Год ненависти

Ни разу до этого Джинни не испытывала настолько сильную боль. Горело всё тело, жгло лёгкие, в глаза будто насыпали острое стеклянное крошево. Она не могла пошевелиться. Она не могла безболезненно вдохнуть. Она приоткрывала глаза и видела только кровавый туман. Даже пальцы на руках взрывались искрами чудовищной боли при малейшем движении. В промежутках между мучительным бодрствованием и спасительным забвением Джинни слышала голоса. Мадам Помфри меняла повязки и вливала ей в рот зелья, шепча слова утешения. Гарри ругался с Роном. Макгонагалл и Стебль переговаривались о каких-то растениях. Снова мадам Помфри выгоняла возмущающихся незнакомых мужчин из больничного крыла. Приходила Луна и рассказывала про нарглов. Приходил Невилл и говорил, что авроры ищут виновного, видимо зная, что Джинни в сознании и для неё это важно, просто она пока не в состоянии открыть глаза и ответить. Кто-то левитацией перекладывал её тело на кушетку, чтобы сменить на больничной койке пропитанные сукровицей простыни, и просил при этом немного потерпеть. Её казалось, что в этой агонии она провела как минимум месяц. Но когда однажды вечером Джинни смогла наконец разлепить саднящие веки и надтреснутым голосом попросить воды, она узнала, что идёт всего лишь четвёртый день её пребывания в палате. Ночью она не могла спать, потому что болела каждая часть её тела, и даже максимальная доза обезболивающего зелья не смогла её заглушить. Но она, к сожалению, сохраняла способность мыслить. Путём болезненных размышлений она пришла к катастрофической идее, что ей, вообще-то, было бы неплохо умереть. Взять и умереть — назло. Тогда бы рыдала мама, плакали друзья, отец бы поседел от горя, Перси бы вырвался из Германии, чтобы всем здесь навалять, Гарри бы дал пропитанное болью интервью для десятка газет, и все бы поняли, как сильно её любили, но почему-то при жизни не поняли и не простили. Это как посмертное признание художника, умершего в голоде, нищете и несчастье, на картину которого смотрят и плачут, и хотят купить её за столько денег, сколько этот художник при жизни не видел даже в чужих руках, не то что в своих собственных. Это было эгоистичное желание, продиктованное её обидой на всё то, что с ней случилось — Джинни это знала. Но она не могла об этом не думать. Ей хотелось сделать им больно своей смертью: на долю секунды ей даже стало приятно, что на них повиснет пожизненный груз вины за былое отношение к ней. А что до её жизни... ну, ей уже будет наплевать, верно? Утром стало немного легче (и вместе с этим — стыдно за свои мысли), и Джинни хотела ненадолго заснуть, но пришли авроры, чтобы взять у неё воспоминание о взорвавшемся конверте и допросить о том, что происходило с ней с утра в день происшествия. Джинни была вынуждена рассказать о выходке старост, и один из авроров, на вид самый серьёзный, почему-то заметно напрягся. Джинни показалось, что она видела его в компании Нарциссы Малфой, но не была в этом уверена. На следующий день ей сообщили, что девушки-старосты были проверены и оказались невиновны. Скорее всего, конверт вообще не принадлежал нынешним ученикам школы. Макгонагалл и профессор Стебль рассказали Джинни, что на неё высыпался порошок из двух ингредиентов: первым совершенно точно был высушенный гной бубонтюберов, а вот второй они не смогли распознать, как ни пытались — вещество быстро испарилось из её ран. Очевидно, что приславший конверт волшебник неплохо разбирался в травологии, выходящей далеко за школьную программу. Новости Джинни не обрадовали, не утешили и не обнадёжили, но она быстро восстанавливалась и приходила в себя. Фокс-Питт принёс ей учебники и список работ, и Уизли медленно, но верно делала все задания, не требующие практики. Долгая концентрация на задачах, письме или даже каких-либо мыслях стремительно отбирала у Джинни силы, и под бинтами начинали жечь и чесаться незажившие пока раны — в таких случаях она пила обезболивающее зелье и проваливалась в беспокойный сон. Проснувшись однажды, она обнаружила у своей постели Гарри. Они посмотрели друг на друга, но оба быстро отвели взгляд. Поттер потянулся к ладони Джинни, но вовремя отдёрнул свою руку, когда заметил, что обе её кисти перемотаны бинтами. Будто до этого он на неё не смотрел... — Иногда я их снимаю и даже могу держать в руках перо. Просто ещё не зажило до конца, а под повязкой целебная мазь, — сказала Джинни, пытаясь хоть с чего-нибудь начать диалог. Поттер почему-то виновато кивнул. А потом резко встал со стула и вылетел из палаты. Джинни остро хотелось заплакать. Выреветь это изнутри, вытравить и забыть этот груз вины за то, что она не чувствует к нему то, что чувствует к ней он. Ей хотелось заплакать. Но она не могла. На седьмой день больничного Джинни чувствовала себя вполне сносно, хотя признавала, что ещё слишком слаба для выписки. У неё начали отходить корочки с самых мелких ранок, и под ними благодаря зельям мадам Помфри оказывалась совершенно чистая кожа без шрамов. Если повезёт, то ещё через неделю ничто не будет напоминать ей о том злосчастном конверте, и можно не переживать за своё лицо — до этого Джинни немного беспокоило, что она станет похожа на покойного Грюма. Приходил Рон и принёс ей несколько писем от родителей с пожеланиями скорейшего выздоровления. Приходила Луна и рассказала, что у Невилла сильно заболела бабушка, так что он был вынужден уехать к ней и на время перейти на домашнее обучение. Джинни расстроила эта новость — было жаль Невилла и его бабушку, а ещё было жаль, что у неё в замке стало на одного друга меньше. Иногда заглядывал Патси в своих гигантских толстовках с вышивками, чтобы забрать у неё готовые задания, принести список новых и отвратительно (но смешно) о чём-нибудь пошутить. Раны начинали сходить с тела Джинни, зелья ей приносили всё реже, и в конце концов спустя две недели ей разрешили покинуть больничное крыло. Она чувствовала себя сносно. В ожидании последнего зелья и снятия последних мелких повязок с лица, переодетая в школьную мантию Джинни сидела на заправленной постели. За окном шёл самый настоящий снег. Пришла целительница и стала сокрушаться о проделках погоды, попутно обрабатывая уже знакомым дурнопахнущим настоем корочки на лице девушки. Мадам Помфри бережно повернула голову своей пациентки к окну, чтобы получить доступ к ране возле уха. Джинни наткнулась взглядом на едва различимую сквозь падающие хлопья фигуру в чёрном. Покрытый слоем снега Драко Малфой стоял на улице, задрав голову вверх. Целительница закончила с её лицом, подала ей пузырёк с зельем, и Джинни быстро, чтобы не стошнило от мерзкого вкуса, опрокинула его содержимое в себя, запивая стаканом воды. Она снова взглянула на странного слизеринца, а тот так и стоял, глядя в снежное небо. Ей показалось, что она чувствует себя так, как выглядит сейчас он, и она отбросила от себя эту мысль — это было невозможно. Но ей остро захотелось тоже выйти на улицу, задрать вверх голову и стоять так, пока снег холодит лицо, и медленно затекает шея. И пусть бы время пронеслось мимо, будто пропущенное через хроноворот, и она очнулась бы уже какой-нибудь звездой квиддича с кучей наград, или успешным сотрудником Министерства, или известной писательницей женских романов, или исследователем неизвестной территории с множеством ранее не открытых волшебных существ, или любимой женой какого-нибудь классного парня, который спускает кучу денег на её хобби и настаивает на том, чтобы она не работала. И будущее её было бы счастливым и радостным, и ничто не напоминало бы в нём об этом искусственном одиночестве и том, что все её близкие оставили её по совершенно дурацкой причине. Сейчас ей было не очень. Она хотела бы продвинуться дальше, но не могла при этом пошевелиться. О чём на самом деле он думал, стоя вот так? Что у него в голове? Хотел ли ли он тоже сбросить с себя своё настоящее, как змея ставшую тесной старую кожу? И самый главный вопрос — какое ей до него дело?

───── ◉ ─────

После выписки наконец потянулись самые обычные учебные дни. С той лишь разницей, что Джинни больше не звали на гриффиндорские вечеринки. Их произошло по крайней мере две: день рождения Гермионы и выигрыш тренировочного матча по квиддичу у Когтеврана. После обеих на патрулировании коридоров от Фокс-Питта несло крепким алкоголем, но её сокурсник вполне неплохо держался. С исчезновением вечеринок, посиделок, невинных сплетен и даже походов в Хогсмид (вообще-то, они с Фокс-Питтом ходили туда, но исключительно в качестве ответственных старост, не отвлекаясь на развлечения) у Джинни появилось чудовищно много лишнего времени на учёбу. Она стала варить неплохие зелья, преуспела в трансфигурации, изначально была хороша в ЗОТИ и наконец всерьёз занялась ненавистной нумерологией. У неё даже начали получаться прорицания — совсем чуть-чуть: расплывчатые образы никак не складывались ни во что конкретное, но другие с её курса не могли и этого, поэтому Трелони была довольна её скудными успехами. Она не заговаривала ни с кем, кроме Патси, с которым они теперь сидели вместе на всех уроках. Она здоровалась с Луной в коридорах, но дальше тёплых взаимных приветствий их общение не шло. На неё презрительно поглядывали многие парни. На неё с отвращением косились девушки. Она умирала от скуки. Она сверх нормы нагрузила себя учёбой, чтобы чем-то занять свои дни. Она ненавидела всё то, что с ней происходит. С Малфоем они почти не пересекались. Она слышала, когда он входил в гостиную или ходил в душ, и просто не высовывалась в это время из своей комнаты. Он, судя по всему, поступал ровно так же. Он всё ещё ходил везде один, и за столом в Большом зале тоже сидел один с самого края, и ей почему-то была искренне интересна причина, по которой его дражайшие верные друзья больше не признают его. Она жалела, что за столом Гриффиндора куча народу, и у неё нет возможности занять себе одинокое местечко в самом дальнем конце. С ней, впрочем, и без этого никто не пытался заговорить за этим столом после отъезда Невилла. Джинни была удивлена, когда после очередного позднего патрулирования увидела Малфоя в общей гостиной развалившимся на маленьком диванчике с учебником в руках. Она молча прошла в свою комнату и закрыла дверь. Уизли сосредоточенно делала заданное на дом нумерологическое вычисление, но всё-таки прислушивалась к звукам из гостиной, желая узнать, когда оттуда свалит Малфой, чтобы спокойно сходить в душ, не натыкаясь лишний раз на него. Но он не уходил. Устав ждать, Джинни взяла полотенце и вышла из комнаты. Слизеринец всё ещё валялся на диване с учебником (уже другим), вперив в него сосредоточенный взгляд. Джинни рискнула: — Малфой, хватит торчать здесь, у тебя для этого есть своя комната. Змей даже не оторвался от книги. — Там стало холодно, — лениво пробормотал он. Она ничего не поняла. Он издевается? — Так наложи согревающее, — неуверенно предложила Джинни. — Оно не работает. Он перевернул страницу. Точно издевается. — С каких это пор? — С тех самых, как я пришёл и обнаружил, что кто-то разбил моё окно. Вот теперь он на неё посмотрел, видимо, чтобы доказать, что говорит правду. — А «Репаро» тебе на что? — удивилась Джинни. Малфой усмехнулся: — Если ты такая умная, то иди и используй его сама. Был ли в его словах какой-то подвох Джинни не знала. Ей казалось, что не было. Но зато определённо был вызов. Она подошла к его комнате, взглянув на него ещё раз, чтобы убедиться, что он не передумал насчёт её вторжения на его территорию. Он безразлично смотрел на неё, и она решила, что он не против. Джинни покрепче взяла палочку и открыла дверь. В комнате Малфоя гулял холодный октябрьский ветер. Мелкие осколки покрывали каждый участок пола и изумрудного цвета плед на кровати. Шторы были изрешечены и свисали рваными лохмотьями. Окно оказалось полностью разбито. Джинни несколько раз произнесла «Репаро», с удивлением обнаружив, что осколки будто... сопротивляются её заклинанию. Когда они зазвенели и задёргались на полу, она выскочила из комнаты, захлопнув дверь, и в ту же секунду послышалась дробь от стекла, врезающегося в дерево. — На окне какое-то проклятие, — в ужасе констатировала Джинни. Малфой отложил учебник. — Пять баллов Гриффиндору за догадливость, — он подумал о чём-то. — Но минус пять балов с Гриффиндора за тупость. — Я иду к Макгонагалл. Джинни сделала несколько размашистых шагов к двери, но Малфой спросил: — В два часа ночи, Уизли, серьёзно? Она остановилась. — Кошки по большей части ночные хищники, — сказала она первое, что пришло ей на ум. Малфой вздохнул: — Ладно, два балла Гриффиндору за ужасную попытку их старосты пошутить над своим деканом и директором. После того конверта Джинни не была уверена, что проклятие предназначалось слизеринцу. Возможно, кто-то просто перепутал их окна, и это на неё должно было обрушиться разбитое стекло. Ей стало не по себе, зачесалась гладкая белая кожа, совсем недавно покрытая страшными болезненными ранами. Где-то глубоко в своей голове она рассмеялась над тем, что когда-то посчитала, будто в Хогвартсе может быть безопасно. Уходя в душ, Джинни посмотрела на Малфоя: — Так уж и быть, сиди здесь. — Как великодушно с твоей стороны, даже не знаю, как я бы обошёлся без твоего благословения. Он взял отложенный учебник и стал искать страницу, на которой остановился. Джинни долго не могла уснуть, пытаясь (зачем-то) уловить хоть один звук от Малфоя из гостиной. Он, наверное, мог умереть, если бы был в комнате во время того, как разлетелись осколки. Конечно, сейчас он держал лицо — ведь не умер, да и не плакать же ему в конце концов. Она думала (зачем-то) о том, что кроме неё никто не знал, что Драко Малфой сегодня чуть не погиб. Не знали его друзья, умиротворённо храпящие сейчас в своих подземельях. Не знала его мать, где бы она ни находилась, — наверное, она его любила. Не знал отец, сидящий в Азкабане и, вероятно, горячо надеющийся, что его единственный наследник продолжит их блондинистый чистокровный род, явив магическому миру ещё одного засранца. Драко Малфой, — слизеринский змей, состоящий снаружи и внутри из одних только острых углов, — пару часов назад мог умереть. Но ничья жизнь от этого не изменилась. Рано утром Джинни разбудили голоса. Она наскоро оделась и вышла в гостиную, наткнувшись там на не заметивших её Макгонагалл и профессора ЗОТИ Аберфорта Дамблдора, с осторожностью заглядывающих в соседнюю комнату. Малфой в безупречном тёмно-сером костюме сидел на письменном столе. На его лице была изображена чудовищная скука. К нему с важным видом подошёл молодой аврор. — Мистер Малфой, — сказал он тоном человека, получающего наслаждение от своей работы, — как думаете, кто-нибудь мог желать вам зла? — Никто, — ответил Малфой совершенно серьёзно. — Меня все очень любят. Джинни чувствовала себя лишней, но в то же время знала, что ей нужно что-то сделать, как-то помочь. — Мисс Уизли, хорошо, что вы проснулись, — сказала Макгонагалл, обращая на неё внимание и прикрывая дверь. — Возьмите необходимые вещи и учебники, и покиньте комнаты. Думаю, вечером вам обоим уже можно будет вернуться. — Директор, — Джинни понизила голос, — это проклятие предназначалось мне? — Боюсь, нам пока совсем ничего не известно, — ответила Макгонагалл. В гостиную вошли мужчина и женщина в одинаковых плащах. Директриса поприветствовала их и обратилась к ним с Малфоем: — А теперь скорее уходите, не мешайте Министерству работать. Джинни хотела пойти к Гермионе и Гарри и расспросить их про проклятие, которое заставляет осколки стекла нападать на тебя, а ещё сопротивляться заклинаниям починки. Но она понимала, что у неё просто появился очередной предлог завести с ними диалог, к которому они изначально не предрасположены. Если бы они хотели вернуть былую дружбу, то приходили бы к ней в больничное крыло, когда она умирала там от боли. Или позже Гермиона пригласила бы её на свой день рождения. Или просто они подходили бы к ней в коридорах, как раньше, и заводили с ней дурацкие разговоры о школьной жизни. Но, видимо, они всё-таки не были настроены общаться с ней. А у неё, между прочим, тоже есть гордость — и даже тот факт, что она не умела переносить одиночество, не подтолкнул её в сторону гриффиндорской гостиной. Джинни пошла в библиотеку и просидела там за книгами до завтрака. Про похожее заклинание ничего не нашлось.

───── ◉ ─────

Завтрак был в самом разгаре, когда в Большой зал вошла Макгонагалл и встала за кафедру с совой. — Прошу минутку тишины, — и в зале стало тихо. — Вчера вечером произошёл один неприятный инцидент, виновника которого необходимо найти и наказать в соответствии с тяжестью совершённого им преступления, — в зал медленно вошли аврор и двое министерских сотрудников, всё ещё в плащах. — Поэтому я попрошу вас положить палочки рядом с собой на стол, чтобы мы могли просканировать их на предмет выпущенных из них заклинаний. Студенты зашевелились, вытаскивая из карманов и мантий палочки, переглядываясь и перешёптываясь. Когда копошение прекратилось, аврор и плащи медленно пошли по рядам столов. Они проверили даже палочки Малфоя и Джинни — либо на всякий случай, либо не желая дать понять другим, из-за кого в Хогвартс в очередной раз явились из Министерства. Один из плащей остановился у стола Пуффендуя за спиной одного из учеников и кивнул Макгонагалл. В зале зашептались, директор переглянулась с преподавателями. Досмотр закончился, и у остальных, очевидно, ничего не нашли. Макгонагалл посмотрела на пуффендуйца и разочарованно объявила: — Мистер Финч-Флетчли, вам придётся пройти с нами и ответить на наши вопросы. Директор первой вышла из зала под гомон учеников, за ней шёл аврор, а двое плащей выводили бледного Джастина под руки. Палочку у него сразу забрали. Джинни мельком взглянула на Малфоя: тот скользнул по парню знакомым равнодушным взглядом и продолжил есть. Вечером Джинни курсировала по коридорам вместе с Фокс-Питтом, который долго бросал на неё взгляды, которые давали ей повод считать, что он заинтересован в диалоге. Уже на ступенях в башне старост он наконец решился заговорить. — Ну и? Как ты относишься к тому, что Финч-Флетчли пытался убить Малфоя? Джинни решила поправить его: — Проклясть. — Убить проклятием, — а Патси решил поправить её. — Я слышал, что если бы он был в комнате в тот момент, когда окно разбилось, он бы точно умер, превратившись в решето. Кажется, на это и был расчёт. Джинни задумалась. Испытывает ли она облегчение от того, что гнев Джастина был направлен не на неё? Нет, кажется, в свете новой информации, не испытывает. Семикурсник Хогвартса совершенно серьёзно, осознавая свои действия и их последствия, пытался убить человека прямо в стенах школы. Её это напугало. По-настоящему напугало. — Суд оправдал Малфоя, какие к нему теперь могут быть претензии, кроме того, что он слизеринец и придурок? Джастин в полной жопе. И он это заслужил, — Джинни была зла, сама не зная на что именно. Скорее всего, на ситуацию в целом. Фокс-Питт хохотнул: — С Пуффендуя сняли пятьдесят очков. — И? — Джинни не верила, что это всё. — И отчислили Финч-Флетчли, разумеется, — добавил Патси. — И? — С каких это пор ты не в курсе последних новостей? Фокс-Питт был раздражён её неосведомлённостью, и её это неожиданно взбесило: — С тех пор, как я бросила великого Гарри Поттера и меня перестали вовлекать в светские беседы. Единственный мой источник информации — ты. — О. Точно, — Патси растерялся. — Извини. В общем, пятьдесят очков с Пуффендуя, отчисление Джастина, и — он где-то под арестом, ждёт суда. Говорят, что он может легко отделаться, потому что в конечном счёте Малфой не пострадал, а Джастин не пользовался тёмной магией. Кажется, это всё, что мне известно. Джинни вздохнула: — Прекрасно. Я думала, что здесь будет безопасно, хотя бы в этом году. Возле своей двери Патси сунул руки в карманы очередной широкой магловской толстовки. — Здесь безопасно. Для всех, кроме тебя и Малфоя. И, кстати, я не поддерживаю подобный режим, — признался он. Джинни усмехнулась: — Хочешь, чтобы опасно стало для всех? Всем по опасности, вперёд к риску и приключениям, — они улыбнулись друг другу. — Но вообще — спасибо. Фокс-Питт кивнул ей, и они разошлись по комнатам.

───── ◉ ─────

Следующие несколько недель прошли относительно спокойно. Статьи про Джинни и Гарри выходили всё реже, и девушка, как и обещала себе, даже не читала их. Старшекурсницы всё ещё шушукались по углам, корчили при виде неё недовольные лица, начинали что-то шептать друг другу на ухо, прикрывая рот ладонью и глядя при этом прямо на неё — с таким же успехом можно говорить все эти гадости вслух. Но на этом их негатив заканчивался, никто не переходил к насилию. Школа вовсю обсуждала недавний инцидент с Малфоем, но, судя по всему, у студентов было мало достоверной информации об этом, так что преступление Финч-Флетчли стало обрастать самыми разными слухами. Мелкий слизеринец с первого курса подошёл к Джинни в коридоре и спросил, как открыть Тайную комнату. Она сняла с него десять очков. Всю эту... агрессивно настроенную к ней школьную жизнь было достаточно легко игнорировать, ведь, по крайней мере, все эти две недели её не пытались убить. Джинни даже расслабилась и поверила, что всё плохое позади, и сейчас настали времена той самой хвалёной безопасности. Мысль о том, что создателя опасного конверта всё ещё не нашли она отправила на задворки сознания. За раздумьями о защищённости стенами школы она не сразу поверила своим глазам, когда наткнулась на фигуру в чёрной мантии, бессознательно лежащую на ступеньках в башне старост вниз лицом. — Малфой? — неуверенно позвала она. Разумеется, он не ответил. Не думала же она, что он здесь решил прилечь отдохнуть. Джинни с трудом, но как могла осторожно перевернула его и замерла: его лицо было залито кровью, нос был совершенно точно сломан, оба глаза заплыли. Она бросилась вниз, намереваясь привести мадам Помфри, но неожиданно передумала и вернулась, чтобы отлевитировать его тело в их гостиную. Устроив его на диванчике, она понеслась в больничное крыло. Она слышала, что Малфой чертовски хорош и безжалостен в дуэлях, и она не понимала, по какой причине он пропустил, кажется, вполне магловские грубые удары по лицу. За несколько часов безостановочных причитаний мадам Помфри вернула Малфою привычный заносчивый аристократичный вид. Только на носу остался небольшой зелёный синяк. Теперь он в измятой мантии и с переброшенным через плечо забрызганным кровью галстуком, с ногами в ботинках сидел на диване, сложив на груди руки и сверля взглядом пустую стену напротив. Джинни знала, что об этом случае целительница доложит Макгонагалл, и скоро здесь снова начнутся разбирательства. Она неуверенно приблизилась к нему и села на низенький журнальный столик. Она глубоко вздохнула, прежде чем тихо спросить: — Кто тебя избил? Он медленно оторвал взгляд от стены и посмотрел сверху вниз на Джинни. — Почему ты бросила золотого мальчика? — равнодушно парировал он. Ещё бы ему она не отвечала на этот вопрос... — Малфой, тебе не кажется, что это не твоё дело? — Ну а это, — он обвёл рукой своё лицо, — не твоё дело. Джинни снова вздохнула, но поняла, что этот засранец был прав. А потом она подумала, что может рассказать ему. Она заметила, что он вообще ни с кем не общается, поэтому не сможет извратить её слова и поделиться ими с кем-нибудь. В принципе, после всех этих статей и сплетен ей уже было всё равно. Поэтому она сказала: — Я бросила его, потому что он меня любил, а я его — нет. Я чувствовала себя ужасно, осознавая, что мне нечем ему ответить, и я понимала, что в какой-то мере обманываю его, лишаю чего-то важного. Я была влюблена в него всё своё детство, но детская влюблённость в одночасье бесследно прошла, не оставив после себя ничего. Я считаю его потрясающим парнем, — (на этих словах Малфой скривился), — и замечательным другом, и ещё храбрым волшебником. Я бы хотела дружить с ним всю жизнь до самой старости, и я бы хотела, чтобы он ещё встретил любовь и был счастлив с кем-нибудь. Но я его не люблю. И я... — она подбирала слова, — моя ошибка в том, что я решила прекратить эти отношения, не сразу как только поняла их односторонность, а лишь спустя многие безуспешные попытки это исправить. Правда всегда давалась Джинни легко. Было приятно немного открыться, даже жаль, что слушателем оказался слизеринец. — Не думал, что ты всё-таки решишь поделиться со мной этими соплями, Уизли, — его тон сочился ядом. Змей. — К сожалению, твой вопрос мне так и останется без ответа. Как она и подумала — слизеринец. Ну, она догадывалась, что так просто он не признается. — Я никому не расскажу про это, Малфой. Я просто хочу знать, чтобы держаться от этих людей подальше, — она, как могла, настаивала. — Ты и так держишься ото всех подальше. Или они от тебя? — он вопросительно поднял брови в плохо скрываемой насмешке. — Я не могу тебе рассказать, потому что не знаю. Меня, кажется, сначала оглушили со спины «Ступефаем», а потом, судя по всему, я упал лицом на чьё-то колено. Возможно, не раз, — он осторожно потрогал синяк на носу. Джинни подскочила со столика, задев рукой и опрокинув пустой пузырёк от какого-то зелья. — Что?! — она не сдержала ярости. Он продолжал, как ни в чём не бывало: — Ставлю на то, что это были гриффиндорцы. Так вот почему он не защищался. Джинни ужасно возмутила эта ситуация. — Я бы проголосовала за Слизерин. Нападать со спины — это подло, — предположила она. Малфой довольно кивнул: — Вот именно — подло, но не хитро. И я точно знаю, что сокурсники относятся ко мне достаточно лояльно. — Это поэтому они с тобой не общаются? — Джинни удивилась. Малфой провёл большим пальцем по нижней губе. — Нет, это потому что не общаться со мной важно для их блестящего будущего. Я подпорчу им репутацию. Минус одна тайна в жизни Джинни. Как она сразу не догадалась, что он намеренно ограждает друзей от своего общества? Это логично... Она подумала было, что такая жертвенность для него несвойственна, но потом поняла, что она вообще его не знает, чтобы рассуждать о подобном. После громкого стука к ним ворвалась Макгонагалл. — Мистер Малфой! Мадам Помфри сказала мне... Малфой закончил за неё: — Что я упал с лестницы. Директор удивилась. — Она совершенно точно сказала, что вас избили... — Да, — он кивнул, — коварные ступени на лестнице сломали мне нос. Не думал, что с лестницей должен разбираться директор. Джинни была в бешенстве и сверлила Малфоя взглядом — она считала, что он должен рассказать ей. Но она молчала, зная, что это действительно не её дело, чтобы настолько нагло вмешиваться. — Мистер Малфой, вы... уверены? — ещё раз уточнила Макгонагалл. Малфой кивнул. — Это точно была лестница, директор. Макгонагалл развернулась, чтобы уйти, но задержалась у двери и взглянула на слизеринца. — Если вдруг вспомните, что у ступеней было какое-то определённое лицо, вы знаете, где мой кабинет, — с этими словами она вышла, осторожно прикрывая за собой дверь. — Почему ты не рассказал ей? — набросилась на него Джинни. — Зачем? — удивился Малфой. — Чтобы их нашли и наказали, а потом своего шанса смогли попытать другие? Пока они не раскрыты, они будут об этом молчать. Стоит им получить наказание, как об этом тут же узнают все. — И что, тоже решат оглушить тебя со спины? — возмутилась Джинни. — Даже если нападут в открытую, я не смогу им ответить, — как будто немного нехотя признался он. — Министерство запретило мне использовать совершенно все опасные заклинания, если их не подразумевают программа и дуэльный клуб под руководством профессора. А опасные заклинания — почти все, в зависимости от применения. У меня испытательный срок. — раздражённо уточнил Малфой. — А если на тебя нападут не с целью унизить, а с целью убить? — спросила Джинни. — Мы в Хогвартсе, — констатировал слизеринец. — Предполагается, что здесь безопасно. Я действительно не могу использовать почти никакие заклинания ни при каких обстоятельствах. Джинни хмыкнула. Они двое имели все шансы доказать своей смертью, что здесь не безопасно. Что ж, Джинни нравилось оказываться правой, но, наверное, не всякой ценой. Они разошлись по комнатам.

───── ◉ ─────

На следующий день кто-то особенно внимательный разносил по школе слух, что бывшая Поттера в отместку за неудачные отношения хотела затащить в постель его злейшего врага (что со стороны этого врага было взаимно), но у Малфоя на неё конечно же не встал, поэтому Уизли пришлось бежать за помощью в больничное крыло. И ситуация была настолько безнадёжна, а сердобольная мадам Помфри так сильно пожалела студентов, что лично поднялась в башню старост, чтобы помочь двум голубкам решить их деликатную проблемку. При взгляде на Джинни ухмылялись парни и хихикали девушки. Кучерявый как новорождённый барашек когтевранец пригласил её в свою постель, пообещав сделать колдографии, чтобы она могла ещё лучше отомстить Поттеру. Джинни не знала, когда всё это кончится. Когда. Всё. Это. Кончится. На зельях у неё из учебника выпала записка, на которой было нацарапано одно короткое слово: «Шлюха!». Джинни начала разглядывать своих однокурсниц. На третьем круге разглядываний она решила, что записку могла подбросить любая из них. Она проигнорировала вопрос Слизнорта, и профессор снял с Гриффиндора пять очков. После этого она уткнулась в конспект и постаралась больше ни о чём не думать. На прорицании уже второй урок пытались гадать на чайной гуще. Джинни с Патси смотрели, как чаинки в его чашке медленно принимают форму толстой лисицы. У Джинни ничего не было — только бесформенная коричневая жижа. Как обычно. С шаром и картами у неё получалось лучше. Трелони пошла по рядам. Она заглянула в чашку Патси. — Мистер Фокс-Питт, сделайте себе прогноз, — попросила профессор. Он задумался. — Что-то хорошее? — О, ну конечно нет, — Трелони поправила свои огромные очки. — Совершенно точно ничего хорошего. Профессор взяла чашку Джинни. — Мисс Уизли, сделайте прогноз себе. Джинни удивилась: — Но у меня нет ни одного символа. Просто заварка. — Нет же, — запротестовала Трелони, — у вас здесь змея. В классе захихикали. Профессор поставила чашку на стол, и Джинни увидела, что на дне действительно свернулась маленькая чайная змейка. Прямо как на гербе Слизерина. — Ничего хорошего, — выдохнула Джинни. — Совершенно точно, — довольно согласилась Трелони.

───── ◉ ─────

Набрав в библиотеке для очередной мозговыносящей работы по нумерологии целую кучу книг, Джинни устроилась за письменным столом в гостиной. Она погрузилась в чтение и чуть не подпрыгнула от неожиданности в кресле в момент, когда в комнату влетел разъярённый Малфой. — Я, блядь, убью их всех! — прошипел он. Джинни резко развернулась к нему. — Кого? Он тупо смотрел на неё несколько секунд, прежде чем ответить: — Я же сказал — всех. Они помолчали. Джинни ждала продолжения неожиданной тирады, но к Малфою вернулось привычное равнодушное спокойствие, и он осторожно присел на диван. Джинни осенило: — О, ты услышал слух о том, что мы трахаемся? Кажется, он искренне удивился. — Чего? Джинни промазала. — Значит, нет... — Нет, подожди, что за слух? — не хотел отступать Малфой. — Слух о том, что мы с тобой трахаемся, — Джинни скрестила руки на груди. — Ты что, правда не слышал? — Какое упущение, да? — он откинул голову на спинку дивана и расстегнул пуговицу на пиджаке. — Но давай порадуемся, что хотя бы в чужих фантазиях у нас с тобой такая насыщенная личная жизнь. — Проблема в том, что она у нас друг с другом. — Херня, пока это не правда, — он посмотрел на неё. — Но для своего же блага держись от меня подальше. Уизли съязвила: — Ты такой заботливый, не хочешь перевестись на Пуффендуй? Они там тоже миленькие, а потом выясняется, что они хотели бы убить кого-то. Кстати, а кого хочешь убить ты? Малфой вздохнул. — Я же сказал — всех. Она не сдавалась: — Всех, кто?.. Малфой рывком достал из внутреннего кармана пиджака прямоугольную фотографию. — Всех, кто сделал это. Он бросил фото, и оно приземлилось на стол. Джинни посмотрела. Первым её порывом было расхохотаться, настолько это изображение было ненормальным. Но потом она поняла, что вообще-то это почти что обвинение. Малфой объяснил: — Фото размножено магией, но изначально, кажется, сделано магловским способом. Не думал, что они такое умеют. Джинни смотрела, как на статичном магловском фото Нарцисса Малфой страстно целует Волдеморта. Или он её: на этом фото оба они были похожи на дементоров, пытавшихся сожрать душу партнёра. Малфой запустил руку в до этого аккуратно уложенные волосы. — Эта херня на каждом этаже, в каждой книге в библиотеке, в каждой кабинке в туалете, на каждой трибуне на поле... Профессора пытаются избавиться, но... Джинни стало его жаль. Но только на секундочку. — Малфой, никто в это не поверит, — сказала она спокойно. Он издал короткий смешок. — Так же, как и в то, что у нас с тобой что-то было? Это провальная попытка меня утешить. Я вообще не знаю, зачем рассказал тебе. Хотя, ты и сама это всё увидишь. Он встал с дивана и ушёл к себе в комнату, хлопнув дверью. Джинни до конца дня так и не смогла сосредоточиться на нумерологии. С утра было собрание старостата. Макгонагалл начала с безобидной темы подготовки к балу в честь Хэллоуина. На Гермиону и Малфоя легла обязанность по украшению Большого зала к празднику, при этом они могут использовать при необходимости помощь других старост. Второй темой директор затронула распространение клевещущих (она так и сказала) фотографий — приоритетной задачей было выяснить их создателя, но и вовремя избавляться от появляющихся тут и там экземпляров было тоже важно — ни одно фото не должно было выйти за пределы школы и попасть в лапы к журналистам. Джинни как никто другой понимала, какую катастрофу могут раздуть газеты из одной крошечной новости. Даже неправдивой. Особенно неправдивой. Макгонагалл объявила, что совиная почта не будет работать какое-то время для студентов (письма в школу смогут приходить, но не уходить из неё), походы в Хогсмид отменяются, сообщения другими способами запрещены, как и запрещено в принципе покидать школу. Гленна Фэйрли тонко намекнула директору, что эти запреты ущемляют совершеннолетних студентов, на что Макгонагалл ответила, что запреты будут действовать до тех пор, пока не найдут создателя фото, так что в их же интересах заняться этим делом вплотную. Собрание закончилось, старосты начали расходиться. Джинни обернулась и увидела, как выходящего из кабинета Малфоя подкараулила Олдридж. Она не слышала, что спросила у него девушка, но не услышать, как отреагировал Малфой она уже не могла. — Ты, блядь, совсем ненормальная что ли?! У тебя какие-то проблемы с критическим мышлением? — прорычал слизеринец. Догнавшая их Гермиона не дала Малфою закончить: — Минус десять баллов со Слизерина за оскорбление старосты! — Грейнджер, ты идиотка, если считаешь, что меня волнуют какие-то там баллы, — огрызнулся Малфой. Олдридж снова что-то пробормотала, но, не дожидаясь развития скандала, Джинни уже ушла вперёд. Через несколько минут Малфой сам догнал её (видимо, скандал отменился), и она не могла не спросить: — Что ей было нужно? Он долго молчал, но потом сдался. — Она абсолютно серьёзно спросила меня, было ли между моей матерью и этим чудовищем нечто подобное. Ведь, по её словам, слухи и фото не берутся из воздуха, — Малфой от злости разве что зубами не скрипел. — Отчасти она права, из воздуха слухи не берутся, — сказала Джинни и заработала полный презрения малфоевский взгляд. — Но ведь он жил в вашем доме, вот и причина. Незачем было извращать это ещё дальше. — Снова ты пытаешься меня утешить, а ведь мне это даже не нужно. Малфой ушёл вперёд по коридору. Но они разговаривали достаточно долго и мирно, чтобы остаться незамеченными, и сейчас Джинни ловила на себе взгляды: заинтересованные и взгляды нескрываемого отвращения.

───── ◉ ─────

В Большом зале к Джинни подсела Гермиона — Рона и Гарри не было на обеде. Несколько раз они переглянулись, но до сих пор ничего друг другу не сказали. Джинни подбирала в голове слова, но нужной для возможного диалога фразы всё не находилось. Быть может: «Жаль, что ты не пригласила меня на свой день рождения, я бы там напилась и расплакалась, и всем бы меня стало жалко». Или: «Очень мило с вашей стороны меня игнорировать, особенно с твоей». Или: «Я думала, что мы подруги, и моё решение расстаться с другим твоим другом не повлияет на наши с тобой отношения». Или ещё: «Я чувствую себя уязвимой и ничтожной, потому что меня ненавидит почти вся школа, и сейчас нахождение здесь похоже на моральную пытку, и даже при Кэрроу было лучше». Ни одна из этих фраз не подходила. Хотя, вообще-то, подходили все... Сова сбросила на стол перед Джинни пачку писем — восемь штук от незнакомых людей или неподписанных, и одно от Невилла. Письмо Невилла она убрала в карман, остальные сразу уничтожила. Теперь она будет делать так всегда. Напротив них сидели Лаванда и Парвати (Джинни была готова поспорить, что они с похмелья, как и в целом три старших курса Гриффиндора), которые шептались, улыбались и смотрели на Джинни. Она знала, что переглядками дело не кончится, и оказалась права. — Джинни, ты уже видела его Тёмную метку? — спросила Лаванда, понизив до шёпота голос. Не трудно было догадаться, о ком шла речь. Рядом с ней замерла Гермиона, Джинни прикрыла глаза. Быть может, это нормальный вопрос? Они ведь с Малфоем живут рядом и всё такое... Она решила рискнуть по-хорошему: — Конечно нет. — Он что, не раздевается до конца? Или вы делаете это только в темноте? — удивилась Парвати и тут же смутилась от своего вопроса. Джинни злобно вздохнула. Гермиона ударила ладонью по столу и взорвалась: — Вы совсем ненормальные, если считаете, что у Джинни с ним могло что-то быть! На них оглянулись несколько человек, в том числе и с соседних столов. В зале стало заметно тише — народ ждал продолжения конфликта и не хотел пропустить ни словечка. Гермиона успокоилась и занялась содержимым тарелки. Джинни переглядывалась с Браун и Патил. Лаванда накрутила прядь волос на палец и улыбнулась ей. — Я слышала, что он не любит, когда трогают его волосы. Имей в виду, на всякий случай, — невинно сообщила она. Лаванда отпила из своего кубка, а затем подняла руки вверх, когда на неё злобно уставилась Гермиона. Джинни посмотрела на слизеринский стол. Малфой, — строгий чёрный костюм, белые волосы, идеально прямая осанка, совершенно нечитаемое лицо, — как обычно сидел с краю в полном одиночестве, но не выглядел из-за этого расстроенным. Хотела бы она реагировать на эту всеобщую враждебность так же, как он. Ей стало интересно, что было бы, если бы в следующий раз она села к нему? Не для подтверждения слухов, разумеется, а просто чтобы... перестать быть одной? Бороться бок о бок с Малфоем против одиночества, мерзких сплетен и школьной агрессии. Как только Джинни подумала об этом, то сразу решила, что на фоне стресса у неё начались проблемы с головой. К тому же, он скорее отправит её к соплохвосту, чем станет терпеть её компанию рядом. Даже при условии, что другой у него не предвидится.

───── ◉ ─────

На зельеварении была практика, и Джинни трудилась над эйфорийным эликсиром. Это было достаточно сложное в приготовлении зелье, и по привычному спокойствию Слизнорта можно было сделать вывод, что он не ждал ни от кого идеального результата. Рядом с ней выругался Патси, уколовшись иглой дикобраза; в это же время из его котла вывалилась какая-то розовая желеобразная масса, смачно шлёпнувшись на пол. Фокс-Питт подпихнул её мыском ботинка под стол, демонстративно оглядываясь по сторонам и насвистывая какую-то мелодию. Он не стал начинать заново, вместо этого присоединившись к попыткам Джинни приготовить эликсир. В конце урока профессор прошёлся по рядам столов, осматривая результаты студентов. — Этим вы мучительно убьёте себя, мисс Дэнс, — сказал он, заглядывая в котёл слизеринки. — Мистер Гесс, неплохо, но вы добавили мало настойки горькой полыни. Затем он остановился возле их с Патси котла с ароматной жёлтой жидкостью. — Что ж, это правильный эликсир, сваренный строго по рецепту. Не лучший, что я видел, но правильный. Можете его попробовать. Слизнорт наполнил два пузырька и протянул их Джинни и Патси. На них во все глаза смотрели любопытные сокурсники, зелья которых, очевидно, не удались. Они выпили. Через несколько секунд Фокс-Питт ухватил не успевшего увернуться Слизнорта за нос, а затем, безумно улыбаясь, заголосил: — Жемчууужными слезааами плакал фееееникс, когда дракоооон украаал его невееееесту! — Превосходно, десять очков Гриффиндору, — перекрикивая Патси констатировал профессор, потирая нос. — И Вертивжииииик кружииииться разучиииился — любиииимой обречёёёён он был замёёёёрзнуть... Фокс-Питт всё ещё пел, пытаясь дёрнуть за нос визжащих и разбегающихся от него слизеринок; Лидия дала парню звонкую пощёчину, но она не привела его в чувства, раззадорив ещё больше. Студенты начали вываливаться из кабинета вместе с орущим песню Фокс-Питтом. Звуки чужого веселья удалялись. Джинни ещё раз заглянула в котёл. — Профессор? — спросила она, совершенно ничего не понимая. — Мисс Уизли? — Слизнорт отвлёкся от каких-то записей. — Если эликсир сварен верно, то почему я ничего не чувствую? Должно быть весело, разве нет? — Вы не хотите петь и дёргать людей за нос? — удивился Слизнорт. — Нет. — И у вас нет приподнятого настроения? — Никакого, — подтвердила она. Слизнорт подошёл к котлу, ещё раз взглянув на содержимое. Затем он посмотрел на неё. — Эйфорийный эликсир сложно приготовить, но в целом это простое зелье, которому можно сопротивляться. — Но я ему не сопротивлялась, — запротестовала Джинни. — Вы — нет, но ваше подсознание, вероятно, решило, что у вас нет права на радость, — слегка виновато проговорил профессор. — Ясно. — сдалась девушка. После зелий Джинни умывалась ледяной водой. У неё покраснело лицо и стало щипать руки. Несколько раз ей казалось, что за ней следят, но ей не хотелось отвлекаться от своего занятия. Когда она закрыла воду, то всё-таки увидела в зеркале сидящую на подоконнике полупрозрачную фигуру в очках. — Миртл, ты перепутала туалеты, — раздражённо объявила Джинни. Миртл не успела ей ничего ответить: в туалет вошла симпатичная незнакомая брюнетка в слизеринской мантии. — Ты Джинни Уизли? — спросила она сразу, как увидела её. Какой глупый вопрос. После всех этих статей даже последняя собака магического мира знает, как выглядит девушка, бросившая Гарри Поттера. Джинни вздохнула — вместо ответа. Брюнетка на её молчание никак не отреагировала. — Я Астория Гринграсс, — назвалась слизеринка. — Расскажи мне, по какой причине ты рассталась с Гарри Поттером? Вот так официоз — «по какой причине», вау. Ещё одна чистокровная заносчивая жопа. Джинни почему-то представила её рядом с Малфоем — идеальная пара высокомерных аристократов. Астория, конечно, хотя бы пыталась быть вежливой, но почему никто не спрашивает, как вызвать Патронус, как мощно взорвать что-нибудь с помощью «Редукто», как удержаться на метле в ужасную непогоду... почему никто не спрашивает, как у неё дела, что она чувствует после двухнедельного больничного из-за проклятого конверта, чем займётся после выпуска, хочет ли она завести кошек... да что угодно — в мире так много подходящих вопросов, чтобы хотя бы начать издалека. Джинни ещё раз посмотрела на свою собеседницу. Астория ждала ответа. — Мы расстались, потому что я любила его как друга, и у меня никак не получалось полюбить его как парня, — ответила всё-таки Джинни, решив быть краткой. — Он тебя не обижал? — неожиданно спросила Астория. Уизли показалось, что она не совсем поняла вопрос. — Что? В каком смысле? Астория пожала плечами. — Ну, он всё-таки войну прошёл, видел много всего... нехорошего. Может, он озлобился, стал... жестоким? — Нет, ничего подобного, — заверила её Джинни. — Он добрый, чуткий, замечательный, всегда придёт на помощь, поддержит в трудную минуту. Гарри хороший — всегда таким был и будет. Ей было важно, чтобы она это поняла на случай, если она вынюхивает эту информацию для продажи в газету. Не хватало ещё, чтобы статьи начали обвинять Гарри в какой-нибудь бытовой тирании. Астория кивнула. — Значит, причина банальна, а газеты врут? — Да, — согласилась Джинни. — Хорошо. Гринграсс собралась уходить, взявшись за ручку. — Зачем ты спрашивала? — бросила ей вдогонку Джинни. Астория обернулась и неуверенно пожала плечами. — Меня попросили, — только и сказала она. Слизеринка ушла. Миртл подлетела к Джинни. — О тебе ходят мерзкие слухи, какая жалость, — печально объявил призрак. — Но ты всегда можешь прийти и поплакать здесь вместе со мной. Джинни покачала головой. — Я не умею плакать. — Он тоже сначала не мог, а потом у него получилось. Правда, ему почему-то не стало легче. — О ком ты говоришь? — не поняла Джинни. — О твоём Драко Малфое, конечно же. Ему было тааааак больно! Плакса Миртл нырнула и исчезла в каменном полу, прежде чем Джинни успела задать ей очередной вопрос. Она обхватила себя ледяными руками. Она не умела переносить одиночество — она росла в доме с кучей рыжеволосого позитивного народа, который вечно нарушал личные границы (по причине того, что ничего о них не слышал и знать не хотел), лез обниматься, давал толковые советы, толкал к приключениям, неприятностям, устраивал тёплые ужины в кругу счастливой большой семьи. В Хогвартсе у неё по-прежнему были братья, друзья, вечеринки, квиддич. Затем был Орден, где все поддерживали друг друга как могли. Сейчас она была одна. И ей было от этого почти физически плохо. Через несколько дней возобновила работу в обе стороны почта и разрешили походы в Хогсмид — нашлась создательница провокационного фото поцелуя Нарциссы и Волдеморта.