Год ненависти

Впервые за два года Драко Малфой увидел мать. Нарциссу сопровождали два нервных аврора, не особо артистично изображающих её приятелей. Несмотря на то, что она была без палочки, они напрягались от каждого её движения, маниакально следили за всеми, кто бросал на неё заинтересованные взгляды и внимательно вслушивались в её фразы, пытаясь уловить возможные скрытые смыслы. Разумеется, им с матерью на минуту не разрешили остаться наедине. Драко хотел предложить прогуляться вдоль путей, на которые только что подошёл Хогвартс-экспресс, но вокзал начал наполняться волшебниками, и он отбросил эту идею. Ему, на самом деле, не особенно и хотелось. Он почти равнодушно отметил, что его мать не изменилась и не постарела, а её взгляд не стал ни печальнее, ни затравленнее. Нарцисса рассказывала в основном о содержании нескольких сотен писем, которые она написала ему и не отправила, потому что ему было запрещено их получать. Она пообещала, что пришлёт их ему в Хогвартс, вместе с новыми. Он буднично пообещал, что каждое из них прочтёт. Людей на станции становилось всё больше, и авроры нервничали всё сильнее и заметнее. Один из них, высокий статный шатен в сером пальто, наконец не выдержал и протянул Драко руку. — Мистер Малфой, вынуждены с вами попрощаться, — аврор прищурился. — Надеюсь, вы осведомлены о том, что обо всех необычных вещах, произошедших с вами в школе, нам будут тут же сообщать? Драко пожал его ладонь. — Осведомлён. Он кивнул матери и зашёл в поезд, как только открылись двери. Он занял одно из последних кресел в пустом пока общем вагоне — излюбленное местечко предварительных слизеринских сборищ. Сначала он хотел оставить всё как есть и просто... сидеть здесь, но два года домашнего ареста, кажется, сделали из него трусливого параноика, который к тому же забыл, как общаться с людьми. Его изоляция не предполагала никаких контактов. Ему нельзя было никаким способом отправлять и получать от кого бы то ни было письма, переговариваться по каминной сети, передавать послания с домовыми эльфами, посылать патронус (будто он умеет его создавать), звонить по телефону (будто в поместье была такая возможность) и уж тем более ему не разрешалось контактировать ни с кем лично. Его компанией два года были эльфы (общаться с ними он считал ниже своего достоинства) и вездесущий белый павлин, громко орущий противным голосом именно в те и без того редкие моменты, когда Драко выбирался прогуляться по территории, выходил на балкон или просто открывал окно. Он знал, что всё время за ним следит Министерство. Но не знал, как оно это делает и на что именно смотрит, и это незнание усугубляло его паранойю. Можно ли ему читать вот эту книгу? Можно ли подходить к воротам настолько близко? Можно ли дать под пернатый зад чёртовому павлину так, чтобы министерским шавкам не показалось это актом агрессии Драко Малфоя против мира? За два года из Министерства его ни разу не навестили, возмутившись его поведением, так что Драко задумался — а действительно ли за ним всё это время следили? Он, по крайней мере, прочёл несколько десятков книг по тёмной магии и весьма сомнительным артефактам, и это должно было кого-то насторожить. Возможно, они просто ждали, пока Малфой применит полученные знания на практике, чтобы отправить его в Азкабан на пожизненное. Драко знал, что есть достаточно людей, мечтающих о подобной участи для него. Оставалось только хорошенько спровоцировать его на что-нибудь незаконное. Так что его паранойя, вроде как, была оправдана? К тому же, он всё ещё был слизеринцем. Не терзаясь больше сомнениями, Драко наложил на себя Дезиллюминационные чары и отталкивающее заклинание, чтобы никому не взбрело в голову присесть ему на колени. Вагон стал заполняться учениками. Он знал, что с ним, вероятно, не станут говорить в открытую об отношении к роли Малфоев во всём этом, так что у него вырисовывалась неплохая возможность наглым образом что-нибудь подслушать. А ещё он надеялся, что с ним не станут затевать дуэлей и драк, потому что он просто не сможет на всё это ответить и защитить себя. Его предупредили — одно подозрительное заклинание, выпущенное из его палочки вне школьной программы, и ему конец. Самое неприятное в его домашнем аресте было то, что сейчас он совершенно не мог знать, являются ли люди, сидящие сейчас рядом с ним, всё ещё его друзьями. После битвы за Хогвартс он не разговаривал с ними, чтобы это выяснить. А теперь он вообще не хотел ни с кем разговаривать ближайшую всю свою жизнь. И он не избежал бы разговоров, если бы остался видимым. К его великому сожалению, места напротив заняли Пэнси Паркинсон и Дафна Гринграсс, которые вряд ли стали бы тратить своё драгоценное время на разговоры о чем-то, что действительно интересовало Малфоя. Насколько он помнил, раньше девушки не слишком хорошо ладили, и подругами уж точно не были, но сейчас они вели себя друг с другом достаточно... свободно. Жизнь, очевидно, менялась. У всех, кроме него. Он оказался прав насчёт девичьих разговоров: как только тронулся поезд и схлынули их восторженные визги по поводу долгожданной встречи со своими немногочисленными сокурсниками, девушки заговорили о новой коллекции каких-то платьев. Малфой прислушивался к другим разговорам, но все они были как и этот — ни о чём. Конечно, в отличие от него у них не было двухлетней изоляции, и они могли встречаться друг с другом где угодно и когда угодно, и уж наверняка не раз и не два во всех подробных деталях они обсудили друг с другом некоторые особо интересные детали прошлого. — А где Малфой? — Гринграсс повернулась, оглядывая весь вагон, но, естественно, ничего не увидела. — Я думала, он возвращается в школу. — Он должен вернуться, насколько я знаю, — Паркинсон пожала плечами. — Может, где-то в купе? Гринграсс заговорчески понизила голос: — Ты не представляешь, в какой ярости был наш отец, когда ему пришло письмо от миссис Малфой с предложением о его помолвке с Асторией. — Что?! — взвизгнула Пэнси. — Не знала, что их семейство засматривалось на твою сестру, — добавила она уже тише. До Драко медленно доходил смысл её слов. Его мать действительно посчитала, что Гринграссы отдадут их миленькую младшую дочурку за бывшего Пожирателя? Он беззвучно усмехнулся и решил, что обязательно напишет ей и поинтересуется, чем она думала и на что надеялась. Да, Малфои всё ещё неприлично богаты, но когда деньги сталкиваются с испорченным имиджем, решающее слово чаще всего достаётся последнему... Дафна кивнула: — Я тоже не знала, для нас это стало сюрпризом. Отец сказал нам, что подумает, и Астория рыдала два дня, пока он не признался ей, что пошутил, и его категоричный отказ от помолвки был сразу же отослан Нарциссе. Боюсь даже представить, что он ей ответил в письме. Драко тоже было интересно, ответил ли он отказом потому что жених — бывший Пожиратель, или потому что потенциальная свекровь под колпаком Министерства, или потому что потенциальный свёкор ещё шесть лет будет сидеть в Азкабане, или потому что потенциальное семейное гнёздышко долгое время служило пристанищем тёмного лорда, его подземелья — тюрьмой для его врагов, а на столе на втором этаже огромная змея сожрала профессора Хогвартса? Или всё вместе, плюс ещё с десяток причин? У него правда сейчас было очень много вопросов к матери. — Кстати, я думала, вы с ним лучшие подружки, — хихикнула Дафна, уставившись на Пэнси в ожидании её реакции. — На шестом курсе у него появились секретики, и мы как-то отдалились, — саркастично заметила Паркинсон. Драко передёрнуло, но он знал, что ему необходимо сохранить невозмутимость, чтобы не стать снова видимым. — Кажется, я чертовски зла на него за эти секретики, — продолжала Пэнси. — Я не видела его два года, и моё мнение о нём всё еще хорошее, но друзья ли мы до сих пор — это вопрос, на который я не знаю ответа. Драко подумал, что это довольно сомнительное признание в былых дружеских чувствах, если учитывать, что с Паркинсон они обычно не ладили: она была слишком навязчивой, а он, на её взгляд, слишком отстранённым. Но им действительно иногда бывало интересно проводить время друг с другом, особенно когда они с однокурсниками открыли мир пьяных вечеринок и дурацких игр: все знали, что Малфой и Паркинсон при любых раскладах будут играть друг за друга и против всех остальных. Кто-то даже пустил слух о том, что они встречаются, хотя их характеры не смогли бы ужиться даже после тщательной работы над собой. — Скоро мы с ним увидимся, и нужно будет что-то решать... — начала Дафна. Пэнси выплюнула: — Мой отец сказал, что отлучит меня от рода, если я хоть на шаг приближусь к Драко Малфою. Нечего здесь уже решать. Всё, — она тряхнула своим идеально уложенным каре, которое не менялось, наверное, со второго курса, — решено за меня. Драко удивился услышанному, но уже в следующую секунду понял, что всё это очень логично. — Но ведь тебе плевать на то, что он сделал, — уверенно огласила Дафна. Это было странное утверждение для добропорядочной Гринграсс. — Как и тебе, Дафна. Думаю, никто из нас не подойдёт к Драко Малфою не из личной ненависти, а просто потому что из-за его компании у нас возникнут проблемы. Блейз высматривал его на вокзале, видимо чтобы броситься ему на шею в утешении, но его мать пообещала с него шкуру спустить заживо, если он с ним заговорит, — не то расстроено, не то злобно объявила Паркинсон. Малфой нашёл взглядом затылок Забини. Если бы запрет его матери исходил из её личных эгоистичных желаний, Блейз бы его нарушил, а Драко бы с радостью помог ему с усмирением совести. Но в словах девушек был совсем другой подтекст, да и сам он прекрасно знал, что его компания сыграет злую шутку с кем угодно, тем более с кем-то, чья история и без того неидеальна, и чьи родители будут пытаться отмыться от позора всеми доступными средствами, где запрет общаться с младшим Малфоем вообще не считался за жертву. Так, небольшое одолжение. У отпрысков чистокровных вообще было строго с послушанием — Драко знал это не понаслышке. Он был единственным, кто принял Тёмную метку ещё в школе, а если бы весь его курс щеголял подобными, Министерство бы точно не разрешило им собраться в «кружок по интересам». Возможно, именно поэтому он сейчас и ехал в школу — заново интегрироваться в общество, учась при этом соблюдать дистанцию. В подтверждение его мыслей Дафна рассеяно кивнула: — Я тоже считаю, что рядом с ним никого ничего хорошего не ждёт. Репутации его семьи уже совершенно точно конец, нам незачем подставляться под этот удар и подставлять под него свои семьи. Нам всем просто нужно держаться подальше, это не будет проблемой. Паркинсон рассматривала свои ногти: — Если лет через десять Малфои чудесным образом восстановят свою репутацию, то я появлюсь где-нибудь на его свадьбе, чтобы пожелать ему удачи и счастья, и я надеюсь, что для Драко это будет веским поводом возобновить былую дружбу. Дафна рассмеялась: — О, Мерлин, Пэнс, нам остаётся только надеяться, что за это время он не пустит в себя Аваду от безысходности и одиночества. Драко ухмыльнулся. Вряд ли. Он привык. И к безысходности, и к одиночеству. Паркинсон и Гринграсс снова вернулись к обсуждению платьев, и, неожиданно, какой-то старой новости о том, что Поттера бросила Уизли. Малфой этого не знал (как и не знал, что они вообще встречались), но в сущности его никак не потревожила эта никчёмная информация. Он рассматривал снующих по вагону с места на место слизеринцев, отмечая, что почти все его знакомые так или иначе изменились. Повзрослели. Малфой заметил, что в вагоне не было Гойла, и вряд ли он сидел где-нибудь в купе с другими факультетами. Скорее всего, он решил не возвращаться в школу, как и ещё несколько человек с его курса. Совпадение или нет, но родители отсутствующих учеников были особо преданными тёмному лорду Пожирателями смерти. Впрочем, почему-то с огромным облегчением Малфой заметил рядом с Асторией Теодора Нотта, чей отец по всей строгости закона должен был получить пожизненное, оставив Тео единственным наследником довольно большого состояния и такой же большой ответственности за фамилию. Ещё одним минусом изоляции Малфоя было отсутствие газет и вообще любых новостей — сейчас он чувствовал себя рыбой, выброшенной из уютного озера в неизвестную ему реальность. По правде говоря, сам Малфой бы тоже ни за что не вернулся в Хогвартс, если бы это не было обязательным пунктом в программе его реабилитации. Он был преступником. Он был на испытательном сроке. Но самое главное — сейчас он был почти на свободе. У него был выбор: три года Азкабана или два года под домашним арестом, затем год в Хогвартсе, а в конце ещё два года в Министерстве на той должности, которую определят для него позже. Драко Малфой не был дураком. Пусть второй вариант и предполагал, что за каждым его шагом будут наблюдать до неприличия внимательно, и пусть это внимание длится немного дольше его возможного заключения, он знал наверняка одну очевидную вещь: в Азкабане по-настоящему сходят с ума. Возможно, в Хогвартсе такого не произойдёт. Возможно. Избавившись от Дезиллюминационных чар, Малфой вышел из вагона последним. Никто не обратил бы внимания в темноте на фигуру в чёрном, если бы не его волосы. Стоило ему сделать пару шагов от поезда, как на перроне зашипели голоса учеников, расстроенных его присутствием. Чёртов лесничий опаздывал, и Драко, мысленно отправив его к своим дорогим соплохвостам, растолкал толпу и пошёл к каретам.

───── ◉ ─────

Следующим испытанием его расшатанных нервов стал Большой зал. До подслушанного разговора Паркинсон с Гринграсс он представлял, как после двух лет молчания в изоляции сядет за стол Слизерина (раз уж ему необходимо вернуться) и окажется среди старых друзей, которые конечно же будут рады его видеть. Теперь же он узнал, что им может навредить его общество. Вероятно, даже простое общение за столом сможет истолковаться как способ Драко Малфоя протолкнуть идею превосходства чистокровных в до этого невинную голову собеседника, которая резко перестанет быть невинной. Даже если учитывать то, что за слизеринским столом все и так прекрасно знают о превосходстве чистокровных... Доложит ли кто-нибудь из учеников или преподавателей в Министерство или продаст какой-нибудь газетёнке информацию о том, что Драко Малфой, кажется, собирает сторонников? Что плохо влияет на своих сокурсников? Что матерится при девушках? Что поддерживает идеи тёмного лорда? Что бессовестно пользуется легилименцией после продуктивных уроков тётки? Что пересказывает информацию из книг по тёмной магии? Что... да что угодно. Драко понял, что человеку, с которым он перекинется больше, чем десятком слов, очень не повезёт. Как сказала Гринграсс, — его репутации конец. В любом его действии по умолчанию будут подозревать что-то плохое. В любых его словах будут искать подвох. Любой его собеседник окажется под подозрением в сговоре с ним. С мыслями о том, что он не хочет своим сокурсникам таких проблем, он сел с дальнего края стола, оставив большое пустое место между собой и остальными слизеринцами. В этом году их факультет пополнился всего лишь двумя учениками, так что, вероятно, это место так и не будет никем занято. Макгонагалл объявила его старостой школы, вызвав со всех сторон гневливые, язвительные и испуганные шепотки. Но Слизерин молчал, и Малфой понял, что на остальных ему наплевать. После ужина Драко отправился в свою комнату в башне старост. В маленькую общую гостиную выходили три двери: первая оказалась крошечной душевой, а две другие были одинаковыми и совершенно пустыми спальнями. Видимо, эльфы ещё не доставили их с Грейнджер вещи. Малфой обосновался в кресле за письменным столом, заляпанным старыми чернилами. Только что он осознал, что со времён прощания с матерью и аврорами на вокзале не произнёс сегодня больше ни одного слова. Это было привычно и ничуть его не беспокоило. В изоляции Драко не разговаривал месяцами. Он молча отпихивал ногой павлина с садовой дорожки и игнорировал попытки домовых эльфов выяснить у него, что приготовить (в конце-концов они поняли, что младшему хозяину всё равно, лишь бы это было съедобно — он не станет ругать их за самовольный выбор меню). Он молчал, когда на него выплеснулось кипящее зелье. Молчал, когда сломал руку, поскользнувшись на льду пруда. Где-то на четырнадцатом месяце домашнего ареста он прочитал вслух коротенькое детское стихотворение, чтобы убедиться, что всё ещё умеет разговаривать. Ещё через пару месяцев он, чудовищно пьяный, стоял у заблокированного камина и просил кого-нибудь рассказать, жива ли его мать и не свихнулся ли в Азкабане отец. Ему не ответили. Больше он не разговаривал. До сегодняшнего утра. И, кажется, он действительно привык молчать. Малфой услышал какую-то возню в комнатах и заглянул в одну: кровать была застелена красным покрывалом, на котором лежала маленькая сумочка, расшитая бисером. Что ж, это точно не его спальня. Он открывал вторую дверь, намереваясь исчезнуть за ней, когда в гостиную влетела растрёпанная и красная Грейнджер. — Ты! — зарычала она. — Я, — подтвердил Малфой, закрывая дверь и оставаясь в гостиной. А что она хотела услышать? — Не переживай, имиджу такой как ты моя компания точно не навредит. — Что? Грейнджер, судя по её лицу, была удивлена его фразой. Видимо, слизеринские разговоры ещё не дошли до её ушей. Но он думал, что прав: даже если бы они с Грейнджер появились под ручку в редакции «Ежедневного пророка», то ни одна из статей не обвинила бы героиню войны в какой бы то ни было связи с ним. Скорее бы его палочку проверили на использование Империуса. Малфой вздохнул: — Ничего. Забудь. Он открыл дверь и сделал шаг в недра тёмной комнаты, но его снова остановил уверенный голос: — Я не стану с тобой жить. Он посмотрел на гриффиндорку и усмехнулся: — Я и не звал тебя замуж. Ты всё равно откажешь, ведь моё поместье встретило тебя в прошлый раз не очень гостеприимно. Он зашёл в комнату и запер дверь, но Грейнджер начала громко стучаться (очевидно, она не договорила), так что Драко наложил на комнату заглушающее, лёг в костюме поверх покрывала, скинул на пол туфли и впервые за долгое время моментально заснул.

───── ◉ ─────

Когда утром выспавшийся, но всё ещё морально разбитый Драко вышел из своей спальни, в гостиной у окна стояла младшая Уизли, пытаясь прикрепить измятый значок старосты на свою мантию. Насколько он помнил, вчера соседнюю комнату занимала совсем другая девушка. — Грейнджер? Нализалась оборотного, чтобы в этом, — он указал на её фигуру, — соблазнить Поттера? Рыжая посмотрела на него и закатила глаза. — Это я, Малфой. Мы с Гермионой поменялись комнатами, потому что она тебя терпеть не может. — Правда? — Драко искренне удивился. — Жаль, а мне она нравится. Уизли что-то возмущённо говорила ему, но он уже выходил из комнаты и не стал оборачиваться. Его, вообще-то, ждало собрание по вопросам старостата. Помимо того, что он ни за что не вернулся бы в Хогвартс, он ещё и ни за что не согласился бы на должность школьного старосты. Но решение о приёме ученика всегда было за директором, а старая карга Макгонагалл совершенно неожиданно уведомила Министерство о том, что Драко Люциус Малфой будет принят на седьмой курс обучения исключительно при условии, что согласится на должность школьного старосты. Теперь против Азкабана выступали не просто два года домашнего ареста, год Хогвартса и два года бытия министерским прихвостнем в должности чьего-нибудь секретаря. К ним прибавились заботы старосты. Но Драко Малфой всё ещё не был дураком. Так что какие бы цели ни преследовала директриса, Драко решил согласиться. Будь он немного гриффиндористее, его бы даже немного зацепила её вдохновляющая на всепрощение вчерашняя речь в Большом зале. Возможно, старуха действительно не питала к нему неприязни, но она явно была в меньшинстве. Впрочем, с большинством в их ненависти к нему Драко был как раз-таки солидарен. На собрании у Макгонагалл не было Уизли и Грейнджер, но директор не обратила внимание на их отсутствие — значит, так надо. Симпатичная, но немного похожая на рыбу девушка в форме Когтеврана кокетливо ему улыбнулась, поправляя красиво уложенные волосы — он её проигнорировал. Пуффендуйка косилась на него с отвращением, и это было уже привычно. Оба слизеринца и одетый в магловскую одежду гриффиндорец вообще не смотрели в его сторону. Не так уж и плохо, в этой атмосфере можно было работать. После короткого собрания, взяв пергаменты с графиком дежурств, все отправились на завтрак, и в коридоре с Малфоем поравнялась когтевранка. — Мы с тобой не знакомы. Я Элоиза Олдридж, — нараспев промурлыкала она, очаровательно улыбаясь. — Угу, — отмахнулся Драко. А эта что хотела от него услышать? Ему представляться не имело смысла. — Я конечно не из Священных двадцати восьми, — она немного обогнала его и заглянула в глаза. — Но я чистокровная. — Пофиг. Мерлин, действительно пофиг, зачем ему эта информация? — Я не считаю, что ты сделал что-то плохое... — начала Олдридж. Малфой резко остановился. — Что? Вообще-то, он впустил Пожирателей смерти в школу; пытался убить Дамблдора; смотрел, как профессора Хогвартса жрёт змея; как егеря притаскивают в их поместье золотое трио — последнюю надежду магического мира на мир; как тётка пытает Грейнджер; как тётка пытает кого угодно ещё. Его заставляли пытать тоже, и он выполнял приказ. А потом его в очередной раз позвали в ряды Пожирателей, и он пошёл. В каком это смысле он не сделал ничего плохого? Он сам о себе может думать что угодно возмутительно-хорошее, но для всех остальных должна быть известна простая истина: Драко Малфой — злодей и преступник, который сделал кое-что плохое. Элоиза правильно истолковала его замешательство и попыталась исправиться: — Я имею в виду, говорят, что всё это был не твой выбор. Тебя ведь вынудили. Разве нет? — с надеждой спросила она. Ну не то чтобы в одночасье взяли и заставили, нет. Скорее уж всю жизнь готовили к тому дню, когда нужно будет принять Метку и стать верным слугой зазнавшегося полукровки. Малфой безразлично посмотрел на любопытную девушку. — Меня обещали убить, если я откажусь. Сейчас я бы выбрал смерть. Но тогда я был другим человеком. Говорить правду — приятно и волнительно, но он признался ей, потому что ему было на всё плевать. И ещё потому что он устал от этого разговора. Он обогнал Элоизу и вошёл в Большой зал.

───── ◉ ─────

Место в конце стола, игнорирование чужих взглядов, дурацкие оправдания и патрулирование коридоров — вероятно, из этого будет состоять весь этот год. Но это всё ещё было лучше, чем Азкабан. На обеде незнакомая почтовая сова сбросила на его пустую пока тарелку толстую пачку писем в чёрных конвертах — от матери. Драко насчитал тридцать штук, так что, судя по всему, это была только первая часть из множества других. Интересно, каково было ей писать все эти письма и не иметь возможности отправить их? Каково было не знать, как он себя чувствует и чем занят? Возможно, авроры говорили ей, что он в порядке, а возможно и нет. Ему ведь за два года не сообщили ничего... От мыслей о матери его отвлёк шум за гриффиндорским столом — младшая Уизли получила кричалку. Писклявым девичьим голосом конверт нарекал рыжую распоследними бранными словами, успевая уворачиваться от неуклюжих попыток Долгопупса уничтожить его. Конверт взлетел высоко над головой Уизли и завопил: «Ты мерзкая маленькая дрянь, не достойная даже волоса с его головы, надеюсь ты сдохнешь от своей ничтожности в адских муках!». К столу Гриффиндора уже спешила Макгонагалл, но конверт неожиданно взорвался над рыжей головой и обсыпал Уизли каким-то зелёно-коричневым порошком. Она упала с лавочки на пол, и, видимо, попыталась закричать, но вместо этого начала задыхаться. Малфой видел, как её кожа за секунды покрылась огромными красными пузырями, которые тут же начали лопаться и кровоточить. Уизли хрипела, схватившись за горло, её затрясло, как от Круциатуса. Драко понятия не имел, что ей прислали. Кто-то запоздало завизжал, из-за стола Когтеврана сорвалась босоногая Лавгуд, второй гриффиндорский староста, только что пришедший на обед, в панике осматривал ошмётки конверта и бросал уничижительные взгляды на всех своих друзей. Опомнившись, остальные повскакивали со своих мест, просто чтобы посмотреть на лежащую на полу девушку. Макгонагалл прокричала, чтобы все сохраняли спокойствие и ушли с дороги, а затем подхватила левитацией тело Уизли, похожее уже на кровавое месиво, и быстрым шагом выволокла его из Большого зала. За ними потянулся страшный багровый след. Долгопупс, Лавгуд, Поттер, Фокс-Питт и Уизли сорвались за директором, но вскоре вернулись обратно — судя по их виду, Макгонагалл их развернула. Остаток завтрака прошёл под гомон сплетен о расставании Уизли с Поттером и обсуждении инцидента; кто-то со слизеринского стола громко жаловался на то, что после увиденного потерял аппетит. Малфой сомневался, что тот, кто прислал этот конверт, был в своём уме. Вряд ли сам святой Поттер, даже брошенный и обиженный, пожелал бы смерти своей бывшей девушке, к тому же ещё и сестре своего лучшего дружка. А ещё Драко вдруг подумал, что наверняка, если бы ему можно было получать почту в поместье, ему прислали бы не один такой конверт. От чистого сердца и от благих побуждений.

───── ◉ ─────

Первая учебная неделя для Драко прошла спокойно. На зельях он разделил стол с Забини, и теперь они каждый раз обменивались невинными репликами о рецептах, ингредиентах, температуре огня, ошибках и прочей ерунде. Забини был неглуп, и рядом с ним было приятно работать. Слизнорт смотрел на Малфоя настороженно и следил за всеми его действиями с каким-то нездоровым интересом, но в конце урока щедро расхвалил идеальное содержимое его котла, начисляя своему факультету баллы. По крайней мере, в учебном процессе профессор был непредвзят. На одном из совместных с Гриффиндором уроков Драко случайно услышал, как Паркинсон прошипела кому-то: «Сколько мне ещё нужно перед тобой извиняться?». Это насторожило его, потому что Пэнси вообще ни перед кем не извинялась, даже если была действительно виновата. Они с Забини обернулись практически синхронно, — въевшаяся в подкорку привычка защищать своих, — и увидели, как Паркинсон с отвращением на лице бросает в варево золотого мальчика какой-то лепесток, который тут же заставил содержимое его котла забурлить и взорваться. Поттер успел увернуться от искр и густого чёрного дыма, спрятав лицо в сгибе локтя. Не отвлекаясь от шкафа с ингредиентами, стоящий спиной к ученикам Слизнорт спокойно спросил: — Мистер Финниган, вам нужна помощь? Финниган, в это время внимательно наблюдавший за попытками Поттера прибрать своё рабочее место, казалось, глубоко оскорбился этим вопросом и попытался оправдаться: — Но, профессор! Котёл взорвался не у меня, а у Га... В это время котёл Финнигана тоже взорвался. Паркинсон ещё что-то говорила Поттеру, низко склонившись над его столом, Грейнджер с Уизли крайне нервно, но молча за ними наблюдали, и, кажется, никаких серьёзных стычек между ними больше не намечалось, так что Малфой и Забини спокойно сосредоточились на своём занятии, перед этим непонимающе переглянувшись. Травологию отменяли всю неделю — по слухам, мадам Стебль помогала с выяснением того, что прислали в конверте младшей Уизли. По коридорам расхаживали министерские шавки и авроры, Макгонагалл вызывала по очереди к себе на допрос всех, кто сидел ближе всего к Уизли в тот день, когда на неё высыпался порошок из конверта, хотя вряд ли они видели или слышали что-то, чего не увидел и не услышал любой другой человек в Большом зале — конверт верещал так, что его могло бы быть слышно даже в Хогсмиде. В коридоре Драко столкнулся с одним из авроров, сопровождавших на вокзале его мать. Тот протянул ему руку: — Мистер Малфой. Как ваша учёба? Драко лениво ответил на рукопожатие. — Отлично. Мистер... — Дэнс. У меня здесь дочь учится на Слизерине, на год младше вас. Наверняка вы знакомы? — аврор смотрел на него с таким же прищуром, как тогда на вокзале. — Не-а. — Что ж, это замечательно, — он довольно улыбнулся, купившись на ложь. — Я опаздываю на трансфигурацию. Малфой начал обходить мужчину, но Дэнс его остановил: — Вообще-то, я хотел спросить у вас, не замечали ли вы что-нибудь подозрительное, происходящее с мисс Уизли? Директор Макгонагалл сообщила, что вы делите с девушкой гостиную в башне старост. Малфой пожал плечами. — Я видел её один раз, и мы едва ли обменялись парой слов. А потом на неё напал конверт. Увы, мистер Дэнс, это всё. Мы никогда не были друзьями. На них надвигалась толпа возбуждённых пуффендуйцев в форме для квиддича, и аврор жестом приказал Малфою отойти с ним к стене. — Мистер Малфой, я боюсь, что недавний инцидент может повториться с мисс Уизли. Мы обязательно найдём виновного в этой трагедии, но у девушки, вероятно, есть и другие враги. — Это... очень печально, — раздражённо выдавил он. Да что они все хотят от него услышать? — Я сейчас намекнул на то, что вам было бы неплохо немного присмотреть за ней. По крайней мере, пока вы находитесь где-нибудь рядом. Малфой усмехнулся: — Мистер Дэнс, человек, который вам нужен на роль няньки для Уизли — высокомерный очкастый брюнет с вороньим гнездом на голове. Не понимаю, как вы могли нас спутать. К тому же, у неё здесь есть старший брат. — Разумеется, они тоже будут за ней присматривать, как и профессора на занятиях. Но вы живёте с ней рядом, и в это время кроме вас с ней никого нет, — настаивал аврор. — Я не стану водить её за ручку на завтрак, — твёрдо заявил Драко. — Я просто хочу, чтобы вы были чуть внимательнее к ней. И всё. Возможно, это зачтётся в вашем личном деле, как что-то хорошее. Драко обречённо кивнул. Не из-за чего-то хорошего в личном деле, а просто чтобы аврор наконец отстал от него. Драко уставал от долгих разговоров и спешил закончить их с минимальными потерями для нервной системы. — Я понял. Буду к ней внимателен, — Драко с трудом сохранил невозмутимый вид и ровный голос. — Если это всё, то я пойду на урок, — он старался, чтобы это не прозвучало слишком грубо, но, кажется, не очень в этом старании преуспел. Дэнс отстранился, пропуская его вперёд. Малфой хотел спросить, присматривает ли кто-нибудь за ним, но понял, что знает ответ на этот вопрос. Глупо было бы надеяться, что его просто оставили здесь в покое, ведь его испытательный срок был в самом разгаре.

───── ◉ ─────

Пятнадцатого сентября пошёл снег. Это не было чьей-то шуткой, снег имел совершенно немагическую природу происхождения. Он таял, только соприкоснувшись с землёй, но воздух из-за него был влажный и холодный. Драко шёл от домика лесничего с урока ухода за магическими существами (программу для него составляло Министерство, очевидно, сам бы он этот предмет в качестве дополнительного не выбрал), мадам Стебль с причитаниями поспешно закрывала окна в своих теплицах, с поля для квиддича вылетали потревоженные погодой ученики. Малфой устал от Хогвартса за две недели. И это ещё с учётом того, что с ним не разговаривал никто, кроме профессоров, да и те всего лишь задавали пару вопросов по теме урока. Иногда на него явно неслучайно натыкалась где-нибудь Элоиза Олдридж и с томным придыханием говорила ему «привет». Он не отвечал ей. Драко остановился возле замка, не желая заходить внутрь и встречаться там с кем бы то ни было. Он поднял голову вверх — с серого неба на его лицо сыпался мягкий снег, и каждая снежинка своей прохладой вызывала россыпь мурашек на его шее. Он мог бы быть где угодно. Где-нибудь в тёплой стране, среди маглов, которые понятия не имеют, кто его родители и он такие, что он сделал и сколько у него денег. Если бы он мог вернуться в прошлое, он не принял бы Тёмную метку, без кната в кармане сбежав на какой-нибудь остров — не потому что боялся, а потому что просто всего этого не хотел. Он не предпринял бы ни одной попытки убить Дамблдора. Он не сидел бы и не смотрел, как профессора Бербидж пожирает Нагайна. Он не видел бы, как тётка пытает Грейнджер. Не пытали бы и его самого, хоть он и не считал парочку Круциатусов самым ужасным, что с ним случилось. Может быть в старости, куда бы ни завела его жизнь, он с иронией расскажет сыну или внуку о том, как пару раз отхватил настоящее Непростительное. О том, что ему самому приходилось применять его, он не расскажет. Нет, он не присоединился бы тогда и к Поттеру, разумеется. Он вообще не знал, стал ли бы он выбирать сторону — в сущности ему не нравилась ни та, ни другая. А может быть (точно) ему просто не нравился Поттер. В целом нынешнее положение дел в магическом мире сейчас его устраивало. Паршивая стабильность, послевоенная реальность. Волдеморт умер, но всё ещё есть кого ненавидеть. Никто не мог подойти к тёмному лорду и дать ему в рожу, заявив, что он ему не нравится — по понятным причинам. Зато можно было подойти к Малфою. Или отправить ядовитый конверт Уизли. Какая разница, кто такой и как выглядит объект твоей ненависти, если он осязаем и вряд ли даст толковый отпор, подойди ты к делу с умом. Это будет непростой год. Это будет непростая жизнь. Малфой стряхнул снег с волос и пиджака и всё-таки пошёл ко входу в замок.

───── ◉ ─────

Драко уже второй час сидел над пустым листом бумаги — он должен был написать матери. Ему стыдно было признаться себе, но на самом деле теперь, когда он узнал, что она в порядке, его устраивало с ней не общаться. О чём им говорить? Они никогда не были близки. Драко винил в этом Люциуса. Всё его воспитание всегда базировалось на авторитете отца: именно он говорил ему, что делать, что думать, кого ненавидеть, с кем дружить и на кого в случае чего рассчитывать (только на себя одного, если Драко правильно его понял). Он запрещал Нарциссе выражать нежные чувства к сыну, чересчур опекать его, слишком сильно заботиться — по его словам, Драко это могло навредить, сделать его «мягким». И сейчас он не знал, на самом ли деле его мать просто следовала инструкциям своего мужа, спрятав глубокую материнскую любовь куда-нибудь подальше, или же её отстранённость и холодность никогда не были маскировкой чувств? Да, Нарцисса взяла с Северуса Непреложный Обет, чтобы он защитил Драко. Да, она соврала о смерти Поттера — вроде как, ради него. Но, если подумать, он тоже заступался за мать и отца, он пытался спасти их, когда ему приказали принять метку и убить Дамблдора. И он сделал это не из какой-то любви к ним. Он просто обязан был это сделать, вот и всё. Не то чтобы он в принципе мог позволить чему-то такому ничтожному, как нравственные устои, помешать защитить свою семью. Он не любил Люциуса, несмотря на то, что всё свободное время проводил именно с ним. Вряд ли он любил и мать. Он был им благодарен, у него было несколько приятных воспоминаний из детства о них, но любви как таковой — не было. Он вообще никого не любил, и никто не любил его. Ну и что? Он всю жизнь так жил. Драко скомкал по-прежнему пустой лист бумаги и отправил его в мусорную корзину — без сожалений, без раздражения, без затаённой печали. Уизли вернулась к учёбе и снова обитала у него за стенкой, но они почти не виделись со времён её выписки. Зато с навязчивой когтевранской старостой они слишком часто «случайно» (Драко всё ещё был уверен, что нет) встречались в башне. В этот раз Элоиза подкараулила его, когда он возвращался с занятий. — Привет! — сказала она, но её улыбка говорила что-то вроде: «к тебе или ко мне?». Драко вздохнул. — Олдридж, отвали. Этот разговор не отличался от множества, произошедших до него. Жаль, что им не заинтересовалась Лидия Дэнс: он бы без раздумий рассказал об этом её отцу-аврору; на Элоизу же у него не было таких рычагов давления, которые проветрили бы ей мозг. Он подошёл к двери в комнату и уже схватился за ручку в готовности назвать пароль, когда Элоиза сказала то, что не говорила до этого: — Слушай, ты же понимаешь, что я не рассчитываю на открытые отношения и на то, что мы будем за ручку ходить по коридорам? — она довольно поиграла бровями. Драко прошептал пароль и открыл дверь. — Олдридж. Отвали. — сказал он, прежде чем войти в гостиную. Уже внутри он подумал, что нужно было добавить небольшую лекцию про важность самоуважения, но он не был гриффиндорцем, чтобы пропагандировать подобную морализаторскую чушь. А ещё он подумал, что мог бы согласиться. Возможно, небольшая школьная интрижка, никого ни к чему не обязывающая, пришлась бы очень кстати для его расстроенной психики, особенно если бы Элоиза милосердно согласилась поменьше при нём болтать. А потом он подумал ещё немного и понял, что ничего не хочет. И никого.

───── ◉ ─────

Драко всю жизнь удивляло, с какой самоотдачей гриффиндорцы, пуффендуйцы и когтевранцы ненавидят слизеринцев, и наоборот. Дело было не в том, что они с Винсем и Грегом начали когда-то задирать золотое трио и отрабатывать на Долгопупсе лёгкие проклятия, и с обеих сторон обозначились группы поддержки: эта межфакультетная вражда корнями уходила гораздо глубже. Да, у ненависти во все времена были конкретные имена и лица, но в целом сами по себе противостояние, борьба, вражда и ненависть прививались искусственно: очки, кубок школы, ожесточённые квиддичные матчи и разные столы в Большом зале были тому орудием. Драко вовсе не считал плохой идеей распределять учеников на разные факультеты по стремлениям и умениям. Он считал плохой идеей в дальнейшем их стравливать (зачем нужно это противостояние, если и так очевидно, что Слизерин лучший?). А потом ставить им совмещённые уроки. Драко не удивился, когда перед совместными с Пуффендуем чарами Финч-Флетчли и Смит приблизились к его столу. Макмиллан нервно переминался с ноги на ногу, глядя на однокурсников и не решаясь подойти. — Посмотри-ка, — театрально протянул Джастин, тыкая пальцем в Драко, — кто-то снова впустил в школу Пожирателей смерти. Парни нависли над его столом, как два грифа над мертвечиной. Если они ждали, что от их близости Драко станет некомфортно, то они ошиблись. — Какого хрена ты явился сюда, Малфой? — выплюнул раздражённый Смит. Драко аккуратно поправил учебник так, чтобы он лежал строго на уголке стола, а затем поднял равнодушный взгляд на пуффендуйских придурков. — Захотел, — меланхолично ответил он. — Тебя должны были посадить в Азкабан, — не унимался Смит. — Ты преступник. Почему ты не отправился в тюрьму? — Не захотел, — пожал плечами Малфой. В кабинет вошли Паркинсон с Гринграсс, и пуффендуйцы, переглянувшись с ними, почему-то резко решили отойти от него. Напоследок Финч-Флетчли наклонился над его столом и шёпотом пообещал: — Ты здесь ненадолго. Малфой криво усмехнулся, глядя ему в глаза.