещё более отвратительным и несправедливым. Не мог ведь он быть хуже людей?       — Я мог бы найти для тебя палку, — и плеск воды начал понемногу отдаляться, — такую, знаешь, с изгибом. Спину чесать.       Когда Минхён всем телом крутанулся, чтобы в наглое лицо не только посмотреть, но и кинуть кусок сыра, схваченный с блюда, Юкхей уже находился на другом конце бассейна, заранее обеспокоившийся чужим настроением и благоразумно обезопасивший себя. Слишком хорошо тот Минхёна знал, и более старший не чувствовал себя таким уж прямо готовым прибегнуть к насилию, пусть и в шутку. Пускай дурной человек барабается в дальнем углу с этой широкой улыбкой, пусть и дальше заблуждается в мнимом ощущении безнаказанности.       Нелюдь решил просто съесть этот кусок ни в коем случае не из-за того, что Юкхей его немало веселил, а потому что едой бросаться нельзя. Что нельзя — он выдумал только что, ведь ещё мгновение назад ничто бы его не остановило.       А сыр всё-таки солёный до того, что лицо Минхёна скукожилось, а самого его опустило до низменного желания запить гадость водой из купели, чего парень, разумеется, не сделал из мысли, что даже из лужи полные ладони зачерпнуть не столь мерзко.       И это Юкхея также беззлобно веселило.       Минхёна, наконец, расслабило. Ушла мысль, что Сяоджун ему зла желал, сменившись простейшим заключением, что парень тот попросту не одарён манерами и излишне любопытен был.       — А что Сяоджун? — это его тоже интересовало, — почему он так Господину Чону не нравится?       От вопроса Юкхей отмахнулся будничным «преступник он». Эта простота, добродушное отношение к вышеупомянутому, отсутствие у Вона осуждения в голосе Минхёна путали. Они с Джэхёном оба боролись за идеалы, что нелюдю казались похожими, если не вовсе одинаковыми. Именно эти двое чаще других задумывались о чести и праведности, во взглядах на «хорошее» и «плохое» никогда не спорили, а к примкнувшему мальчишке относились очень по-разному.       На этом загадочном, на вид безумно простом и не слишком зрелом парне у кого-то из них моральные ориентиры сбились, а Минхён заранее решил, что именно у Господина Чона, ведь тому он доверял куда меньше.       — Преступники разве не плохие люди?       — Плохие.       Это мало отражало истину, но являлось наиболее понятным для Минхёна, ведь в противном случае оба они потратили бы целую ночь на размышления. Только вот старшему не было понятно, почему, в таком случае, Вон по-доброму относился к кому-то плохому.       У него прекрасно получалось тянуть время, задавая огромное множество вопросов, на которые Юкхей слишком подолгу искал ответ. Думал, что сполна за эти ответы уплатил в дороге, полной недомолвок и досадных сокрытий, что селили в их дружбе тихий раздор, о котором Вон, привыкший к людям, знающим о мироустройстве, и не догадывался. Минхён абсолютно всё воспринимал по-своему, не так, как от него ждали, и убеждался в правдивости собственных домыслов тем сильнее, чем дольше оставался наедине и обдумывал.       И теперь настала пора за всё то молчание отдуваться. Юкхей многое рассказал, пока Минхён оставался у края купели, вытаскивая из общей массы перьев по одному мертвому и складывая рядом с собой в небольшую кучку.       — Он совершил очень злой поступок во имя доброй цели, а Господин Чон законы чтит слишком сильно, на правое глаза закрывает, если за тем стоит неправое.       Да только гарпии это ничего особенно не дало. Злое-доброе, правое-левое — его не волновали вопросы морали. Ему нужна была одна лишь суть конфликта, чтобы точно знать, чью сторону занять, ведь сам Минхён не мог поступать подобно Юкхею — быть разом за всех.       — Ты лучше у Сяоджуна спроси, — отчего-то казалось, что Юкхей вовсе не желал сваливать разъяснения на других, — больно он с тобой подружиться хотел. То одно у меня спросит, то другое. Я ничего ему про тебя не выдал, но и про него рассказать не могу. Он человек не плохой, и заслуживает помилования как Господина Чона, так и твоего.       И впрямь неприязнь Минхёна была каждому видна. Разумеется, от Вона, более остальных понимающего лесную хтонь, и подавно не ускользнула. Слишком часто за один только день парню приходилось чувствовать себя виноватым, и он, как обычно, не искал для себя оправданий, в очередной раз смолчав.       — И амнистии от меня в обмен на его помощь, — и это, судя по ставшему тише голосу, человеку мало нравилось, ведь очередная ответственность того едва ли радовала.       — Осталось войти тебе в возраст и стать Королём, выходит? Миловать всех, в рыцари посвящать...       Юкхей более не держал дистанцию и, вернувшись на прежнее место, перебирал сброшенные нелюдем перья, выискивая среди тех самые длинные. В свободной руке он держал изрядно нагретый кубок с остатками вина, а взглядом печальных глаз порой буравил опустевший кувшин. Иногда он предлагал и Минхёну испить немного, и на каждый третий раз Минхён соглашался. Морщился, но всё-таки немного отхлёбывал, неизменно выдавая короткое и ёмкое «фу». Ему просто нравилось приобщаться к Юкхеевому промыслу и время от времени прикладываться к его кубку. Глоток на пятый омерзение ушло, а парень так и не перестал причитать.       — Я уже в возрасте, — пожал Юкхей плечами и устроил подбородок на предплечья, сложенные на борту купели, — в пути вошёл.       — И ты молчал?       — Потерял счёт дней, — в основном он держал глаза прикрытыми, словно давно уже спал, и говорил хрипловато, зевая через раз.       Всё, чтобы на Минхёна не смотреть, которого вино довело как раз до состояния, в котором люди лишались предрассудков. До состояния полностью трезвого и вполне приличного человека. Дошло до того, что старший, скинувший наконец свои одежды, сидел в полутора ярдах и боролся с ниткой, которую ещё в дороге вознамерился убрать, чтобы избавиться от всего инородного и щекочущего.       Юкхею просто больно было наблюдать, как пальцами тот не мог уцепиться за конец, торчащий из уже менее безобразной раны, а затем кинжалом неловко ковырял буквально на днях зажившую кожу. Но в помощи Минхён словно не нуждался, не глядел украдкой и не вздыхал тяжко, наполнившись лишь предвкушением свободы от человеческих трудов в своём теле.       — Я не помню ни единого праздника после того, как мы перебрались в замок. Зато семнадцатый мой день рождения был запоминающимся, — лишь сейчас Вон решился взглянуть в чужое лицо, лениво улыбнувшись в ответ на очень явный интерес.       В редкие дни Минхён говорил больше пары десятков слов, но глаза его всегда были болтливыми. Непонимание ли, обида ли, злость часто или, как сейчас, желание узнать больше — всё это Юкхей видел и умел распознать. Только распознавать становилось сложнее, когда старший находился выше уровня глаз, предпочитая к купанию не присоединяться, пока с делами не закончит. Тот сидел на борту купели, в воду опустив лишь ноги, которыми изредка медленно двигал, и смотрел на низкие волны, что от этого появлялись. Будучи увлечённым никак не дающимся делом, Минхён едва ли понимал, почему порой Юкхей на него во все глаза пялился, а в иное время только лицо прятал, как было и сейчас. Тяжело вести задушевные беседы, когда перед взором только длинный, кривой и неаккуратно зашитый разрез, расположенный на бледном, напряжённом от неприятного скрипа нити бедре. Увечие Вона волновало в последнюю очередь.       — Я тогда в столице был, у Доёна недолго жил, пока не додумался подальше убраться.       Минхёну нравилось, когда Юкхей много болтал. Когда громко смеялся и не прятал голоса, эмоциональностью своей случайно пугал зверей, которых они так тщательно выслеживали для скромного ужина у костра. Он сам по себе большой, и некоторая громогласность ему очень к лицу была — нечто столь рослое и привлекающее к себе внимание невозможно было в лесу потерять. Юкхей везде заметный. В толпе людей, даже среди конных всадников, тот бросался в глаза, в окружении густых зарослей безошибочно угадывался, в холодном и мокром замке шагами своими далеко заранее возвещал о появлении.       Но также Минхён заслушивался, когда Вон переходил на шёпот, лишь едва отдающий нотами голоса. Спокойный, полусонный, так складно вписывающийся в худшие дни и тёмные комнаты, различимый даже в гомоне и шорохе волн. Так Юкхей говорил только с ним.       — Я счёл себя достаточно взрослым, чтобы пропасть в таверне на всю ночь. Купил эля, сколько мог выпить, еды, сколько мог съесть, и самую красивую женщину, какую только мог найти.       Наконец, Минхён сумел подцепить самым кончиком короткого клинка петлю нитки. Бездумные телодвижения давались ему всегда проще, чем долгое осмысление собственных действий, а Юкхеевы речи всякий раз оставляли парня с чистым разумом.       — Я забыл, что некоторые вещи дают в голову не сразу. Пил, не зная меры, да и ел так же, — он прервался на короткий смех и покраснел до самых ушей, пусть от тёплой воды изначально не был бледен, — меня вывернуло, едва я переступил порог и оказался на улице. Та девушка почти тащила меня на себе, а в ней где-то… — и поднял ладонь всего на два дюйма от пола, — вот столько росту было.       Минхён тоже случайно смешок проронил, ведь не мог представить себе человека, в макушке не превосходящем горшочек. Он понимал, когда Юкхей выражался образно, когда приукрашивал историю, чтобы развеселить или подогреть интерес. Но также Минхёну очень нравилось воспринимать всё буквально, ведь так мир, на деле не слишком забавный, казался куда безобиднее, теплее и дружелюбнее даже к нему.       — Представляешь, да? Меня волокла на себе, как упряжная лошадь телегу… Помню ещё, что тогда я за гвоздь на лестнице, что вела в комнату, зацепился. Рубашку свою порвал. Так она давай меня ругать, с сыном своим сравнивать, — глаза у него сделались комично-большими, — а я не думал даже, что у неё дети есть!       На сей раз Минхён лично решил, что ему нужно ещё немного вина. Держась пальцами одной руки за нить, что никак не удавалось из заштопанной раны вынуть, второй он потянулся к кубку, что стоял подле Вона. А тот, наконец, взглянул прямо и беззастенчиво. С ног до головы осмотрел с улыбкой, пододвинул сосуд поближе, пальцами с его соприкоснулся. Минхён видел, что нарочно. Чувствовал. И также чувствовал, что Юкхей наблюдал, всякое движение ловил, будто ждал, что у нелюдя мимо рта прольётся, чтобы хорошенько над ним посмеяться.       — А затем я проснулся один. На идеально застеленной кровати, полностью одетый и с жутким похмельем. Знаешь, что самое странное?       Вместо того, что вернуть кубок на место, Минхён вложил тот в чужую ладонь. Специально оставил немного, чтобы они с Юкхеем смогли разделить первый алкоголь, полноценно гарпией одобренный. Не сказать, чтобы парень прямо одобрял, но успел привыкнуть и к жару в груди, и к лёгкой боли в горле, к головокружению и спутанности малочисленных мыслей. Вон долго ждать не стал, покружив тёмную жидкость по дну и рывком влив ту в себя. Это были последние капли.       — Рубашка была зашита, а мой бок исколот. Эта женщина подлатала одежду прямо на мне.       Уже и не знал Минхён, как ему согнуться, чтобы живот не болел от тихого смеха. Щёки его горели, а дышать было всё так же трудно, пусть вода понемногу остывала, а пар рассеивался. Теперь и нелюдь начинал опасаться последствий злоупотребления этого дурманящего напитка.       — И всё? — в нетерпении спросил он, тут же смутившись. И без того дурная дикция стала хуже из-за внезапно онемевшего языка.       А Юкхей и это заметил. Он тоже то слова протягивал, то спотыкался, смотрел влажными глазами сквозь упавшие на лицо волосы, не обращая на те никакого внимания. Был всецело поглощён разговором, в котором Минхён по большей степени молчал.       — И всё, — потому и улыбался, — порой я мечтаю встретить её вновь, чтобы попросить прощения…       Когда Минхён опустился в воду, оставив несчастную нить валяться на полу, он расположился на широкой ступени боком, потому что хотел слушать Юкхей, смотреть на него в ответ и всё-всё понимать.       — Разве ей не было весело?       И Юкхей расхохотался, не веря своим ушам.       — Нет же! Блюющий тебе на подол юбки незнакомый парень — это не весело!       Пусть ни разу в жизни старший такого не испытывал да и юбок не носил, никакие слова не могли убедить его, что это не весело. Даже то, с каким энтузиазмом подвыпивший Вон рассказывал о позорном казусе, вызывало интерес и желание не меньше, чем попасть в такую же ситуацию или хотя бы увидеть еë вживую. Предложить повторить Минхëн не рискнул.       Но улыбаться не перестал. Его раздражала тянущая боль в щеках, невозможность хорошо видеть из-за непроизвольно прищуривающихся глаз, звук собственного задушенного смеха. Зато Минхëну нравилось, как по-особенному Юкхей смотрел.       Возможно, ему всё это просто чудилось из-за выпитого, не сделавшего из него грубого идиота, какими выставляли себя опьянённые люди. Он тех именно поэтому и не понимал — пить нечто на вкус отвратительное, чтобы после громить, окружающих против себя настраивать, а на утро страдать.       Вино не помутило ему рассудок. Оно разве что глаза открыло, заставив прозреть, каким бы до этого зрячим Минхён себя ни считал. Мозаика над головой внезапно обрела объём и движение, облака поползли и скучились, словно ураганный ветер просочился со свистом в щели и дрожащие окна дворца, пронёсся по коридорам, сметая на своём пути стражу и редких слуг, отходящих ко сну. Всё ради того, чтобы ночным вором в купальни пробраться, а затем неустанно руками холодными переставлять мелкие разноцветные камни.       Даже зелень воды приняла обличие лесного пруда, полного вязкой тины и лягушек.       — Ты боишься лягушек?       И Юкхей выглядел по-другому, а Минхён гадал, чьё именно опьянение в том повинно.       — Лягушек? — точно слышал, но переспросил с улыбкой, и глаза его сверкнули блеском свечи, — боюсь.       Нелюдь не осуждал парня за страхи, даже за столь постыдные. Нужно было обладать недюжинной смелостью, он думал, чтобы признаться в низменных душевных порывах отскакивать подальше при виде маленьких и скольких зелёных зверюшек. Кто бы что ни говорил, какие бы слухи ни ползли по королевству, Минхён Юкхея считал не менее отважным, чем себя.       Его — потому что без стеснения вслух, с неизменной улыбкой тот говорил о страхах, пока себя — потому что в действительности ничего не страшился.       — А я не боюсь.       Пусть произнёс он это тихо, подбородок вскинул почти с кричащим хвастовством, смотрел своими чёрными глазами до того хитро, что Юкхея оставил озадаченно моргать. И рассмеялся первым, ведь вводить в ступор Его Высочество, последние дни такого серьёзного и старающего походить на короля, стало первым развлечением из доступных во дворце.       — Ты надо мной явно издеваешься, — но Вон, подбирающийся ближе медленно, чтобы старший не заметил, нисколько не обижен.       Только вот подобраться к Минхёну незаметно — одна из сложнейших задач, подходящих даже для испытания самых бравых войнов. Не так уж он и пьян, чтобы поползновение в свою сторону не заметить, и дело не в Юкхеевых движениях, чуть неловких от количества выпитого, а во взгляде. Всегда так откровенно и беззастенчиво смотрит, когда отвлечь пытается от своих забав.       Минхёну такие игры нравились — он поддался нарочно, выжидал терпеливо, не сводил глаз с чужих, не моргал даже, потому как знал о слабости принца к интимным, доступным лишь в отдалении от людей взглядам. Минхён пред подобными был не менее слаб, но силы в себе нашёл, чтобы в последний момент духом воспрянуть и пойти на шаг, немыслимый в лучшие времена, небезопасный.       Он с головою ушёл под воду, когда Юкхей к его лицу рукою потянулся, и это было странно. Чувствовать, как затекает в нос и уши, закладывает и давит сверху, одновременно пытаясь вытолкнуть на поверхность. Перья до нелепости непромокаемые, с ними попросту неудобно двигаться, о плавании речи не идёт — гиблое это дело.       Однако чудом вынырнуть удалось в самом центре купели, оставив Юкхея на краю. Минхён, всё-таки, невольно отхлебнул отсюда воды, и теперь неистово отплёвывался, убирая мокрые волосы с лица. Их всё равно нужно промыть и расчесать, чтобы не наводить на людей страху больше, чем умудрялось его происхождение.       Из-за плавучего хвоста его зад постоянно стремился к поверхности, перья делали Минхёна неловким и неповоротливым, а тёплая вода, уровнем достигающая подбородка, в иное время заставила бы желать как можно скорее оказаться на берегу, но на сей раз парень спокойнее некуда. Он почти под открытым небом, пускай то и неестественно голубое для ночи.       — А это честно? — Юкхей остался на месте, устроившись удобнее и спиною навалившись на борт купели.       — Я что-то сделал?       Как бы Минхён ни беспокоился, что среди людей выглядел инородно, слишком дико и озлобленно, он определённо умел прикинуться безвинным, святым почти и совершенно не опасным. Его лицо, обращённое именно к Вону, всегда имело нечто до крайности человечное, но светлое и тёплое вовсе не от человеческого. Глядя на него, Юкхей невольно вспоминал оленей с зелёных гобеленов в замке на утёсе, не питающих ни злобы, ни ненависти. Он вообще мало помнил, что говорили оленьи глаза, но глаза напротив пытались донести нечто подобное. Нескладно, неразборчиво, как порой говорил и сам Минхён, но очень глубоко Вон всё понимал, пусть в ясные слова не мог сложить.       — Знал бы ты, что сделал, — и ему проще улыбаться, чтобы нелюдь, последнее время сильнее обычного уязвимый, ничем случайно не взволновался.       А Минхён и не взволновался, ведь среди множества вещей, которые он желал знать, была также тьма того, чего парень знать не хотел. Он лишь с улыбкой, чтобы Юкхей не посчитал себя брошенным, отошёл на противоположный край, на ступени устроился, не рискуя более захлебнуться. И вновь сделал нечто, единожды уже поразившее Вона, так отчаянно желающего подойти, но учтиво держащегося на расстоянии.       Нестерпимо Вона влекло всё нечеловеческое, и, если в детстве, в окружении множества гарпий, у этого чувства не было формы более конкретной, чем простое любопытство, теперь оно принца пугало посильнее лягушек. Пробудилось из-за Минхёна, с самого их знакомства шептало в ухо правдивые речи, а Юкхей не верил, ведь старался хорошим быть, не слишком пытливым и приставучим. Оно говорило, что перед ним не человек, а Вон это гнал осознанно.       Юкхею нравился звериный язык тела, что Минхëн временами использовал, отказываясь от словесности, красноречивые выражения лица, редкие подëргивания ушей и движения перьев, на которые парень и впрямь старался не смотреть, потому что неправильно себя в такие моменты ощущал. Ему нравилось, как дорогой друг вполне успешно пытался казаться крупнее, чтобы демонстрировать силу, как немигающим взглядом смотрел, чтобы устрашить.       Но более всего любил, что никогда это не было адресовано ему. Юкхей для Минхëна очень особенный, дорогой и важный, а Вону жизненно необходимо быть важным. Иметь возможность шутить с созданием, очень далëким от шуток, быть вхожим в узкий круг чужих интересов, получать молчаливое дозволение на тихое наблюдение за тем, как старший всë нечеловеческие напоказ выставляет.       В голове ничего высокопарного нет, и Юкхею стыдно, что из всех красивых слов, о которых можно думать, он нашëл лишь слово «крыша». Когда нелюдь сгибает спину, не по-человечески натягивая кожу на позвоночник, перья его, бывшие обычно единым полотном крыльев, друг от друга отклеиваются и встают дыбом, чтобы воду к коже подпустить и всю пыль вымыть. Это Юкхею напоминало почерневшую от старости, деформированную черепицу, что поплавилась от солнца и краями загнулась к небу. Драконью чешую напоминало, вот только драконов видели разве что окрещëнные безумцами люди, слоняющиеся по улицам и просящие милостыню. Может, сравнить старшего с драконом было бы более поэтично, менее для второго обидно, но Вон не безумец, чтобы в драконов верить. В черепице имелось своë очарование.       — Я могу тебе помочь? — негромко спросил Юкхей, но выглядело это скорее как просьба.       И получил взгляд из-под приподнятых в непонимании бровей. Минхëн молчал, что было ему свойственно, глазами бегал, обдумывал что-то, явно сомневаясь. Но все-таки кивнул, поразившись, сколь мало времени нужно Вону, чтобы от одного конца купели добраться до другого. Только вот нелюдь не знал совсем, чем же парень ему помочь мог — сам он до крайности паршив был в чистке перьев, чаще действуя по наитию. Поэтому просто развернулся к Юкхею спиной, не прекратив при том внимательное наблюдение. Иметь кого то позади все ещё не казалось безопасным в его картине мира, пусть даже этим кто-то и был человек самый доверенный.       Все затихло. По водной глади, ставшей как никогда спокойной, Минхëн мог различить чужое замешательство, вылившееся в бездействие, прерываемое лишь тяжкими вздохами. Юкхей не знал, чем именно мог помочь, но отчаянно желал помогать, как то бывало между ними очень часто. Нелюдь дал ему времени, как Вон всегда давал ему самому. Не оглядывался через плечо, не подгонял, а рассматривал только ровную плитку, коей пол был выложен. Прислушивался к сердцебиению не одному своему, сейчас тихому, но тяжелому, но и к куда менее спокойному чужому.       Не мог найти причин переживаний, а всё равно переживал, заразившись Юкхеевым настроением, когда тот обе ладони, большие и горячие, невесомо пропустил меж шелестящих перьев над лопатками, кончиками пальцев коснувшись кожи, покоящейся под ними. Непривычно нежной, отвыкшей от людского тепла и ощущающейся странно — плечи сами собою вздрагивали, подскакивая вверх, лишь столкнувшись с даже малым движением. Минхёну казалось, что это до крайности бесполезно было, нисколько чище его не делало, однако парень молчал, лишь сильнее вцепляясь в холодный каменный борт, на стыке с водою представляющийся даже мягким.       Но вдруг тишина взяла верх снова: ни плеска, ни шелеста, ни лёгкого свиста сквозняка. В этом спокойствии Минхён мог бы поклясться, что слышал шепот камней, незаметно глазу, но непременно передвигающихся, стесывающих острые края друг о друга десятилетиями. Они дрожали, обсуждали меж собою что-то заговорчески, но нелюдь также не отвергал тряску в собственных глазах и шум крови в ушах. Камни не могли говорить — он это точно знал, иначе собеседниками обзавёлся бы ещё очень давно.       Молчание Юкхея, обычно гнетущее и тяжкое, Минхёна непременно беспокоящее, стало незначительным, когда тот грудью привалился к его спине, обхватил своим жаром и носом, губами зарылся в перья на плече, прикрыв глаза и тепло выдохнув. Это тепло кожа нелюдя сохраняла столь долго, что становилось трудно дышать, и он невольно вновь становился чешуйчато-черепичным, чтобы хоть немного охладиться.       — Прости, — и, пусть молчание именно сейчас Минхёна не беспокоило, чужие извинения не были хорошим знаком, независимо от обстоятельств.       Они всегда предвещали пренеприятный разговор, очередную раскрытую тайну, непременно не идущую никому на руку, ещё больше недосказанностей и недоверий между ними.       Минхён возненавидел тишину, следующую за этим словом. Хотел, может, чтобы Юкхей поплескался немного, чтобы напряжение сбавить, подышал погромче, поворчал или посмеялся. Но тот лишь руку свою перед его лицом вытянул, держа пальцами перо не слишком длинное, с ладонь юноши всего.       — Ну, всё, — старшего мгновенно отпустило, но за нагнетение тот Вону собирался мстить жестоко, — вырвал, да?       И, пусть перо это давно выпало и засохло, застряв в полотне крыла, куда сам парень не дотягивался, Юкхей мало осведомлён был о подобном, потому кивнул виновато, теперь уже лбом уперевшись в чужое плечо, будто силясь спрятаться от правосудия.       — Это было очень больно, а ещё, — он голову повернул, чтобы громче Юкхею прямо в ухо сказать, — я истеку кровью и умру.       Всё это произнесено так монотонно и скучающе, до того несерьёзно, что Вон затрясся от низкого смеха, ни в одно словечко не поверив. Гарпиям по природе был присущ артистизм, но полное его отсутствие у Минхёна делало того лишь забавнее — откровенно бредовые вещи, сказанные со всей серьёзностью, немало веселили.       — О, нет, — только и смог он пробормотать сквозь смех, — как же быть?       — Уже никак, — а Минхён голову склонил набок, поближе притёрся, вырвал из смуглой ладони собственное перо и в чужую макушку очином воткнул, чтобы в копне каштановых волос то стояло прямо, устремляясь вверх и делая из Юкхея не меньше, чем сельского дурачка. Нелюдь никак не мог понять, нравилось ли это ему сильнее, чем образ важного и статного принца, что Вону доставлял неудобство и сидел весьма скверно.       И перо это оставалось на месте до тех пор, пока двоим, распаренным и почти сияющим от чистоты, не пришлось выйти в коридор, где двое стражей ни в коем случае не должны были увидеть Его Высочество в столь унизительном виде. Юкхей то в кармашек себе спрятал, пусть смысла подобное нисколько не имело — Минхён потерял целую кучу перьев, что пришлось оставить в самом укромном уголке купальни. Их после заберут и сожгут, чтобы избежать ненужных слухов.       Оказалось, что коридоры не столь головокружительны, когда поблизости некто знакомый и близкий, непременно каждое несчастье делающий чуть менее несчастным. Минхён, разумеется, так ничего и не запомнил. И голова у него не кружилась лишь потому, что он исключительно под ноги себе смотрел с небывалым интересом. Вино из него не до конца выветрилось, и даже столь простая вещь казалась необычной.       Из-за стражи, пусть нечастой, но встречающейся на развилках и выходах со злополучных лестниц, Юкхей молчал, страшась лишнее что ляпнуть. Минхён же молчал по своему обыкновению. Закутанный с ног до головы в плащ, он наверняка вызывал подозрений куда больше, чем если бы бегал во всей своей нечеловеческой красе, но так имел хоть немного уверенности. Правда, из-за плаща этого, уже нового, пришлось с Воном попререкаться. Минхён всё новое ненавидел, к прошлому ещё не до конца привык, а тут очередное разочарование: оказалось, что нельзя после купания натянуть на себя изрядно испачкавшиеся одежды и жить-поживать. Успокаивало лишь, что Юкхей пообещал всю старую одежду вернуть после стирки.       Сам же Юкхей уяснил, что пора бы прекратить умалчивать и недоговаривать, ведь Минхён внезапно начал то же самое делать, когда отказался ночевать в одной комнате. Сказал, что королевские покои ему совсем не приглянулись — слишком большие и чистые. Сказал, что не привык к удобствам и не готов ночевать на столь высокой кровати. Вон мог поверить, ведь к высоте Минхён относился настороженно, пусть не признался в том ни разу, но тот выглядел как-то виновато, будто вовсе не желал отказывать.       Единственное было известно — Минхёна снедало беспокойство, но о беспокойствах рассказывать нелюдь не желал.       В том удивительного не имелось. Они все проделали большой путь, а короткий сон не снял усталости, лишь малость облегчив положение. Сам Юкхей не чувствовал себя в безопасности, страшился грядущего, ведь рано или поздно король-консорт явится, дворец заполнится, а ему самому вновь придётся надеть на себя серьёзное, озабоченное делами королевства выражение, всегда болезненно давящее.       Только вот Минхён находился в не менее тяжёлой ситуации с одним только отличием — у него не было передышки. До возвращения семьи Юкхей мог расслабиться, сосредоточившись на подготовке к коронации и поддержании духа народа, пока друг его из одного чуждого ему мира перешёл в другой. Пока Вон находил важным то, какие люди его окружали, Минхён озабочен оказывался лишь их количеством. Ни в замке, ни в дороге, ни во дворце тот не мог сыскать для себя комфорта, ведь всякий раз оказывался стеснён так презираемыми людьми, и этому конца не виднелось. Они оба понимали, что для Минхёна, вознамерившегося остаться, это никогда не закончится, но не знали ещë, как именно с этим быть. Один из них, кажется, просто смирился, пока второй усиленно думал, как облегчить положение.       Юкхей отказ Минхëна воспринял на удивление болезненно. Не от того, что так уж желал в одной постели оказаться, а от осознания, что их всякий раз подле друг друга укладывала необходимость. Спать рядом удобно, когда тëплое лето стремительно уходит, а крыши над головами нет, очень прагматично, когда кровать, как было в Доëновом шатре, всего одна. То Минхëн за его жизнь переживал, что однажды даже сверху улëгся, чтобы греть и сердцебиение слушать, то Юкхей его почти насильно рядом удерживал, ведь считал, будто так спокойнее и безопаснее. В условиях, не предполагающих осязаемую опасность, у них не было необходимости спать рядом, а желание того казалось постыдным и неуместным. Многое происходило лишь потому, что Вон того желал, а Минхëн всего-навсего не отвергал.       Теперь, когда отверг, парень ощутил, что мог быть излишне напорист, когда нисколько с чужим мнением не считался из одних предположений, что друг его на всë заведомо согласен. Но в комнату, какая свободная была как можно ближе, проводил безо всяких слов. Не уведомили слуг, что во дворец со всей процессией прибудет некто очень особенный, нуждающийся в аккуратном и чутком подходе, имеющий укоренившиеся нечеловеческие привычки и совершенно иные потребности. Поэтому гнезда для гарпии никто не свил, не подыскал укромного угла и не приволок с улицы самых красивых камней, чтобы те по полу раскидать. Юкхей наивно полагал, что это бы Минхëну точно приглянулось, пусть и посмеивался мысленно над глупостью своих догадок.       Также неизвестно до самого конца было, сколько именно важных людей, откликнувшихся на зов, юный принц с собою приведëт, отчего в королевском крыле вычищено было все до блеска, и на первое время, даже на одну ночь, нашлось, куда Минхëна разместить.       — Ты только Кунхану ни слова, хорошо?       А нелюдь на кровати младшего принца уже сидел, глядел лениво на застывшего в дверях Юкхея, моргая сонно и кивая устало. Только Вон разглядел в том не усталость, а лëгкую, еле уловимую печаль, словно и сам Минхëн мало хорошего видел в одиноком сне в чужих стенах. Здесь холоднее, чем в покоях Юкхея, окна изморозью покрыты, в камине ни дров, ни угля, ни пепла.       — Надо мне с ним ещë говорить…       — Он неплохой человек, и ещë станет лучше.       Минхëн не ответил. Сидел лишь на постели, уныло свесив с той ноги и сложив ладони на собственных коленях. Смотрел. Ждал чего-то, чего Юкхей никак не мог ему дать, ведь, вопреки мыслям нелюдя, действительно не представлял, как читать мысли.       — У тебя всë хорошо? — голос Вона тих, а взгляд, несмотря на несмелые слова, пристален.       Все-таки, Минхëн целый вечер был весел, вино даже пил, пусть в количествах не по-людски малых, а как речь про сон зашла, так сразу затих весь и секреты новые заимел, о которых рассказывать не желал. И тот кивнул мелко, мол, хорошо, а Юкхей ничего хорошего не увидел.       Может, то своеобразная месть была? Старший едва ли отличался мстительностью, хотел чаще, чтобы его не трогали более те, кто уже единожды навредил, избегал конфликтов как мог, пусть по неосторожности выступал их зачинщиком. А Вон все равно думал, будто недоглядел где-то, лишнее что сказал, перепил и оказался слишком близко, если такое понятие между ними ещë существовало. И все-таки не уточнил, позволив другу хранить свои тайны, как делал то всегда. Минхëну лишь нужно было время, чтобы на новом месте освоиться, и плечо рядом, которому бы тот верил. Юкхею порой все ещë приходилось доказывать, что доверять ему можно, и все это — результат недомолвок, которыми парень силился держать Минхëна подальше от проблем.       Тот лишь в ответ держал Юкхея подальше от своих.       — А у нас?       Светало поздно, отчего не уверенный во времени суток Юкхей вынужден был сквозь темноту глядеть на то, как непонимающе склонилась чужая голова.       — Есть разница? — вне солнечного света, среди густых теней и тишины спящего дворца, голос Минхёна звучал чуть иначе, глубже и словно тягуче.       А после него — глухой стук ладони по поверхности плотного покрывала, цветом своим неразличимого во мраке. Юкхей на вопрос не ответил из страха услышать то, о чём и так думал. Для Минхёна разницы не было. Тот либо мир очень по-особенному чувствовал, либо попросту не умел отделять себя от Вона, очень органично в его жизнь вписавшегося и бывшего единственным знакомым среди множества нового и неизвестного. Парень не был против ни того, ни другого, когда всё-таки прошёл в покои брата и присел на край постели, где Минхён приглашающе похлопал.       — Я разведу огонь, — в детстве он бывал тут редко, отчего чувствовал, что и ему тоже в этом месте быть не следовало.       — Мне не холодно, — и второй, поёрзав на месте, приподнял полу плаща, чтобы накинуть ту на чужие плечи, половину оставив себе. А затем той же ладонью, пока та рядом, как бы невзначай коснулся сначала одной тёплой щеки Вона, а затем и другой, — тебе тоже.       Темнота перестала Юкхея беспокоить, ведь чувствовал он, что огонь где-то поблизости есть, пусть и незаметный взгляду. Дело наверняка состояло в происхождении друга, что всегда был до того тёплым, что летом подле него наверняка казалось бы невыносимым спать. Это Вон никогда не находил странным, во времена замешательств ни в коем случае не считал доказательством инаковости, ровно как и прочие необычные вещи в чужом теле.       — Чего ты тогда хочешь?       Ему очень важно, чтобы Минхён хоть чего-нибудь хотел, ведь иначе ему не получится угодить, а угождать для Юкхея — жизненная необходимость. Они сытые, в разной степени подвыпившие, до сих пор влажные после купальни, ни в чём особенно, кроме спокойствия, не нуждающиеся. Юкхей не мог дать спокойствия.       — Набить подушку твоего брата навозом.       — Запросто, — может, в нём говорило крепкое вино, но парень действительно не был так уж против пакостей в сторону Кунхана, считал даже, что это сполна покроет отсутствие родственного ребячества в их детстве.       Всё-таки Юкхею страшно нравилась та невинность, с которой Минхён предлагал вредить другим, идти среди ночи до конюшен, чтобы нагрести с тамошних полов чего посвежее, а затем мимо множества стражников через все витиеватые коридоры нести, наверняка рассыпая это «посвежее» на вычищенные ковры. Но больше привлекало, что делать то было категорически запрещено кому-то столь чинному, как наследный принц, уже вот-вот готовый занять престол.       Но, кажется, сиюминутно старшему ничего такого не требовалось, раз тот аккуратно уложил подбородок на чужое плечо, всем телом обмяк и расслабился, горячо выдохнув в смуглую шею. В такие моменты Юкхея ничто не волновало — ни прибытие отца, к которому при всём усилии не подготовиться, ни скорая коронация, ни настроение народа, разделившегося во мнении о принце. Его беспокоили лишь два сердцебиения, так друг на друга непохожие, шелест перьев, приподнимающихся на каждом вдохе, лёгкий скрип ткани плаща, накинутого на них обоих, редкие движения колена, что касалось его собственного. Бледная ладонь, неосторожно положенная подле его бедра достаточно близко, чтобы в любой миг дотронуться, но всё-таки остающаяся неподвижной.       Юкхей протянул к ней собственную руку, кончиками пальцев коснулся когтей — каждого по очереди. Искал, о какой именно может уколоться до крови, однако вреда для себя не нашёл, приобретя лишь желание зайти дальше, пока дозволено. Дозволение Минхёна чем-то очень болезненно напоминало смирение с происходящим, очередную попытку приспособиться к изменяющимся обстоятельствам, неподвижное ожидание очередной новизны. Отсутствие энтузиазма, открытого и искреннего согласия лишало Юкхея смелости, заставляло самостоятельно воздвигать границы, чтобы тех неустанно придерживаться. Но всякое тепло, направленное к Вону, любой нежный и доверительный жест эти стены смещали.       После доброй ванны с ароматными травами ладони Минхёна чуть смягчились — это Вон чувствовал, когда те обхватывал, ощупывал и оглаживал. Волосы его, холодные от воды, к которым парень прижался щекою, ещё не успели завиться, не казались такими жесткими и непослушными, как раньше, а всё равно пахли чем-то, помимо мяты и лаванды. Чем-то диким и лесным, почти звериным, но всё-таки далёким от мокрых собак и окровавленных туш, что телегами везли с удачной охоты. Так пахла сырая плодородная земля, которую бегущие стаи и стада животных рвали лапами и копытами, оставляя после себя вытоптанные поля и поломанные кустарники. Во дворце ничего подобного отродясь не было, но в их походе казалось рутиной. Юкхей, лишь пару лет проведший в странствиях, по свободе заскучал, едва оказавшись взаперти, и не мог представить, какой величины тоску по тому же испытывал Минхён, вольный всю жизнь и не до конца осознающий, как именно работали винтовые лестницы, столовые приборы, медицина и сложные человеческие чувства.       Лишь одно Юкхей желал знать — понятны ли его человеческие чувства. Были ли они достаточно просты и обозримы, заслуживали ли ответа большего, чем жертвенное принятие. Но в темноте каменного убранства Минхён казался спокойным, сияющих глаз лишний раз не открывал, и лишь льнул ближе, дышал глубже, когда Вон пальцами зарывался в упругие перья его предплечья, под которыми кожа находилась самая нежная и от прикосновений отвыкшая. Не видя ничего перед собою, он как никогда чётко ощущал, на что случайно во тьме натыкался. Мог отличить перья пуховые, что в глубине крыльев, от маховых, прочных и длинных, сквозь которые порой нечаянно касался чужого бока, рёбер, скрытых под тонкой рубахой.       — Спишь? — он хотел прошептать, но собственного голоса не услышал.       — Нет, — выдохнули в ответ.       У них вошло в привычку засыпать сидя, ведь ложиться подле друг друга они не могли с тех самых пор, как чудом воссоединились. В замке консорта Юкхей не мог себе позволить лечь рядом, остерегаясь незваных гостей, немногие из которых нередко даже не стучали. Что уж лечь — он и дотронуться лишний раз не рисковал, чтобы случайно раненое создание не потревожить. В пути даже близко он подойти не решался, чтобы к спутнику своему внимание ничьё не привлекать, а теперь делить постель было просто неправильно. Его Высочество сперва никому неизвестного парня в купальни пригласил, когда остальные те покинули, а затем, имея множество мест для сна, пожелал разделить постель с ним же. Такое случалось у каждого правителя, но ни в одном писании не значилось. Неженатому, некоронованному ещё Вону это сошло бы с рук, простилось бы ошибкою молодости, ведь даже церковью не слишком осуждалось. Вседозволенность была ему доступна по праву рождения, и никакая интрижка не попортила бы его репутацию. Даже Королева, согласно грязным сплетням, имела среди нелюдей фаворита, которого близко к семье подпускала и от всего берегла, с которым неоднократно имела греховную связь, даже будучи замужем за несомненно терпеливым и обо всём осведомлённым человеком. Эти слухи не приносили и малой части проблем, что Её Величество испытывала — настолько незначительным считалось происходящее за закрытыми дверьми.       Но, насколько возможные последствия не имели пагубного влияния на Юкхея, настолько же те могли навредить Минхёну, чей моральный облик и без того представлялся окружающим сомнительным из-за одной лишь крови.       Последнее, чего хотел Юкхей — унижение дорогого друга, так многое преодолевшего ради него. Вон желал сопроводить его в свои покои, чтобы ночь провести рядом, растратить уединение на бесполезные разговоры и трепетные прикосновения. Не был против даже тут остаться, пусть на постели брата в длину поместился бы только-только, если б со всей своею скромностью лёг. Но, вместо этого, засыпающего Минхёна он оставил на месте, а сам поднялся осторожно, придерживая того рукою за плечо, пока второй сдвинул край покрывала в сторону, чтобы лишь показать, куда приличные люди ложатся.       Тот сразу понял, ладони на прощание поднял и, когда Юкхей наклонился, обхватил того осторожно за шею, притянул к себе и приобнял коротко. Похлопал по широкой спине, на обстоятельства ничуть не обозлившись.       Когда Вон уходил, Минхён по-прежнему сидел на кровати, так и не решившись лечь.       Пока Юкхей прошёл лишь пару дюжин шагов перед тем, как оказаться у себя. Открывая роскошную дверь и закрывая ту тихо, шагая по ковру и перекладывая поднос с постели на невысокий стол, избавляясь от широкой ткани, что прятала под своим пугающим силуэтом высокое зеркало, он думал лишь о том, слышал ли все эти скрипы, стуки и шорохи Минхён, находящийся совсем рядом, но всё-таки за стенами. Слышал ли тот, чем занимался Господин Чон, также расположившийся неподалёку и готовый в любой момент оказаться ещё ближе, чтобы быть полезным?       Слышал ли Минхён странный, порой выбивающийся из общей тишины редкий плеск в купальне? Падала ли ему совершенно неожиданно и будто из ниоткуда вода прямо на голову, подобная той, что звонкой каплей свалилась Юкхею на лоб прямо сейчас? Он всё чаще боялся оставаться один — необычайно тревожные вещи парня догоняли, куда бы тот ни направился.