Неужели, мы в порядке...

Пожалуйста, вот расширенная и углубленная версия сцены. Я постарался сделать эмоции более острыми, физические ощущения — более ощутимыми, а диалог — более живым и болезненным. --- Нил проснулся от того, что мир вокруг потерял равновесие. Сначала он не понял, что случилось. Просто ощутил пустоту там, где только что было тепло чужого тела. Резкую потерю веса, прижимавшегося к его боку. Холод, заползающий под одеяло на освободившееся место. А потом он услышал это. Дыхание. Рваное, сдавленное, нечеловеческое. Такое, будто кто-то пытается вдохнуть, но горло сжато невидимой удавкой. Нил открыл глаза и замер. Эндрю сидел в постели, поджав ноги к груди и обхватив себя руками. Он раскачивался вперед-назад — едва заметно, судорожно. Светлые волосы прилипли к влажному лбу. А из груди вырывались звуки, которых Нил никогда раньше не слышал и надеялся никогда не услышать. Эндрю плакал. Не тихо, не сдержанно, как позволяют себе плакать люди, которые умеют контролировать боль. Он плакал навзрыд, захлебываясь, задыхаясь. Слезы текли по щекам, падали на сжатые кулаки, которыми он давил себе в грудь, будто пытаясь выдавить оттуда то, что разрывало его изнутри. Под утро всё пошло по пизде. Кошмар собрал всех. Дрейка — с его липкими руками и мерзким смехом. Кассандру и Трей — с их равнодушием, за которое они платили деньгами, но не вниманием. Приемные семьи — вереницей безликих лиц, которым было плевать. Лутера — с его проповедями и ремнем. Всех, кто когда-либо прикасался к нему, ломал его, использовал. Они пришли во сне. А проснувшись, Эндрю понял, что они никуда не ушли. Они остались здесь. В его голове. В его груди. В каждой клетке тела, которое так и не стало его собственным. — Эндрю. — Голос Нила прозвучал тихо, но Эндрю вздрогнул так, будто тот выстрелил. — Эндрю, посмотри на меня. Котенок, можно я прикоснусь к тебе? — НЕТ! Крик вырвался из горла помимо воли. Эндрю вжался в спинку кровати, выставляя перед собой руки — грязный, инстинктивный жест защиты, который не имел ничего общего с доверием или недоверием. Просто тело реагировало быстрее, чем разум. — Не трогай меня! Не подходи! У Нила сжалось сердце. Так, что стало трудно дышать. Он видел Эндрю разным: злым, равнодушным, насмешливым, даже растерянным. Но таким — сломленным, раздавленным, с глазами загнанного зверя, который забыл, что такое безопасность — таким он не видел его никогда. Он медленно отодвинулся, давая пространство. В груди горело, но он заставлял себя дышать ровно. Эндрю нужна была сейчас не его паника. В дверь постучали. — Нил? У вас всё хорошо? — голос Ники звучал обеспокоенно, но приглушенно. За ним слышалось еще чье-то дыхание. Не один. — Свали, Ники! — рявкнул Нил, но было поздно. Дверь распахнулась. На пороге стоял Аарон с ключом в руке, за его спиной маячили Ники и Кевин. Троица застыла, глядя на то, что происходило в комнате. Эндрю сидел на кровати, сжавшись в комок, и трясся. Его лицо было мокрым от слез, губы дрожали, а пальцы вцепились в собственные волосы на затылке, дергая их с какой-то отчаянной, саморазрушительной силой. Он пытался вернуть контроль. Пытался собрать себя по кускам. Но когда он поднял глаза и увидел их — брата, кузена, Кевина — что-то внутри него окончательно сломалось. Из горла вырвался крик. Не просто звук. Не просто стон. Это был вой раненого зверя, которому некуда бежать и негде спрятаться. Крик, в который выплеснулись годы молчания, годы «я в порядке», годы «не трогайте меня». Он длился всего несколько секунд, но для всех, кто его слышал, эти секунды растянулись в вечность. Нил рванул к двери, захлопнул ее перед остолбеневшими лицами, задвинул щеколду. Не думая о том, что они там увидят, что подумают. Просто инстинкт: убрать их. Убрать всех, кто мог видеть Эндрю таким. За дверью повисла тишина. А потом — тихий, сдавленный голос Ники: — У Эндрю... видимо... срыв. Он говорил шепотом. В его голосе не было эмоций, потому что эмоции просто не помещались в горле. Он смотрел в пол, и его лицо было белым, как мел. К двери уже бежали остальные. Дэн, Мэтт, Рене, Элисон, даже Сет, который терпеть не мог Эндрю. Они что-то спрашивали, но Ники не слышал. Он слышал только этот крик. Крик человека, которого считал братом, но которого, оказывается, совсем не знал. В комнате Эндрю смотрел на Нила. Его глаза — обычно пустые, равнодушные, защищенные — сейчас были открытыми ранами. В них плескалась такая боль, что Нилу казалось, он физически чувствует ее на языке — горькую, как желчь. — Нил... — голос Эндрю сорвался. Он не узнавал этот голос. Чужой, дрожащий, слабый. — Увези меня отсюда. Увези меня от них всех. Я не хочу здесь находиться. Каждое слово давалось с трудом. Он задыхался, давился слезами, но продолжал говорить, потому что молчание было страшнее. — Я не могу... я не могу на них смотреть. Они видели. Они все видели. — Хорошо. — Нил уже двигался, лихорадочно соображая. — Сейчас, сейчас поедем. Солнышко, мы уедем. Сейчас. Он натянул на Эндрю кофту, накинул капюшон, стараясь касаться как можно меньше, но и не отпуская его ни на секунду. Руки тряслись, когда он завязывал шнурки на своих кроссовках. Ключи. Телефон. Документы? Плевать. Он схватил ключи от «Мазерати» и от дома в Колумбии. Пропустил Эндрю вперед, заслоняя собой, когда открывал дверь. В коридоре стояли все. Вся команда. Двенадцать пар глаз уставились на них. Кто-то ахнул. Кто-то попытался шагнуть вперед. Эндрю проскочил мимо них, не глядя. Он вжал голову в плечи, спрятался в капюшоне, но все равно чувствовал эти взгляды на своей коже. Они жгли. Оставляли ожоги. Нил почти бежал следом, слыша за спиной голос Ники: — Нил! Нил, что с ним?! Куда вы?! Он не ответил. Машина. Дверца. Помочь пристегнуться. Руки не слушаются, но он заставляет. Ремень защелкивается с противным щелчком. Нил падает на водительское сиденье, заводит мотор, выжимает газ. «Мазерати» срывается с места, оставляя позади общежитие, лисов, всё. — Скоро всё закончится. — Нил сам не узнавал свой голос. Хриплый, сдавленный. — Они больше не потревожат тебя. Успокойся, солнышко, прошу тебя. Успокойся. Он моргнул, и по щеке скатилась слеза. Он даже не заметил, когда успел заплакать. Эндрю не мог успокоиться. Он сидел, вцепившись руками в колени, и трясся. Каждые несколько секунд его тело прошивал спазм, и тогда из горла вырывался очередной всхлип. Слезы текли непрерывно, заливая лицо, капая на джинсы. Слишком много. Слишком долго. Слишком глубоко сидело то, что сейчас рвалось наружу. — Дай мне руку, солнышко, — попросил Нил, не глядя на дорогу всего на секунду. Эндрю молча протянул руку. Пальцы были ледяными. Такими холодными, что Нилу показалось, будто он держит не живую руку, а кусок льда. Он начал гладить костяшки, пытаясь согреть. Пытаясь передать тепло. Показать, что он рядом. Что он не уйдет. Что это можно пережить. Но Эндрю дернулся. Отдернул руку так резко, будто обжегся. Его дыхание участилось, стало еще более рваным. — Не надо, — выдохнул он. — Не надо. Просто... дай окно. Нил помог. Опустил стекло. Эндрю высунул голову наружу, подставив лицо встречному ветру. Холод обжег мокрые щеки, залепил волосы назад. Это помогало. Это отвлекало. Ветер выдувал мысли, оставляя только боль — но боль физическая была лучше той, что рвала грудь изнутри. Нил сжимал руль так, что костяшки побелели. Он боялся. По-настоящему, липко, до тошноты. Боялся, что Эндрю сорвется снова. Что в следующий раз в его руке окажется что-то острее, чем собственные ногти. Что он не успеет. Он гнал машину, не думая о скорости. В голове билась только одна мысль: довезти. Уберечь. Спасти. Колумбия приняла их тишиной. Темнотой пустого дома, который пах пылью и заброшенностью. Нил затормозил прямо у крыльца, выскочил из машины и замер. Эндрю вывалился наружу. Не вышел — вывалился, упал на колени прямо на гравий, и из него вырвался новый крик. Хриплый, надрывный, похожий на вой. Он вцепился руками в толстовку на груди, сжимая ткань, будто пытаясь удержать сердце, которое разрывалось на куски. Нил рухнул на колени напротив него. В метре. Не касаясь. Боясь дышать. И тогда он увидел это. Короткий блеск в слабом свете уличного фонаря. Лезвие. Откуда? Когда? Нож выскользнул из рукава и полоснул по предплечью — быстро, привычно, почти профессионально. Эндрю зашипел сквозь зубы, и в этом звуке было почти облегчение. — Нет! — Нил рванулся вперед, но заставил себя остановиться. — Эндрю! Посмотри на меня! Эндрю поднял голову. Его глаза — красные, опухшие, безумные — встретились с глазами Нила. В них не было узнавания. Только боль. — Посмотри на меня! — Нил говорил громко, четко, вкладывая в голос всё, что у него оставалось. — Прошу тебя! Я здесь! Я рядом! Тебе никто не навредит! Я не притронусь к тебе, слышишь? Не притронусь, пока ты не скажешь! Положи нож! Положи его на землю, Эндрю! Пожалуйста! Слово «пожалуйста» сломалось в горле. Эндрю смотрел на него. Сквозь него. Внутри него шла борьба — та, о которой Нил мог только догадываться. Часть его хотела вогнать лезвие глубже, превратить боль душевную в физическую, понятную, контролируемую. Другая часть слышала Нила. Видела его. Цеплялась за его голос, как за последнюю ниточку. — Прости, Нил... — голос Эндрю был хриплым, чужим, разбитым. — Мне слишком больно. Я не могу... не могу это остановить. — Ты можешь. — Нил смотрел ему в глаза, не отрываясь. — Ты можешь, Дрю. Ты сильнее их всех. Сильнее Дрейка. Сильнее каждой мрази, которая к тебе прикасалась. Ты выжил. Ты здесь. Положи нож. Несколько секунд, которые длились вечность. Лезвие звякнуло о гравий. Эндрю рухнул вперед, врезаясь в Нила, обхватывая его руками, прижимаясь так сильно, будто пытался спрятаться внутри него. Слезы хлынули с новой силой, но теперь это были другие слезы. Освобождающие. — Можно прикоснуться? — прошептал Нил, чувствуя, как трясется тело в его руках. Ответом был неуверенный кивок в плечо. Нил положил руки ему на спину. Легко, бережно, почти невесомо. Погладил по лопаткам. Провел вверх, к шее, к затылку. Прижал к себе, позволяя выплакать всё, что копилось годами. — Пошли в дом, — тихо сказал он, когда всхлипы начали стихать. — Не дай бог заболеешь. Могу донести. Да или нет? — Да. Голос Эндрю сел окончательно. Хриплый, слабый, детский. Нил подхватил его на руки — тот был легче, чем должен быть человек его роста, — и занес в дом. В комнату. Опустил на кровать. Лег рядом. Эндрю тут же прижался к нему, вцепился в его футболку, спрятал лицо в изгибе шеи. Его все еще трясло, но уже не так сильно. — Солнышко, котенок, всё хорошо, — шептал Нил, гладя его по спине. — Ты дома. Рядом со мной. Всё закончилось. Этого больше не повторится. Я рядом. Я никуда не уйду. Эндрю всхлипывал, слушая. Слова Нила запечатывались куда-то глубоко внутрь, туда, где только что была черная дыра. Они не залечивали, но создавали опору. Что-то, за что можно было держаться. — Не вини себя за это. — Нил говорил, не переставая гладить его по спине. — Солнышко, это должно было случиться. Рано или поздно. Все твои эмоции — это нормально. То, что ты чувствуешь — нормально. Дрю, можно я посмотрю руку? Эндрю дернулся, пряча предплечье под одеялом. — Прости... — слова вырывались вместе со всхлипами. — Прости, пожалуйста... я не хотел... не хотел срываться. Ники, наверное, переживает... Дэн, Рене... они все на панике из-за меня. — Солнышко, ты не виноват. — Нил прижал его крепче. — Слышишь? Ты не виноват в том, что с тобой происходит. Если хочешь, я напишу им, что ты в порядке. Только... котенок, перестань плакать, прошу. — Я хочу поговорить с Ники. — Эндрю поднял голову, и в его глазах плескалось что-то, чего Нил не ожидал увидеть. Забота. Беспокойство. О других. — Ему сейчас плохо. Он напуган. Наверное, уже Эрику позвонил. — Сейчас позвоню. — Спасибо. Ники взял трубку после первого же гудка. Его голос дрожал. — Нил? Что с Эндрю? С ним всё хорошо? Где вы? — Ники... — Эндрю заговорил, и на том конце повисла тишина. — Всё хорошо. Я в порядке. Мы в Колумбии. Нил смотрел на него и чувствовал, как разжимаются тиски на сердце. Эндрю разговаривал с братом. Сам. Впервые. — Ники... — голос Эндрю все еще срывался, но он говорил. — Спасибо за всё, что ты делал для нас с Аароном. Мы никогда не были хорошими младшими братьями. Но мы всегда дорожили тобой. Даже когда не показывали. На том конце заплакали. Ники плакал в трубку, говорил что-то о любви, о том, как сильно они ему дороги. Эндрю слушал и молчал, но Нил видел, как расслабляются его плечи. Он осторожно коснулся его руки. Эндрю не отдернул. Когда разговор закончился, Нил забрал телефон. — Ты как? — Нормально. — Можно руку? Обработать надо. А то будет плохо, солнышко. — Хорошо. Эндрю показал предплечье. Кофта пропиталась кровью, но сам порез оказался неглубоким. Нил сходил за аптечкой, обработал рану, перемотал бинтом. Его пальцы дрожали, но он старался делать всё осторожно, бережно, не причиняя лишней боли. — Не пугай меня так больше, — прошептал он, завязывая бинт. — Ничего обещать не могу, рыжик. Нил обнял его. Прижал к себе и выдохнул. Это была перезагрузка. Страшная, болезненная, но необходимая. Эндрю выпустил то, что копилось годами. И сейчас, вымотанный, опустошенный, он был здесь. Живой. С ним. — Рука сильно болит? — спросил Нил, касаясь губами бинта. — Нормально. Нил поцеловал повязку еще раз, поглаживая пальцами место вокруг. — Тебе нужно выпускать эмоции понемногу каждый день, — тихо сказал он. — Чтобы таких срывов не было. — Прости, рыжик. — Эндрю прикрыл глаза. — Не умею. Нил потянулся за телефоном. Написал Би. Ответ пришел быстро — длинное сообщение, которое объясняло всё. Он прочитал и протянул телефон Эндрю. Тот пробежал глазами текст, хмыкнул и вернул телефон. — Бредятина. — Всё равно стоит попробовать. — Нил улыбнулся уголками губ. — Ты же не хочешь, чтобы за тебя волновались. Тем более Ники. Эндрю фыркнул, но спорить не стал. — Иди сюда. Нил обнял его. Легко, осторожно, но с такой нежностью, что у Эндрю снова защипало в глазах. Тепло в груди разливалось медленно, но верно. Оно было непривычным. Оно пугало. Но оно же и спасало. — Люблю тебя, солнце, — прошептал Нил. — Ненавижу тебя. — Я знаю, что скрывается под этим «ненавижу». — Нил поцеловал его в лоб. — Ты ненавидишь, потому что любишь. — Молчи уже, мученик. — Хорошо, кактусик. Эндрю приподнял бровь. — Почему кактус? — Потому что если коснуться неправильно — больно. А если нежно, то только тепло и никаких иголок. — Раз я кактус, — Эндрю прищурился, — то ты клен. Нил фыркнул. — Почему клен? — Такой же длинный, лохматый и рыжий. Нил рассмеялся — тихо, почти беззвучно, пряча смех в плече Эндрю. А потом поцеловал его. Нежно, бережно, вкладывая в поцелуй всё, что не мог сказать словами. Эндрю ответил. Так же нежно. Так же бережно. Когда они отстранились, Нил глянул на часы. Двадцать первый ноль-ноль. Кевин бы сейчас орал про режим. Но Кевин остался в башне, а они были здесь. Вдвоем. В безопасности. Эндрю зевнул, прикрывая рот ладонью. — Засыпай, котенок. — Нил обнял его, притягивая ближе. — Я буду рядом. Эндрю прижался к нему — действительно как маленький котенок, нашедший тепло. Прикрыл глаза. Дыхание выровнялось. Нил гладил его по голове, пока тот не заснул. Смотрел, как расслабляется лицо, как разжимаются пальцы, вцепившиеся в его футболку. Только когда Эндрю провалился в глубокий сон, Нил позволил себе закрыть глаза. Иногда Эндрю вздрагивал во сне, сжимал ткань его кофты. И тогда Нил, даже не просыпаясь до конца, гладил его по голове, шептал что-то успокаивающее. И хватка ослабевала. Дыхание снова становилось ровным. Так они и лежали. Два сломленных человека, которые учились собирать друг друга по кусочкам. И, может быть, впервые за долгое время, обоим не снились кошмары.